Глава 3: Чужие звёзды

Миски опустели. Последний стук ложки о дерево стих, и в доме повисла неловкая тишина. Никто не решался нарушить её первым, не в присутствии такого гостя. Аэриндир спокойно отставил миску и лишь тогда поднял взгляд. – Благодарю за пищу, – искренне произнес он. – Ваше гостеприимство щедрее, чем у многих королей, которых я знал. Хобб посмотрел на него с тихой добротой; в глазах мелькнуло живое тепло, было видно, что слова гостя ему приятны. Рыбак поднялся, стряхнул крошки с колен и подбросил в очаг торф, отчего маслянистый дым медленно пополз по комнате. – Садитесь к теплу, – он повёл рукой, приглашая остальных ближе к огню. – Здесь кости быстрее отойдут от сырости. Аэриндир пересел на низкую скамеечку у самого очага, стараясь не показать, что морщится от смеси запахов. Огонь приятно согревал, разгоняя холод, что поселился в теле после ледяного моря. Рыбаки, сытые и разморенные, пристроились рядом на охапке шкур. Марда с сыном убрали посуду в грубый сундук у стены и сели в углу: она взялась за починку сетей, сваленных грудой на земле, мальчик же снова принялся строгать деревяшку, но оба ловили каждое слово. Тишину нарушал лишь треск торфа. Наконец Хобб тяжело вздохнул, потерев ладони у огня, и решился спросить о том, что вертелось у всех на языке, но не было сказано за едой. – Так скажите нам, Аэриндир… – начал он. – Как вы оказались в этом шторме? И почему… – рыбак помедлил, подбирая слова, – почему вы сперва говорили на языке, которого мы не знаем? И как вышло, что вы не слышали про Вестерос? Вы не одичалый из-за Стены, но и не из Семи Королевств, это точно. – Дым заставил его прокашляться. Эльф посмотрел на Хобба, в доме стало совсем тихо, даже Марда с Торром, казалось застыли над своим делом. Он перевёл взгляд на пляшущие языки пламени, и в их отсветах его лицо стало похоже на ожившую статую. – Наш корабль шёл на юг, – тихо начал он. – Мы преследовали древнее зло, пережившее Великую Войну и укрывшееся в глубинах моря. Долгое время оно ускользало от нас, скрываясь среди волн, но в конце концов мы отыскали его след. Он замолчал, не сводя глаз с огня. В памяти вновь возник белый корабль, легко рассекавший волны. Серебряные паруса, туго натянутые ветром, дышали над пятью десятками воинов, стоявших на палубе. Он был на носу, всматриваясь в далекий горизонт, где море сливалось с небом. А потом из глубины поднялась тень, огромная, извивающаяся, с хвостом толщиной в дубовый ствол, бесшумно скользящая под водой. И множество её голов с глазами, в которых горела ненависть, древняя, как горы Эхориат. – Буря настигла нас на десятый день погони, – продолжил Аэриндир, и заметил, что рыбаки слушают, приоткрыв рот. – Не ведаю, что это было. Ветер и море обезумели, обратившись яростью стихии. Волны вздымались выше мачт, а небо без конца раскалывалось молниями. И при каждой вспышке мы видели это порождение Тьмы. Торр, сидевший поодаль, подался вперёд, не сдержав любопытства. – Какое порожде… По лицу Аэриндира скользнула тень. Он не хотел пугать дитя, но и лгать не желал. – Представь змея, Торр. Только не такого, какие водятся в реках или море. У этого было несколько голов, а длиной он был с твою деревню. Его чешуя была толстая, а хвостом он хватал корабли так же легко, как ты хватаешь свою деревянную игрушку. Таких мы называем úvanimo, порождениями Тьмы. – Старые Боги, храните нас, – прошептала Марда, стиснув ткань. – Это… это было чудовище Утонувшего Бога? Лучше бы Моргот сгинул в водах Великого моря. – Я не знаю вашего Утонувшего Бога, – покачал он головой. – Эта тварь служила врагу моего народа. Когда её господин был повержен, она бежала и долгие века таилась в самых темных безднах великих вод. Мы отыскали её след лишь спустя многие века. Марда нахмурилась и бросила быстрый взгляд на мужа. Рыбаки слушали всё так же удивлённо, не веря, что рассказанное вообще возможно. Хобб поймал взгляд жены, хрипло прокашлялся и спросил: – И вы сражались с ней?.. Там, на корабле? – Сражались. – Рука эльфа сама собой легла на рукоять меча. – Наши клинки пронзили её плоть, и она закричала так, что смертные