12. — С чистого листа.

      В звенящей тишине утренней неги торонтовской квартиры раздался странный звук: тихий хлопок отразился от стен и тут же погас, не потревожив дом.              Голова повернулась, однако взгляд так и не нашёл отличий: интерьер остался таким же, каким и отпечатался в памяти; и даже сотня других мыслей не могла вытеснить образ родного угла за месяц разлуки. Нетронутые шторы, скатерть на столе, гирлянда, обмотанная по ручкам гарнитура, возвращали её в прошлое самым приятным и вместе с тем удушающим воспоминанием. Хуже равнодушия этого места к её отсутствию, наверное, было только логичное осознание, что оно больше никогда не станет её домом.              Едва слышимой поступью ноги довели её до спальни. На незаправленной кровати в полном хаосе разбросаны бумаги. Подойдя к койке, она осторожно взяла одну из них, наиболее смятую, и, расправив лёгким тянущим движением, без особой надежды начала читать. С каждой новой строчкой текст утешал всё меньше и меньше; стоило карим глазам дойти до слова «обвинения», как сердце в привычном страхе сжало рёбра, точно предостерегая от дальнейших действий.              Странница тихо вздохнула и положила документ на законное место.       Она коснулась полки, прижала пальцы к её краю и осторожно провела вперёд. Костюм беззвучно поддался порыву и, наткнувшись на пустоту, её обладатель равнодушно развернул ладонь на себя. На вибраниуме остался едва заметный след от пыли – вполне дотошное замечание, насколько долго дом опустошён её нудными напоминаниями убраться.              Она мысленно укорила себя, прежде чем вновь огляделась. Сквозь приоткрытую штору в комнату поступал тонкий луч света, обводя мягким прозрачным контуром летящие пылинки. Приглушённого утренним туманом солнца хватило вдоволь для того, чтобы увидеть всё необходимое.              Согласуя свои сборы с неписаным правилом, девушка села на корточки и одним лёгким движением открыла один из ящиков шкафа. Цепкий взгляд сразу же выудил из кучи одежды нужные ткани и фасоны. Мгновение колебания в его компании сменилось лёгким наклоном головы вбок; лишь затем Странница мотнула плечами, переместившись за долю секунды в другой конец спальни. Руки со знанием дела нашли под кроватью спортивную сумку, и тогда тело вновь нашло свои очертания подле большого шкафа, холодным расчётом бросило на стол несчастное до глубины души пристанище для всего нужного и стало осторожно складывать в него отголоски прошлой жизни.              Эбби знала наверняка: ни в одной даже самой большой сумке мира не найдётся места для того, что ей действительно было нужно. Мысль о вынужденном отступлении до сих пор казалась абстрактной и глупой, что заставило её тысячу раз перепроверить список: а точно ли она нуждалась в синем свитере? Первое, что ей удалось вспомнить, – эмоции мисс Хрежен от яркости цвета и бесформенности лекала, которыми она поделилась словесно при всём потоке первокурсников. Возникновение в голове этой сварливой женщины вогнало Странницу в нешуточное смятение: девушка могла бы ассоциировать вещи с чем-то более приятным в такой непростой период времени...              Без единого чувства в жестах она положила свитер обратно, отдавая предпочтение суровой «Ариции».              Такую же участь претерпела и другая одежда: из двадцати двух вещей в списке нужными оказались три. Тоска пробрала сердце Эбби, стоило собранным вещам едва-едва закрыть собой дно сумки: достойными, по её мнению, оказались только брендовая кофта и невзрачные штаны с принтом ярко-жёлтого миньона возле кармана. Не хотелось возвращаться к мысли, что оба предмета гардероба были подарками её дорогой подруги.              Осознав, что собирать в этой комнате нечего, девушка закрыла ящик и, подхватив сумку, телепортировалась обратно на кухню. Пальцы провели по ключице, набирая комбинацию на сенсорной панели, прежде чем маска, издав едва слышный гудёж, пропала где-то в районе шеи, обнажая лицо Абени. На щеках, губах, глазах – впрочем, на всём, по чему люди привыкли считывать настроение друг друга, – не застыло ничего схожего с печалью или нарастающей злобой. Каждая эмоция сталкивалась с утомлением, которое можно было списать на бессонную ночь или выматывающее влияние Эн-Сэй – непокорной чужой прихоти женщины, исполняющей роль путеводной звезды во всевозможных практиках самоконтроля и заземления; Шури, кажется, сама понимала, какой приговор подписала Страннице, однако каждое утро с ехидной улыбкой напоминала о сеансах.              Сбежать от гнёта самокопания в совершенно иное самокопание Эбби едва ли считала достойным поступком, но всё равно позволила себе глубоко вдохнуть спёртый сухой воздух, незначительно облегчив мысленные терзания. Запах свежей хвои наполнил лёгкие, вынудив задержаться кислороду чуть дольше, чем того требовала ситуация.              В тот же момент тихий звон металла напомнил о реальности момента и безнадёжности положения. Подняв подбородок, девушка осторожно и плавно развернула ладони, пустые и беззащитные, и лишь затем повернула голову в сторону звука. Боковое зрение умело приметило гладкий белый отблеск, коснувшийся оружия.              — Терри, опусти нож, — промолвила она негромко, боясь напугать парня, и прикрыла глаза.              Атаки не последовало. Хозяин квартиры так и продолжил стоять бездвижным стражником, занеся лезвие в готовности обороняться.              — Терри, прошу, положи чёртов нож туда, где лежал.              В голосе проскочила сталь, и Блейк, остановив секундное помешательство, сделал шаг в сторону. Кухонная утварь, брошенная парнем в ящик столешницы, с громыханием встретилась с вилками и ложками.              — Ты должна быть в тюрьме, — медленно и безрадостно озвучил он очевидное. — Что ты здесь забыла?              