воины оглохли бы от одного этого крика. Но и этого оказалось мало. Нас было несколько кораблей, однако буря оторвала мой от остальных и унесла прямо к твари. Потому поначалу бой вели только мы. – Он ненадолго замолчал. – Она ударила. Одной головой снесла мачту, другой проломила борт и корабль начал тонуть. Последнее, что я помню, как падаю в холодную, темную бездну. – Смертные воины? – нахмурился Вилл. – Таков наш обычай речи, – ответил эльф. – Так мы называем людей. Рыбаки переглянулись. Олден привстал, не веря услышанному, и решился спросить: – Змей с несколькими головами? И тёмные воды? Да как такое возможно? – Он качнул головой. – И «смертные люди»… что вы говорите? Аэриндир заметил, как их смутил рассказ и переглядывание после незнакомого слова. На его губах появилась едва заметная улыбка, чтобы развеять их тревогу, прежде чем страх обернется враждой. – Народы под небом различны, Олден, – сказал он спокойно. – У каждого свой лад речи и свои обычаи. Не стоит придавать этому значения. Хобб молча кивнул Олдену, и эльф продолжил: – А та тварь... – Его взгляд задержался на огне. – Она была лишь тенью тех, с кем мой народ сражался в былые века. Он ненадолго замолчал. О том, что и сам был участником тех сражений, эльф говорить не стал, не желая новых вопросов о возможности этого. – Отродье, пережившее гибель своего господина. Были враги куда страшнее, но их имена лучше не тревожить у очага. Слова эльфа повисли в воздухе тяжело. Над столом воцарилась тишина, и в ней особенно ясно слышалось потрескивание торфа в очаге. Рыбаки переглянулись молча, будто говорили друг с другом без слов. Даже огонь, казалось, стал тише. Олден сперва решил, что гость лишился рассудка, но всё же, слишком уж не вязались с этим предположением ни странные заостренные уши, ни чуждая манера речи. Отмахнуться не получалось. – А другие корабли, господин? – нарушил молчание Хобб. – Вы сказали, их было несколько… что с ними стало? – Не знаю, Хобб, – произнес он негромко. – Я помню лишь, как они шли по горизонту. А потом… пробуждение. Уже на этой чуждой мне земле. – Видать, у Богов на вас своя воля, – тихо сказал Хобб и чуть кивнул. – Может, потому воды вас и не взяли. Воля? Он зовёт это волей Богов. Но если некая воля и сберегла меня, не Валар ли простёрли надо мной руку? И если она хранила других… Мысль эльфийского гостя оборвалась, не найдя опоры, Вилл не дал тишине закрепиться. – А язык? – спросил он. – Почему сперва вы говорили иначе? – Что до языка и этой земли… – произнес Аэриндир. – Знание вашего наречия пришло ко мне внезапно, когда я очнулся на берегу. Словно дар, что дремал во мне и вдруг пробудился. Я не знаю, отчего. Быть может… сама эта земля пожелала, чтобы меня здесь услышали. Хобб медленно кивнул, переваривая услышанное. Смысла в рассказе он не находил, и не был уверен, что должен, но главное он понял, что перед ним сидел воин, прошедший через то, о чём самим рыбакам не снилось бы и в дурных снах. Такое не сочиняют за кружкой эля. – Звучит страшно, м’лорд, – сказал он просто. Когда вопросы иссякли, Аэриндир почувствовав, как тепло очага стало привычным, поднялся со скамейки. – Благодарю тебя за кров и тепло, Хобб, – сказал он. – Но я не могу сидеть у вашего очага, пока мои воины, быть может, лежат где-то на холодном песке. Я должен идти к берегу и найти их. Хобб посмотрел на него и медленно покачал головой. В очаге осыпался уголёк и шипнул, упав на камень. Он подошёл к оконцу и приоткрыл ставень, затянутый мутным пузырем, отчего в комнату ворвался сырой ветер, пахнущий солью. – Не стоит вам туда сейчас, господин, – сказал он негромко. – День клонится к закату, и тучи снова затягивают небо. Скоро стемнеет так, что вы и руки своей не разглядите. – Он кивнул в сторону берега. – Берег у нас коварный и камни острые, могут до кости ногу разрезать. Уйдете сейчас, и, не дай Боги, найдём вас поутру где-нибудь в расселине… со сломанной шеей. А может, и вовсе не найдём. – Хобб верно говорит, – вставил Олден. – Сейчас туда идти это чистое безумие. Не в такую погоду. – Переночуйте у нас, – добавил Хобб мягче. – Места у нас немного, но у огня на шкурах теплее, чем в дюнах под ветром. – Он кивнул в сторону окна. – А завтра, с рассветом, мы с Виллом и Олденом пойдём с вами. Возьмем лодку и пройдём вдоль берега до самых дальних скал. Так будет быстрее и вернее. Обещаю. Кулаки эльфа невольно сжались, каждая минута промедления отзывалась болью, уводя в память. Маллас, самый юный из всех, кого я сам принял в Гвардию. Он ещё не видел войны, и я не желал, чтобы увидел. Или море забрало их, пока меня пощадило? Но рыбак был прав, и он это знал. – Хорошо, – выдохнул он, разжимая пальцы. – Я приму твой кров и твою помощь на рассвете. Ты сделал для чужака больше, чем велит долг. Хобб улыбнулся и обронил, что благодарить рано. Потом, помявшись, сказал то, о чём они с рыбаками переговаривались еще в дороге, плащ гостя не для севера, и в поисках эльфу придётся холодно. – Господин, – сказал он, – железо на вас знатное, спору нет, но оно холодит. Зима близко, а ночи у нас такие, что и волка до костей пробирают. Вам бы что-то накинуть поверх лат вместо этого плаща. Марда, принеси тот большой овчинный плащ моего отца. Аэриндир мягко улыбнулся. Доброта этого человека не переставала его удивлять: Хобб нашёл его на берегу, привёл в свой дом, накормил, обещал на рассвете отправиться искать его сородичей, а теперь готов был снять последнее с себя. – Не стоит, Марда, – сказал он. – Мой плащ выткан в Валиноре; он теплее, чем кажется, и мне не требуется такой заботы. С этими словами он расстегнул застежку, серебряная брошь в форме листа Телпериона тихо звякнула в его пальцах, и протянул плащ Марде, чтобы та коснулась. Женщина осторожно тронула ткань и удивлённо повела по ней рукой: такой шерсти она не знала. Рыбаки тоже потянулись взглядами, а маленький Торр, прижавшись к матери, потрогал край и ничего не понял. Жена рыбака, помявшись, решилась спросить: – Откуда же это, господин? Работа прекрасная, и в ней чувствуется тепло… но зима у нас на Севере суровая. Боюсь, такая не убережет. – Её ткали в краю, где деревья светились, а холод не смеет коснуться живого, – тихо ответил эльф. – Руки искуснее любых, что ты видела, вложили в неё свет долгих дней. – Он помолчал. – А что до вашей зимы… к её приходу, надеюсь, я буду уже далеко отсюда. Марда бережно вернула плащ, боясь помять такую вещь. Аэриндир принял его с лёгким кивком. Торр потянулся было к серебряной броши, но мать перехватила его руку, сказав тому не трогать.

* * *

Вскоре Олден и Вилл распрощались и разошлись по своим лачугам, пообещав гостю прийти на рассвете. Аэриндир, чувствуя потребность побыть одному, уйти от удушливого тепла очага и липких взглядов, сказал, что выйдет пройтись. Хобб, укладываясь на шкуры, только напутствовал не уходить далеко. На пороге эльф подумал о рыбаке: тот тревожился за чужака, которого знал всего день, хотя он и слышал у очага историю Аэриндира, но всё же не имел ни малейшего представления, с какими тварями эльфу доводилось сходиться в бою. Воздух на улице был сырым, но после духоты дома освежал. Небо затянуло тучами, не было ни звезд, ни луны, только серость, висящая над деревней. Он медленно пошёл по грязной улице Виндтона, на которой ещё кипел предвечерний быт, тяжёлый и живой. Проходя мимо колодца эльф заметил женщину, тащившую два полных ведра мутной воды; рядом двое её детей несли такие же, поменьше. Чуть поодаль, в низкой грязной кузне, кузнец бил по куску ржавого железа, стараясь выправить лемех плуга. Удары выходили слабыми, и металл видимо был старым. Аэриндир, посвятивший ковке не одно столетие, прошёл мимо с невольной жалостью, видя каждую ошибку в чужой руке. У порогов близлежащих домов сидели старики с сморщенными, темными и беззубыми лицами, укутанные в тряпье и безучастно глядящие в пустоту. Один из них при виде эльфа злобно сощурился, старуха же рядом что-то зашептала соседу. Несколько прохожих останавливались, провожая его взглядами любопытства, смешанных с опаской. Аэриндир чувствовал себя ярким пятном на сером полотне. Пройдя дальше, он ощутил другие взгляды ещё прежде, чем услышал шорох. За поленницей, у крайнего полуразвалившегося дома, прятались