Эбби повернулась полностью, встречаясь взглядом с брюнетом. В лице Терриена что-то поменялось: мимолётное неверие вкупе с болезненной тоской отразилось на нём неоднозначной эмоцией. Девушка быстро проанализировала его внешний вид – такой же, как был раньше – и, вспомнив про кучу бюрократии на кровати, равнодушно уставилась на его голую руку. Невозможно было не заметить след окисления от носимого кольца – бледно-зелёная полоса на среднем пальце повторяла форму песочных часов. Осознание кольнуло немым укором, прежде чем Странница без энтузиазма бросила сумку на обеденный стол.              — Мне нужно забрать некоторые вещи. Только и всего, — ответила она, стараясь сохранять спокойствие в дрожащем голосе. Блейк отвернулся, точно встретивший пощёчину, и тяжёлыми шагами двинулся к холодильнику. Эбби напрягло молчание, поэтому она, не зная, что делать, добавила: — Ты… не хочешь поговорить?              Парень с грохотом закрыл дверцу, совсем скоро найдя желаемое.              — А что, хочешь оправдаться?              Быстрое движение узкой частью бутылки по краю стола, и железная крышка с тихим взрывом отлетает в руку Терриена. Пиво запузырилось почти привлекательно, и он без раздумий припал к горлышку, делая несколько больших глотков. Взгляд, проницательный и гневный, так и остался на Эбби. Ей стало не по себе.              — Или, может, объясниться, как так вышло? — продолжал он едко, вытерев манжетой кофты горькую пену с губ. — Что ты террористка, что ты воровала триллионы забавы ради? — дно бутылки громко стукнуло о стол. Эбби поняла: он злится; и поэтому, отведя взор на стену, отошла за стул, словно тот каким-то магическим способом мог спасти её от ярости любимого. — Что ты взламывала мировые компании и собирала не пойми где хреново оружие, которым мочила людей!? О чём из всего этого ты хочешь поговорить!?              Мурисье бесшумно вздохнула, чувствуя, как медленно тревога отгоняет кровь с щёк, а сердце ускоряет удары. Страшен был не гнев парня, чьё мировоззрение не находило приемлемым лишение кого-то жизни, а невозможность ответить на его мысли. Она прекрасно понимала, кем стала, и поэтому, несмотря на боль, приносимую его словами, с каждым тезисом мысленно соглашалась. Парировать всё равно было нечем, а гордость ей удалось потушить ещё при первой встрече с Зимним Солдатом.              — А теперь я ещё и, оказывается, подельник, — добавил Блейк, всплеснув руками. — Ничего, мать твою, не знавший.              — То, что я делала, только моя ответственность, и она никого не касается. — Эбби нашла смелость поднять взгляд в глаза парня; и тут же обожглась, осознав, что ничего родного в их голубизне не видит. — Я не хочу распинаться перед тобой виной и чувством долга за те поступки. Ты не поверишь мне, потому что злишься. Мне правда жаль, что тебя затаскали без причины.              Мурисье чувствовала, как медленно и её захлёстывает несдержанность. Блейк сам часто ошибался, однако девушка никогда не позволяла себе строить догадки раньше, чем он объяснялся. Быть может, это являлось бесспорным равнодушием? Она поджала губы. Даже любимый человек, чудилось, не стал бы проникаться хоть крупицей понимания; и о поддержке тут речи идти не могло.              Терриен на мгновение замер.              — Не верю. Ни единому слову не верю, лживая сука, — прошипел он, и ладони шумным ударом обрушились о стол. От вибрации древесины сахарница задребезжала. — Вот так теперь выглядит добродетель? Просто объясни: зачем!? Зачем ты это творила!?              Самообладание закончилось ровно в той точке, где начиналось осознание, что спокойную речь Блейк просто не услышит. Досадно вздохнув, Эбби схватила спинку стула, развернула быстро и точным ударом ноги телепортировала его подле парня. Полы издали душераздирающий скрип, но даже этот противный звук не шёл в сравнение с тем, какое безумие разворачивалось в голове у девушки.              — Повторяю: я не стану распинаться, пока ты на меня кричишь! — сказала она громко, и костюм её мигнул голубым свечением, когда фигура оказалась в другом конце кухни, у окна. Нервное движение выбило из косы прядь, упавшую ей на лицо тёмной полосой отчаяния. — Ты видишь это так, как наплели тебе ФБР, и ни секунды не горишь желанием допустить другую мысль. Хочешь покопаться в моей мотивации? Прижми задницу к стулу и выслушай спокойно!              Парень, удивлённый такой реакцией, сомкнул губы и отрешённо посмотрел на стул, оказавшийся возле него таким странным образом. Несколько тяжёлых вдохов понадобилось Блейку, чтобы усмирить поток эмоций и послушно сесть за стол. Упав щекой на ладонь, он прикрыл лицо волосами и придвинул бутылку. Вид его приобрёл настоящее несчастье: брови опустились, а от мимических морщинок под глазами образовались усталые тени. ИГНОРИРУЙТЕ ЭТУ СТРОКУ, РАБОТА ТОЛЬКО НА ФИКБУКЕ; ВЗАХЛЕБ ВОРУЕТ МОИ РАБОТЫ              Переборов щемящую боль под рёбрами, Эбби поправила носком задравшийся угол коврика и отвернулась к шкафу, где хранилась красивая посуда, сыпучие ингредиенты и некоторые безделушки вроде фигурок и маслёнок, которыми никто никогда не пользовался. Лоб сам собой прислонился к холодному стеклу дверцы, не найдя в смене температуры ничего утешительного. Тысяча сожалений пронеслись в сознании; наверное, нестандартная ситуация требовала молчаливого ухода, нежели попытку примирения.              Проведя по сухим – непростительно сухим – глазам ребром ладони, Мурисье отстранилась от мебели и потянула за ручку, оглядывая полки без былого энтузиазма. Где-то на периферии реальности новым осуждением встретилось дно пивной бутылки с древесиной. Раньше Терриен пил редко, одёргивая себя в моменты импульса или горя; она вновь подумала, каким же дерьмовым человеком сделала её жизнь, как дерьмово последствия коснулись любимого, и пальцы сами собой впились в пластиковую ручку острым непринятием. Чужая боль переносилась хуже своей.              