дети: две девочки лет шести в грязных латаных платьицах и мальчик чуть постарше, в штанах, заштопанных столько раз, что они походили на лоскутное одеяло. Они думали, что их не видно. Эльф остановился, чуть склонив голову набок, и произнес негромко: – Я вижу вас, маленькие тени. Вы прячетесь неумело. Хотите о чём-то спросить? После недолгой тишины дети выскочили без страха и с жадным любопытством. – Вас правда нашли на берегу? – выпалила старшая девочка, теребя косичку, тощую, как крысиный хвост. – А волосы у вас как солнце! – подхватила младшая, подпрыгивая и отчего-то смеясь. – Можно потрогать? Ну пожалуйста! Мальчик молчал, приоткрыв рот, и во все глаза смотрел на меч у пояса. Аэриндир присел на корточки, чтобы оказаться с ними вровень. Что-то в их бесхитростности, в неподдельном восторге напомнило ему детей Валинора, тех, что резвились в садах Лориэна в Амане, засыпая всех тысячей вопросов обо всём на свете. – Меня выбросило бурей, я попал сюда случайно, – сказал он серьёзно, как говорил бы со взрослым. Младшая, не дожидаясь позволения, потянулась к его волосам. Аэриндир не отстранился, только чуть откинул капюшон, чтобы ей было легче дотянуться. Маленькие грязные пальцы коснулись его золотых прядей. – Мягкие, – прошептала она. – Лора! Берт! Эмма! – женский крик разорвал миг. Две женщины бежали к ним, подхватив юбки, чуть ли не падая в грязь. – Отойдите от господина! Сейчас же! Не смейте его трогать! Детей расхватали, как котят за шкирку. Худая женщина с испуганными глазами прижала мальчика к себе так, что тот взвизгнул. – Простите, м'лорд, – залепетала она, кланяясь так низко, что едва не стукнулась лбом о его колени. – Простите! Они не хотели обидеть! – Они и не обидели, – мягко ответил Аэриндир. Он поднялся во весь рост и снова надвинул капюшон. Женщина отшатнулась, он возвышался над ней, как башня. – Любопытство не порок, не наказывайте их. Женщины растерянно переглянулись. Знатный господин, а в том, что он знатный, они не сомневались, не разгневался, не велел выпороть детей и не потребовал платы за обиду. Они потащили детей прочь, то и дело оглядываясь через плечо. – А он добрый, мама, – донёсся тонкий голосок Лоры, прежде чем они скрылись за домом. Аэриндир улыбнулся им вслед и двинулся дальше.

* * *

Через некоторое время он дошёл до окраины деревни, где начинался чахлый лесок из низкорослых, кривых сосен, изувеченных ветрами. Среди них, на грязной поляне, пасся старый мерин: серый, с провисшей спиной и мутными глазами. Он был привязан верёвкой к вбитому колышку и вяло жевал жухлую траву. Лошади всегда были друзьями эльдар. Самые чуткие из них понимали их мысли, распознавали намерения и чувствовали настроение. Часто и слов не требовалось, только касание разума к разуму, осанвэ. Аэриндир подошел к животному, протягивая медленно руку. Конь поднял голову, посмотрев на него равнодушным взглядом, и продолжил жевать. – Rocco… Málo… – прошептал эльф на квенья. – Друг мой, я не причиню тебе вреда. Он потянулся тем чутьём, каким эльдар всегда находили общий язык со зверьём, так же, как делал это сотни раз прежде безмолвным прикосновением духа. Слышишь меня? Я здесь, не бойся. Но в ответ пришла лишь тишина. Конь не дернулся, не навострил ушей и не поднял головы, продолжая спокойно жевать траву. Аэриндир нахмурился и попробовал вновь, вложив в мысленный зов всю свою волю. Закрыв глаза, он представил тонкую нить, что протягивалась от его разума к разуму зверя, как луч света сквозь туман. Но нить исчезла в безмолвии. Там, где он ожидал найти живую искру, пусть и чужую, но родственную всему, что дышит под небом Арды, не было ничего, что могло бы ответить. Нет, такого не может быть. Я не мог лишиться дара. Он открыл глаза, его рука всё ещё лежала на шее коня, но пальцы заметно дрожали. Он хотел попробовать снова, ещё раз коснуться его разума, но конь лишь отвернулся и равнодушно отошел на всю длину верёвки. Аэриндир остался неподвижен. И впервые с того мгновения, как он открыл глаза на чужом берегу, его посетила мысль, которой он прежде не позволял себе. Не в этом ли причина того странного чувства, что не покидает меня? Он поднял взгляд к серому небу. Этот край не отвечает мне. Не было здесь того незримого родства, что он знал всю свою долгую жизнь, не было знакомого отзвука Великой Музыки Айнур, что лежит в основании всего и связывает живое с живым. – Господин! Господин Аэриндир! Голос Торра вырвал его из мрачных дум. Мальчик бежал к нему через поле, размахивая руками. – М'лорд! Идемте, отец зовёт! Мама рыбу запекла! Скорее, пока не остыла! Аэриндир посмотрел на него, на его открытое лицо, разрумянившееся от бега и холодного воздуха. Глаза его сияли простой радостью и в улыбке было лишь искреннее желание разделить с ним тепло очага и вечернюю трапезу. Нет, это не чертоги Мандоса. Я слышу голоса живых и вижу свет в их глазах. И всё же что-то изменилось, но ответа на это у него не было. Он решил, что вернётся к этим мыслям ночью, к безмолвию чужого разума, к странной перемене, случившейся с ним после пробуждения на незнакомом берегу. – Иду, Торр, – ответил он, и уголки губ дрогнули в улыбке, которой он не чувствовал.

* * *

За вечерней трапезой в доме стало тише и вместе с тем спокойнее. Очаг горел ярко, подброшенный торф шипел и потрескивал, а запечённая рыба, которую Марда обмазала глиной и закопала в угли, оказалась на удивление вкусной, хоть и простой. Белое мясо легко отделялось от костей, а к нему она подала грубый хлеб, пропитанный рыбьим жиром. Аэриндир ел медленно, уйдя в свои мысли, что были далеко от этого дома. Та странность, что он подметил еще вначале, но оставил без внимания, теперь связалась в одно с утраченным даром, и не отпускала. Семья рыбака заметила, что гость всё молчит и едва притронулся к еде. – Всё ли хорошо, господин? – решился спросить Хобб. Аэриндир поднял голову, словно вспомнил где находится, и увидел, что на него смотрят с удивлением и легкой тревогой. Эльф слегка улыбнулся. – Да, Хобб. – Он повернулся к Марде. – Благодарю тебя, хозяйка. Давно мне не доводилось разделять трапезу, согретую такой добротой. Марда смутилась и склонила голову, принимая похвалу. Желая отвести мысли от того, что не находило ответа, Аэриндир окинул взглядом дом и заметил в углу, у багра Хобба, прислоненный к стене старый меч, зазубренный, кое-где тронутый ржавчиной, с рукоятью в потрескавшейся коже. Рядом стоял растрескавшийся от времени деревянный щит. – Я видел оружие и у других в деревне, – сказал он. – Крестьяне здесь ходят с мечами и топорами? Разве лорд Рисвелл не хранит свои земли? Хобб отломил кусок хлеба, неспешно жуя. – Лорд Родрик сидит в своём замке, господин, – сказал он. – До него пять дней пути верхом, если конь хороший и дороги сухие. А после дождей и все семь, если вообще доедешь. Лорд справедливый и сверх меры не обдирает, но он далеко. Он замолчал и отпил из глиняной кружки. – А пираты и разбойники налетают быстро, и уходят прежде, чем кто-то пошлет гонца в замок. Пока лорд соберёт людей и доедет, уже поздно. Хвала Богам, почти год такого не было. Марда кивнула, чуть склонив голову. Хобб стиснул кулаки и продолжил: – Мы должны уметь постоять за себя. Когда они приходят, помощи ждать неоткуда. Или ты берешь топор и защищаешь свой дом, или тебя уводят в цепях, или убивают. Таков закон берега. Аэриндир заметил, как Торр испуганно притих, а Марда молча взяла сына за руку. Эльф повернулся к мальчику, и голос его смягчился. – Не страшись, Торр. У тебя крепкий отец, а крепче отца, что стоит за порогом своего дома, нет воина на свете. Пока он рядом, тебя не тронут. – Эльф чуть коснулся плеча мальчика. – И пусть тебе не придётся брать в руки топор, пока ты не станешь мужчиной. Торр закивал, переводя глаза с матери на отца, и робкая улыбка вернулась на его лицо. Он посмотрел на Хобба уже без страха. Рыбак взглянул на гостя с тихой благодарностью. Повисла тишина, которую нарушил Хобб, зевнув и поднявшись из-за стола. – Ну, пора спать, завтра рано вставать. М'лорд, ложитесь у очага, там теплее. Шкур достаточно, Марда еще постелет. А мы с семьёй в закутке устроимся. Аэриндир кивнул, но, решив ещё побродить и подумать о том, что творилось с ним, вышел, сказав, что скоро вернётся.