Стул издал очередной скрип, даруя ей попытку вернуть всё на свои места. Как раньше.              Мысль о том, что что-то может быть как раньше, заставила её вздрогнуть.              — Дальше что? Тяжёлое детство? — прозвучало совершенно равнодушно. Пауза затянулась на несколько глотков алкоголя, пока Эбби, борясь с дрожью в пальцах, наконец не взяла в руку пакет риса. — У других что, родители никогда не умирали?              Шорох упаковки утих. Девушка повернулась к Блейку, посылая тому безутешно тяжёлый взгляд.              — А ты проницателен как никогда, — с нескрываемым сарказмом ответила она.              Открытая упаковка крупы со звонким плюхом вернулась на место, и скрип закрывающейся дверцы показался Мурисье последним вещанием прошлых забот. Парень, увлечённый отведением взгляда в окно, за которым, точно издеваясь над настроением домочадцев, разгоралось погожее утро, не заметил, как девушка сжала в руках крошечную пробирку. Игнорируя угрызения совести, Эбби осторожно опустила пальцы и прислонила их к бедру, проведя едва заметно выученную комбинацию. Датчики на ноге мигнули, и несколько сотен тысяч долларов, подаренных Виклундом, испарились в небытие.               — Забудь все сентиментальные сказки об аварии, которыми я прикрывалась раньше. Не было там никакой скользкой дороги, их убили те же мудаки, прессовавшие Капитана Америка в своё время. Просто… Просто за то, что папа работал в ЩИТЕ – тебе же и про него, и про место его работы много гадостей рассказали, я права? — продолжала темноволосая, припав плечом к ближайшей стене, и без паузы на ответ заговорила. — Он был геодезистом, не агентом, не кем-либо другим, способным перейти дорогу важным людям. Мама с ними вообще никак не была связана! Думаешь, любой другой на моём месте проникся бы скудным «нельзя всех под одну гребёнку» и позволил бродить убийцам безнаказанными?              — И поэтому ты решила стать такой же?              Именно на этой провокации Эбби отвела глаза в сторону и беспомощно хлопнула руками по бёдрам, чувствуя, как на языке скапливается горечь неприятной для неё правды. Пришлось долго молчать, глядя в одну точку, чтобы хоть как-то сформулировать мысли.              — Хотя бы потому, что я понимаю, как работает в головах недалёких промывка идеологией, — парировала она, хотя сама уже слабо верила в то, что хочет защищаться. — Я пыталась быть милосердной, ни к чему хорошему моя доброта не привела. Не сделай это я, Мстители и… чёрта с два, называй кого хочешь; эта зараза проросла бы везде.              Блейк громко вздохнул, зарываясь пальцами в волосы. Привыкшая только к худшим исходам, Эбби опасливо наблюдала, как на лице парня меняются эмоции. В них было всё: боль, обида, неприязнь, разочарование… места не оказалось только самому желанному чувству – любви – и её отсутствие било по девушке сильнее, чем оскорбительные слова.              — Ловко ты перекручиваешь стрелки на себя, — сказал Терриен нарочито медленно, поёжившись от всего пережитого. — А чего сразу у всех работу не забрала? Для контртеррора у нас есть распоряжения стран.              Хотя, думала Мурисье, его реплики тоже способны ударить по больному; она и раньше не спешила выяснять с ним уровень правоты, ведь у брюнета на её аргумент находилось с десяток посильнее, апеллируя которыми, тот не особо фильтровал вежливость беседы. Сейчас, пускай чувствами парня можно было списать наибольшую часть обвинений, Эбби понимала, насколько же он прав в каждом чёртовом доводе, сидя здесь непричастным.              Где-то под рёбрами едва искрящееся желание выйти из этой схватки победителем мгновенно потухло.              Он бы никогда не понял. Опять.              Девушка облизнула губы и приподняла подбородок, когда в носу закололо.              — Ты действительно не понимаешь? — отчаявшись, задала вопрос в воздух. Ответа, как она и ожидала, не последовало. — Правительство отдаёт приказы армии. Сильно служить хотел? Тебя бы туда первым отправили в роли пушечного мяса. И ты бы ничего не сделал против оружия из тех неземных тварей, стоя в куске зелёной ткани. А за мной передовой костюм, знание информатики и чёртова телепортация.              Вспомнились многие разговоры за стажировкой, за стенами университета, за красочными вывесками торонтовских кофеен. Их темы часто пересекались с патриотизмом, долгом перед Родиной и другой высокой чести чушью, которую местные чиновники любили толкать пропагандой молодым умам. Только теперь они заиграли новым смыслом – раньше такие диалоги их забавляли, а шутка про нежелание служить звучала из уст Терриена чаще других. Отчасти из-за этого Эбби силой втискивала себя в костюм – тогда же можно было ограничиться короткой предупредительной встречей со Старком или Фьюри…              Можно же было, правда? Мурисье вздохнула, кладя холодные пальцы, оплетённые вибраниумом, на виски. Горло сдавило спазмом, предвещающим слёзы. Наверное, ни одно «геройство» не стоило таких душевных терзаний.              Парень же, наоборот, вспыхнул, громко отстранился от стола и в несколько шагов сократил расстояние. Девушка едва успела почувствовать, как плечо костюма сжали небрежной хваткой, прежде чем кулак пронёсся над ухом, ударяя в каркас шкафа. Древесина жалобно застонала. Сохраняя остатки самообладания, Эбби сжала губы, не выпустив изо рта ни единого звука.              — Да лучше бы я сдох скотиной, чем заклеймился монстром! — закричал Блейк, тряхнув рукой; наверняка ему в тот момент было больно, а костяшки пальцев покрылись россыпью красных капель лопнувших капилляров. — Чем врал в лицо любимому человеку, пока не ввязался бы в бойню и положил жизнь там, без весточки! Ты об этом подумала, Эбс!?              — Я не могла по-другому, — выдавила она полушёпотом, пока горячие слёзы застилали глаза болезненной нечёткостью, — такой риск не стоил честности. Расскажи я кому-то из близких, и они тут же мишень номер один... Я пыталась оттолкнуть тебя, пока не поняла, что ты, баран упёртый, добился своего, влюбив меня в себя.              На мгновение хватка стала сильнее, Эбби даже сквозь прочный металл смогла это почувствовать. Терри зарычал; в светлых глазах пронеслась слепая ярость, отчаянно бьющаяся с чувствами. Скулы задрожали, зрачки забегали по бледному лицу, точно выискивая хоть какие-то сходства с нею прошлой.              — Кто кого ещё влюбил… — раздался сорванный голос, полный разочарования и невысказанных обид. — Хотя, это уже неважно. Тебя всегда плевать на окружающих!              Длилось это жалкие секунды, прежде чем любовь, капитулировав, сошла с поля боя сорвавшейся слезой. Эбби вдруг стало жизненно важно смахнуть её с чужой щеки, желание протянуть руку так сильно защемило в груди… рука дёрнулась, но тут же прекратила движение, опасаясь признания. Парень лишь вздохнул где-то на уровне слабого крика и грубо оттолкнул девушку, даруя той встречу затылка с твёрдой поверхностью.              Посуда зазвенела, никак не заглушая мысли. Печаль и стыд, вырванные невидимой рукой прямиком из сердца, вместе со звуком и короткой вспышкой боли резко пропали, оставив внутри лишь тёмную, ужасно тихую пустоту, сравнимую с той, что накрывала холодным одеялом ночное кладбище. Мурисье была знакома с ней: именно она без предупреждения выбивала из груди воздух, оставляя один на один с единственным осознанием.              

«Я плохо чувствую пространство»

             Тогда же лезвием у шеи пронёсся животный страх. Эбби не думала, когда тело совершило несколько знакомых движений, и только вспышка в глазах позволила понять мозгу, что она, опьянённая инстинктами драться до последнего, оказалась у раковины, и пальцы её совсем жёстко сжимали рукоятку ножа в готовности защититься.              Мурисье сглотнула, смотря на блестящий металл столового прибора, а потом подняла взгляд на парня. Всё та же кофта, та же причёска, те же глаза и та же фигура; но что-то в нём неумолимо поменялось, и девушка, наклонив голову, пыталась выяснить, что именно. Не только взгляд: Блейк часто злился из-за пустяков, и даже в такие моменты он оставался собой. Сейчас перед ней был совершенно другой человек.              Нож с глухим стуком упал на дно раковины, обрызгав ладонь мелкими каплями воды.              Ладонь ей тоже не принадлежала; это была рука Странницы, облачённая в прочный вибраниум тёмно-графитового оттенка. Изучая психологию цвета, она нашла именно этот цвет наиболее невзрачным, безопасным и нейтральным в вопросе ассоциаций. В реальности каждого человека его было много: им тянулись фасады зданий и уличные тротуары, сливались воедино толпы одинаково одетых прохожих, набухали скорым дождём низкие тучи. Любая вещь в быту могла стать её укрытием в мире, где супергерои наряжались яркими цветами. Странница пряталась там, где её не ждали, и при этом выглядела настолько обычно, что преступники, застав её рядом, порой терялись в собственных эмоциях.              В этом и была вся суть этого монстра: слиться с окружающим миром, чтобы использовать его как огромный мост для беспрепятственной телепортации.              Эбби, наконец, поняла, что значило приходившее чувство: то оказалось желанием обрести контроль над пространством, неподвластным её силе.              С ним же пришла и другая мысль. Выведенная холодным анализом образа Блейка, разрывая остатки души в клочья, она трактовала отсутствие хоть какой-то любви.              Взаимное отсутствие. Эбби отряхнула ладонь от влаги и, едва найдя в себе силы не лечь на пол от отчаяния, двинулась к сумке.              — Просто знай, что я не думала о тебе ничего плохого. И моя любовь от случившегося не была игрой или… — она рвано выдохнула, кусая себя за губы. — Любой другой чушью, которую выдал Росс, оказавшейся убедительнее моих слов.              — Хочешь сказать, у тебя и с госсекретарём личные счёты? Что ещё я о тебе не знаю?       — Многое, Терри. Примерно это я имела ввиду, доказывая, что Мика тебе больше подходит.              Блейк замер, взгляд его сам собой последовал к окну, выискивая в контурах облаков намёк на счастливый исход. Он тихо вздохнул, скрестил руки под грудью и облокотился о холодильник, рука к которому более не тянулась. Возможно, выпивка закончилась; Эбби ни капли не верила в это, предположив, что парню просто-напросто хватило одной бутылки на порыв последней смелости.              — Ты ведь пытался быть ближе к ней через меня, — продолжала темноволосая, теряя всякие чувства к ссоре. — А я, идиотка, раз за разом говорила о ней как о божьем помысле, потому что тоже скучала. Она была единственной, кто держал меня на плаву. Но наш первый поцелуй... ты же не думал меня целовать. Тебе нужно было удержать ещё одну девушку, сбегающую слишком далеко.              Пальцы Терриена ленивым отчаянием сомкнулись на волосах, когда тот понял, что Странница оказалась права. Не только он мог бить в больное место; Эбби и сама имела несколько козырей на подобный случай, однако на самом деле не хотела ими орудовать всерьёз. Это было единственным аргументом для того, чтобы сгладить ситуацию, чтобы снять вину с них обоих, выставив всё, что случилось, стечением обстоятельств. Тем более, Мурисье сама понимала, что это правда, как бы ей ни хотелось верить в обратное. Любви без иллюзий для неё никогда не существовало.              — Вы были с ней чертовски похожи, — сказал он тихо, всё ещё продолжая искать знакомые образы за стеклом. — Обе не подпускали никого ближе вытянутой руки. А когда она так резко сорвалась в Штаты...       Парень задумался, подбирая нужные слова к мыслям. Молчание между ними повисло гробовое; даже техника тревожно замолчала, ожидая развязки.              Эбби, к своему же удивлению, более не переживала.              — Она созналась в последний момент, и тебя это страшно бесило. Так зачем ты поступила точно так же?              О, Микаэлла… Девушка вспоминала о подруге с трепетом и обидой, предполагая, что та, с головой окунувшись в работу мечты в «Старк Индастриз», всё ещё хранит тёплые воспоминания о студенческих годах, но так и не питает ностальгии по тем временам. Эбби и сама такой была по отношению ко многим людям, повстречавшимся ей на пути; сейчас она даже не мечтала о том, чтобы стать упомянутой устами Сен-Клер в случайном разговоре. Мурисье хорошо помнила копну её рыжих волнистых волос, помнила её большие, полные энтузиазма глаза, помнила, какие серёжки она цепляла на уши перед парами, помнила, какие фильмы та любила больше всего на свете, помнила её первую любовь, помнила тихие перешёптывания, в которых она признавалась, насколько же старшекурсник на лекциях по истории притягателен… Эбби помнила всё, каждую деталь, как помнила устройство костюма и тысячи деталей к нему. Мика была для неё важнее Странницы: даже самое незначительное воспоминания о ней были ярче любой бессонной ночи, проведённой за взломом серверов ГИДРЫ. Она была по праву лучшей частью её жизни, а потому, как бы плохо ни поступали они обе, винить темноволосая могла только себя.              — Потому что такой я дерьмовый человек, а одиночество мне клином сошлось, — покачала головой девушка. — Прости, Терри, но даже я понимаю: в твоих реалиях гораздо проще посчитать меня конченной бывшей, никогда и не при каких обстоятельствах не связываться и забыть обо всём как о страшном сне, чем пытаться копаться в моей голове. Советую прислушаться к этому. Тебе явно не полегчает от того, что мне самой противно сидеть на двух стульях.              Девушка подошла к столу и опёрлась о него руками, заключая между ними почти пустую сумку. Мысленно покрыв её отборными ругательствами – вслух вымещать на вещи накопившуюся злость было бы не по чести, – Эбби высвободила из лёгких весь воздух и молча вытряхнула из неё два предмета одежды. Губы её искривились в подобии улыбки от абсурдности ситуации – её жизнь не то что в чемодан, даже в маленькой сумочке могла бы без труда уместиться; о каких несбыточных мечтах тогда твердило сердце?              Блейк наблюдал за её действиями боковым зрением, понимая, что разговор подошёл к концу. Парень не любил, однако, оставлять последнее слово за собой – это ощущалось так, словно именно он становится виноватым в каком бы то ни было исходе, будь то маленькое несогласие или крупная ссора вроде нынешней. Больше всего раздражало то, как просто соглашалась со всем Эбби: эта черта характера никак не связывала противоположную потребность едва ли не с пеной у рта доказывать важность и обоснованность её научных трудов. Говорят, с такими и ругаться скучно; Терриен прямо сейчас умер бы от тоски, если бы не очевидные противоречия, в пылу которых существовала Мурисье долгие месяцы.              Эбби однозначно что-то прочитала в этом непрямом взгляде. Девушка осторожно сложила вещи и отодвинула от себя сумку, признавая право пользования за Блейком. Помявшись немного, она сказала нейтрально:              — Если хочешь что-то сказать, это крайний момент.              Парень болезненно опустил голову. Было видно, как остервенело борются в нём пыл и здравый смысл.              — Эбби, я никогда не любил тебя.       — Ладно.              

───── ◉ ─────

             Эбби клялась, что запомнит его таким, каким видела долгие два семестра учёбы: чувственным, харизматичным и одновременно заботливым; что забудет его такого, какого видела в этот страшный солнечный день. Тот же принцип темноволосая применяла на Микаэлле, опустив в своём сознании обиды на однокурсницу. У каждого есть причины на то или иное решение; у неё было множество поводов стать тем, кем она является сейчас, и поэтому, за неимением другого выбора, было бы странно питать злость к людям, ставшим важной частью становления её личности.              Она запомнила его своей первой любовью.              За горизонтом повисла чёрная туча. Изредка моргая нечёткими молниями, она постепенно заволокла за собой солнце, вынуждая вечер вернуть бразды правления над Вакандой раньше положенного. Летом темнело позже. Девушка не знала, сколько часов было прожито из изнурительных суток, однако чувствовала, что тело готово упасть в кровать прямо сейчас, без душа и пресловутых медитаций.              Она не испытывала ни радости, ни скуки от разглядывания маленьких домиков на границе города. Сошедшие со страниц сказок, они были по-своему интересны для анализа: материал, похожий на солому, оказался интересно переплетён в единое полотно пологой крыши, окна никогда не были зашторены, потёртые, хрупкие на вид фасады выдержали не один десяток капризов погоды. Вновь оказавшись здесь, Эбби воспользовалась возможностью проводить их взглядом, не требующим чего-то взамен, сделать точно такие же выводы, как и во все прошлые встречи, и устало опустить ресницы. Сон обещал вот-вот объять девушку.              Гроза, наконец, напомнила о себе глухим, далёким раскатом.              Птицы замолчали, и Мурисье, возненавидев свой мыслительный процесс, нарисовала в сознании образ маленького вашингтонского воробья. Для неё эта маленькая птица стала воплощением свободы, той, что ведёт в тупик, и той, что никогда не даст настоящей свободы. В Ваканде воробьи не нашли ареал обитания; Эбби осторожно прислонилась к твёрдой коре дерева, притянув к себе коленки, и подумала, что, наверное, именно в этом факте кроется вся несвобода живого существа, думающего лишь о пропитании и воспроизведении потомства.              