* * *

Ночь над Виндтоном была тиха. В домах давно погасли голоса, лишь кое-где за ставнями ещё мерцал огонь. Ветер стих, и тучи, весь день теснившие небо, медленно разошлись, открывая звёзды. Аэриндир направился в редкий лесок, подальше от жилья, устроившись так, чтобы видеть всё небо, и стал искать великие созвездия. Он искал знакомые с давних тысячелетий огни. Искал Менельмакар, Небесного Меченосца, семь ярких звёзд, сложенных в фигуру воина с поднятым клинком. Валакирку, Серп Валар, что веками стоял над севером, напоминая Морготу о суде, которого ему не избежать. Хеллуин, Синий Огонь, ту, что горела ярче всех, звезду надежды, зажжённую Вардой перед пробуждением эльфов. Но не нашёл. Он переводил взгляд от одного края небосвода к другому, снова и снова, словно надеясь, что память обманывает его. Но не было ничего, чужие звезды складывались в узоры, имена которых были ему неведомы. Нет. Как такое возможно? Это не небо Арды. Где же великие созвездия? И тогда всё, что тревожило его с той минуты, как он очнулся на берегу, обрело смысл. Безмолвие, встретившее его разум, чужая тишина мира, и теперь звёзды. Это не другая земля, а другой мир. – Где я? – прошептал он в холодную пустоту, поднимая лицо к небу. – Манвэ… Варда Элентари… если мой голос ещё может достичь вас, ответьте мне. Что это за край? Что это за небо, под которым не сияют ваши звёзды? Ответа не было, только ветер прошел между соснами. Тогда Аэриндир впервые по-настоящему ощутил свое одиночество. Он стоял под небом, которого никогда прежде не видел, вдали от земель, где прошло всё его долгое бытие, вдали от своего народа, и, быть может, вдали от самой Арды. Он не чувствовал больше того тихого созвучия с миром, что сопровождало его с первых дней жизни под звёздами Варды. Всё вокруг существовало, ветер, земля, холод, запах сосен, и всё же оставалось чужим, будто ткань этого мира была соткана по иной песне. Аэриндир медленно опустился на колени, его руки вцепились в чужую холодную землю. И тогда он запел. Это был nwalmë, древний плач эльдар, который звучал в дни великих утрат: когда гибли родичи, когда рушились прекрасные города и когда надежда уходила за море и не возвращалась. Голос его, чистый и высокий, взлетел к чужим звездам, наполняя ночь тоской. Ai! laurië lantar lassi súrinen, yéni únótimë ve rámar aldaron! Ах! Словно золото, падают листья на ветру, бесчисленные годы, как крылья деревьев! Слова лились на квенья, языке, которого эта земля не слышала. Он пел о Валиноре, о свете Лаурелина и Телпериона, озарявших мир прежде Солнца и Луны. О берегах Альквалондэ, где качались на волнах белые лебединые корабли. О садах Лориэна, где не знали печали. О Тирионе-на-Туне, чьи башни сияли, как звёзды. Anar caluva tielyanna. Солнце вновь взойдёт над твоим путём. Nai hiruvalyë Valimar. Да отыщешь ты Валимар. Но песня была уже не только о далёкой земле, она стала плачем по сородичам, чьи судьбы были ему неведомы. Стала плачем его самого, изгнанника, брошенного в мир без дара Единого. Голос дрожал, срывался, но не умолкал; редкие для него слёзы текли по щекам. И хотя ни одна душа в деревне не понимала слов, многим в ту ночь снились дивные, светлые сны. О землях, где не бывает зимы. О садах, где цветут серебряные цветы. О городах из белого камня, залитых тёплым светом. Аэриндир пел, пока последняя нота не растворилась среди чужих звёзд. Он не заметил, как в тот самый миг на западе, над самым краем моря, вспыхнула новая звезда - яркая, одинокая, каких прежде на этом небе не было.