Был ли в мире хоть один пример супергероя, Мстителя, вставшего на похожий путь, кто стал бы по-настоящему свободен? Старк сразу отпал – он был вечным заложником своих страхов и костюмов; по схожей аналогии отмелись Наташа, Клинт и Джеймс. Стив тоже никогда не знал свободы, обречённый на вечную борьбу с бесконечным числом врагов. Где есть сила, там есть и её противодействие – фундаментальный закон природы. Пьетро, Ванда?..              Никто из них. Даже божественная сущность Тора не могла бы дать хоть каплю выбора под натиском ответственности перед народом.              Эбби бесшумно вздохнула, придя к наиболее логичному выводу – исключением из правил она никогда не станет, оставшись один на один с философией, которая, к глубочайшему сожалению, абсолютно ничего, кроме вероятного продолжения противостояния, – она и с ним уже мысленно смирилась, – не гарантировала. Пускай мир до сих пор не знал, кто скрывается за обличием Странницы, узкий круг осведомлённых молчаливо давил самим фактом своего существования. Под угрозой бы оказались все, с кем она контактировала. Это ли цена свободы?              Проведя пальцами по глазам, стирая следы усталости, Мурисье подавила зевок и обняла ноги, чтобы удобнее устроить потяжелевшую голову на коленях. Поднявшийся ветер тронул волосы, пряча ими девичье лицо. Тоска подкралась незаметно, охватывая одиночеством. Она не могла, да и, честно, не хотела кому-то жаловаться; не хотела в целом говорить, но так отчаянно жаждала, чтобы кто-то оказался рядом…              Шорох травы по правую руку дал ясно понять, что некоторым маленьким грёзам суждено сбываться. Эбби не поворачивалась, бесцельным взглядом провожая бегущее стадо коз – оно было настолько далёким, что с её ракурса казался мелким движущимся пятнышком не больше ногтя на большом пальце. Интересное наблюдение, точно пришедший поймал взгляд девушки, заставило того ненадолго замереть, а после небрежно опустить голову в её сторону.              Мурисье догадалась, кто был рядом, и интуиция её ни капли не радовала. Реальность вновь разочаровала. Она без эмоций посмотрела на чашку, которую держал мужчина, затем быстро повернула голову, не заглядывая в чужие глаза. Расценив реакцию как радушное согласие, пришедший медленно опустился на прохладную землю. Голова, легонько наклонившись, послала какое-то душераздирающее сочувствие, настолько разделённое, что Эбби дёрнула губами и спрятала глаза в сгибе локтя.              И в руку спустя пару мгновений затишья ткнулась несчастная чашка.              — Какая-то целительная жижа. — Баки негромко начал разговор, совершив мягкое движение рукой: тёмно-синяя жидкость, ударившись о стенки сосуда, закрутилась в нём маленьким водоворотом. — Местные сказали, успокаивает.              Немного помявшись, Эбби забрала из его руки кружку, лишь сейчас обратила внимание на то, что место титановой руки с красным знаменем заняла белоснежная повязка, оплетающая грудную клетку, шею и место ампутации. Самого протеза не было. В мыслях девушки пронеслось грустное наблюдение, насколько же нелегко мужчине держать спину ровно: его всё клонило вправо, в сторону целой руки. Вздох, ресницы опустились, а губы недоверчиво тронули край сосуда. Короткий глоток предвещал мгновение тишины; затем, кашлянув в руку, темноволосая свела брови и убрала кружку на траву. Безрадостно резюмировала:              — Отвратительно.              Барнс понимающе улыбнулся, но к напитку не притронулся.              — Ты была у кого-то из близких?              Внимательный взгляд мужчины ощущался в такой обстановке как прицел дробовика. Мурисье вновь положила подбородок, смотря вдаль – горизонт окрасился тёмно-фиолетовым, проблёскивая острыми лучами сухих молний. Низкий гул прокатился по полю. Эбби находила зрелище умиротворяющим и нисколько не располагающим к ответам. Подумав, она неоднозначно пожала плечами: мол, да, и ни к чему хорошему это не привело.              — Увы, — ответила она, перебирая пальцами грубую ткань штанины, — сила разговоров по своей сути ни на что не влияет.              — Ты так в этом уверена?              Эбби не смогла удержаться от многозначительного цоканья. Её немало удивляло, как непринуждённо Барнс заговорил: раньше он выглядел травмированным, и любое допущение о его общительности и уж тем более проницательности исчезало стремительнее веры в лучшее.              — Уж кто, но не ты должен вгонять меня в сомнения, — вырвалось против собственного желания промолчать.              Баки хрипло, коротко рассмеялся. Этот звук, казалось бы, несвойственный пленённому солдату со всей симптоматикой ПТСР, отразился в её сознании какой-то особенно чувственной симфонией, заставившей сердце болезненно сжаться. Она всё ещё питала к Барнсу жалость, несмотря на то, сколько ужасов он собственноручно принёс в её и так непростую жизнь. Попытка сблизиться – девушка не сомневалась, что разговор ею и являлся – внушала и стыд, и страдание, и страх.              Она обязана его ненавидеть. Так почему же сердце не очернено этим разрушающим чувством?              Было бы славно, если бы мужчина всё-таки смог реабилитироваться: такое будущее автоматически подписывало эффективность стараний Роджерса и её душевных метаний между лёгким убийством и призрачной надеждой на исправление. Сей факт бы значил, что Барнса придётся либо подпустить ближе, либо оттолкнуть так жестоко, что тот с дюжину раз подумает, прежде чем обратиться к темноволосой.              Эбби предпочла бы второе – ей не привыкать строить вокруг себя бетонные границы. Разум вновь подбросил ей лицо Блейка, – такого прекрасного, милого и дорогого, – припоминая истинную натуру девушки. Держать рядом людей, сильных или слабых, она умела, но жизнь всё равно расставляла недоразумения по их законным местам. Рядом с ней пространство всегда пустовало.              Джеймс продолжал смотреть на чужой профиль, словно понял, о чём примерно размышляет его обладательница. Несчастный вид девушки, приправленный скупым смирением, вызывал у него странные эмоции. Мужчина, привыкший с ювелирной осторожностью читать всех, кто находится в радиусе полумили, не находил ни единой характеристики в образе той, кто, по словам Роджерса, едва-едва сумел вырулить ситуацию в пользу супергероев и перемену пунктов злосчастного договора. Большую часть времени она молчала, когда говорила – говорила обо всём и ни о чём, как делали то люди, остерегающиеся внешнего мира. Она была отличным инженером, толковым программистом, человеком не американских манер – остальная информация так и продолжала закрываться завесой тайн и недомолвок Странницы.              Несмотря на то, что темноволосая, очевидно, в успокоении не нуждалась, мужчина неожиданно поймал себя на нежелании уходить отсюда. Он со смятением проводил взглядом её руку, потянувшуюся к прохладе травы, и явственно ощутил, как кожу трогает веяние сороковых.              — Может, я просто хочу поговорить по душам, — прерывая эти несколько секунд неловкости, сказал Барнс с тенью снисходительной улыбки. — Семья, подружка?              От этих слов Эбби мысленно сжалась, но больше не переживала ту боль, что возникала при мысли о матери.              — Парень. — прядь волос упала на щёку, точно успокаивая ожог от горячего огня недавней ссоры. — Знаешь, а ведь я о нём всё это время и не вспоминала…              Мужчина удивлённо приподнял брови. Девушка осеклась, осознав, что сболтнула лишнее, и замолчала. Воспоминание о Терриене, точно нож, приставленный к горлу, пресекло малейшую возможность говорить о нём как о чём-то потерянном.              — У тебя тут дела были похуже, — заметил Баки с такой интонацией, словно речь шла о самой очевидной вещи. Мурисье сжала пальцы сильнее, и от Барнса не укрылось это мелкое, полное тревоги движение. — Что, разве Аполлон вроде него не нашёл возможности связаться со своей девушкой?              Эбби усмехнулась, чувствуя в своей улыбке выученную натянутость и нестерпимую горечь.              — Я в тюрьме была вообще-то. В другой стране.              — И эта мелочь стала преградой?              Пробивное отношение Джеймса вызвало у неё мученический, в опасной близости граничащий с раздражением вздох. Списав прямолинейность на потерянные годы, сменившееся мироустройство и, чёрт возьми, всё, что угодно, не касающееся девичьего недоверия, она мысленно проглотила замечание и выпрямила одну ногу, желая встать, уйти, больше никогда не разговаривать, оставшись наедине с последствиями своих эгоистичных решений.              — В отношения… в нормальные отношения должны вкладываться оба, — поднявшись на ноги и поборов секундное головокружение, отвернулась девушка.              — Ни один честный джентльмен не допустит ситуации, когда женщина вынуждена проявить инициативу, — продолжал гнуть свою линию мужчина. Он поднял подбородок выше, чтобы встретиться с ней взглядом.              Эбби через плечо смотрела в его светло-голубые глаза – казалось, с ноября две тысячи девятого в этих ледяных омутах что-то безвозвратно растаяло – и не могла оторваться от их пленительной красоты. Множество матов наряду с разумными доводами пронеслось в её мыслях за время короткой переглядки, ей стало тошно, и она шумно сглотнула, вытесняя противное скрежетание вины под рёбрами иллюзорным недовольством темой разговора. Если Барнс что-то и понял, то виду не подал, дав несколько ценных секунд на формулировку ответа.              Так хотелось выговориться: про родителей, про то, как сильно его жалко, про то, насколько разрослась усталость мстить и воевать за призрачный идеал… вместо этого, прикусив щёку изнутри, она наклонила голову и томно прикрыла глаза, подставляя нежную кожу прохладному ветру.              — Не хочу обидеть, но времена сменились, — сдавшись, медленно и тихо констатировала Мурисье. — Послушай, эм… мне приятно, что ты хочешь поддержать меня или утешить, но ты совершенно не знаешь, какой я человек.              Баки облокотился о здоровую руку, неожиданно найдя эмоцию бессилия на лице собеседницы очаровательной. Барнс и сам не знал, зачем так настойчиво продолжал этот разговор; просто то одиночество, которым была окружена девушка даже в те моменты, когда он видел её рядом с Шури, когда та работала, за тихим разговором с Т’Чаллой, со Стивом, размышляя над тем, как помочь команде, было удивительно похоже на скитания Зимнего Солдата. Он чувствовал, что только она относилась к нему по-особенному осторожно, точно предугадывая, сможет ли защитить себя в следующий миг.              Прогремела гроза. Джеймсу всерьёз захотелось разгадать эту головоломку.              — Мститель.              — Нет, я… — Мурисье хотела что-то сказать, но осеклась, и эмоция её приобрела новые нечитаемые грани, заставив на выдохе согласиться: — Ну да, Мститель.              Девушка не привыкла ассоциировать себя с этим странным названием, как когда-то упрямо не соглашалась с прозвищем «Мунлайт»; в этот раз она не нашла в нём ничего нового и символичного, повторив себе мысленно, что с ними, с их мотивацией и принципами ей никогда не придётся стоять рядом. Джеймс запоздало понял: его определение не принесло Страннице никакого удовольствия; и только после сконфуженно добавил:              — Прости, если задел.              Эбби бесшумно выдохнула и обняла себя руками, слушая приближающуюся грозу. Немой знак прекратить так и остался без ответа: двум людям, привыкшим говорить редко, диалог давался непросто, и девушка ненавидела себя за это. Она могла выдать любую чушь, один из многочисленных заумных фактов, хранимых памятью, или просто пошутить, но попытка заполнить пустоту пресекалась ещё глубоко внутри опасением произнести лишнее.              Мурисье не пропускала страх, но до дрожи боялась оступиться и позволить кому-то посмотреть её в душу.              Баки боялся того же самого.              — Если человек любит, он поймёт любой твой поступок, особенно тот, за который ты раскаиваешься, — измученным голосом продолжал он. — Иначе… он не твоя судьба.              — Хорошие люди не должны мириться со злом только потому, что они преисполнены любовью. Я столько ужасов сотворила. Я думала, что раскаиваюсь, но мне жаль лишь за то, что слов – ни единого слова – они не понимали. Убивать их было всё равно что цветы поливать.              Слёзы даже и не думали подступить к глазам, когда она склонила голову к земле, словно извиняясь перед ней за все свои оплошности. Эбби впервые говорила об этом без мучительного отчаяния – лишь искреннее сожаление нашло приют в замкнутой позе и бледной коже утомлённого организма.              Только сейчас до неё дошло, что, наверное, именно так выглядела свобода Странницы – свобода действовать, не поддаваясь состраданию там, где оно цвело яркими лепестками человечности в сознаниях других.              — И ведь всё равно ты жалеешь.              — Я много о чём жалею, — с пустой улыбкой сказала Мурисье, очерчивая взглядом нетронутую чашку горького варева. Сверкания молний окрасили пространство, выкручивая настройки контраста на максимальные значения, позволив ей заметить, что жидкость вовсе не тёмно-синяя, а нежно-голубая, почти прозрачная, и эта маленькая деталь немного облегчила камень на душе девушки. — Другой вопрос, оправдываю ли я средства. Может, год назад я сказала бы что-то вроде «нельзя было по-другому», а сейчас вспоминаю своих друзей, вижу тебя, и все кровопролития на мне как самое жестокое наказание.              — Я не думаю, что Стив мог ошибиться в своём решении, — прозвучало в полной уверенности, на что Эбби многозначительно промолчала. Она всё ещё пребывала в лёгком раздражении от бардака в причёске, что наводили порывы ветра. — Он, конечно, наивный, но не идиот. Борьба с ГИДРОЙ и в наше время велась грязно. Стив точно так же убивал их. Будь ты настолько жестока, остался бы я живым?              Вопрос показался ей более глубинным, чем любой другой, прозвучавший из уст дорогих людей. Предаваясь нулевой задумчивости, наперёд зная ответ, девушка подняла взгляд на Барнса и увидела в его мимике искренний интерес, готовый перерасти в отчаянное рвение вытрясти из неё ответы любой ценой. Примерно такая же эмоция застывала в нём на Хеликерриере, прямо над Потомаком, и тогда Зимний Солдат действительно бурил память в поисках отголосков прошлого. Эбби не видела в этом отражение самой себя по простой причине – поступки окружающих она всегда анализировала с той же аккуратностью, с какой бралась за сомнительное научное исследование, оплаченное университетом.              Баки, вероятно, в таких щепетильных делах предпочитал идти напролом. Мурисье с пониманием отнеслась к слабой эмпатии мужчины, ведь жил осознанно он совсем в другом веке, там, где люди обладали совершенно другими чертами и установками, и поэтому его ребяческая прямолинейность была наиболее очевидным допущением пропуска нескольких десятков лет. Ему, наверное, до сих пор ломал мозг факт того, что женщины вольны не носить юбки; с позицией насчёт парней это сильно коррелировало.       От своей мысли она негромко хмыкнула и воспользовалась той же тактикой, отстраняясь от привычки говорить осторожно:              — Нет. Стив меня остановил.              Барнс, похоже, остался довольный таким ответом: темноволосая увидела, как расслабилось его плечо, покрытое каплями воды. Только сейчас она почувствовала удары едва-едва начавшегося дождика и поспешила размотать закатанные рукава.              — Его слово было против твоей жизни и возражений других. Надо быть либо сильным духом, либо безумцем, чтобы оно перевесило. Значит, не такая уж ты плохая, как считаешь.              Эбби сжала губы в тонкую полосу, словно не соглашаясь, а потом подняла уголки губ, и лучики в уголках глаз засияли долгожданным облегчением.              — От такого, как ты, услышать это не ожидала, — сказала она со смешинкой в голосе, подметив, что и Баки заметно приободрился от короткого, но откровенного разговора. — Ох, как бы Сэм нами гордился за такую терапию.              — Не-е-ет, я сделаю всё, чтобы никогда не пересечься с этим…              Предвещая, какими синонимами окрестит Барнс бедного Сокола, она громко прокашлялась. Каким бы надоедливым ни был порой Уилсон, обижать его даже в шутку, даже за спиной девушка бы не позволила.              — Как жаль, что ты ему понравился. — Мурисье улыбнулась и подняла руку, потрясла ею, чтобы браслет на запястье поддался этому движению. Почти невинный наклон головы вместе с расчётливым взглядом собирал картину шутливого, не предвещающего добра флирта. Именно такой была Эбби, настоящая Эбби, и на мгновение ей показалось, что она снова в родных стенах общежития, рядом Мика, любимый фильм играет на полную, а впереди десятки необсуждённых сплетен. — А вот мне не очень.              — Эй, вообще-то у нас был хороший разговор.              — Не спорю, но с прошлыми нашими встречами мои рёбра ломались как поки, и я это ни раз припомню.              Баки состроил выражение тяжёлого размышление, а потом, стоило дождю немного усилиться, вскочил на ноги и очарованным взглядом проследил, как холодный вибраниум стремительно обволакивает тело девушки.              — Что такое поки?              — О, это самое вкусное печенье, что я пробовала! — перекрикивая налетевший порыв ветра, ответила Мурисье с наигранной серьёзностью. Она едва заметно кивнула, прежде чем пальцы провели под ключицей, скрывая голову за слабо знакомой ему маской. — До встречи, Барнс, и больше не мучай меня такими вопросами.              Баки только скомканно улыбнулся пустующей поляне, нутром чувствуя тень этого противоречивого воспоминания.