Часть 19

Аппарация становилась привычнее. Не приятнее — просто тело уже знало, чего ожидать. Сжатие со всех сторон, давление на рёбра, мгновение абсолютной темноты — и выброс. Алекс приземлился на знакомый булыжник переулка, покачнулся, но устоял. Желудок протестующе дёрнулся, однако остался на месте. — Лучше, — одобрительно сказал отец, придерживая его за плечо. — В сентябре тебя шатало сильнее. Мать появилась рядом — беззвучно, без малейших признаков дискомфорта. Мазнула взглядом по переулку, по входу на улицу, по крышам домов — видимо профессиональная привычка, которую она, похоже, не замечала сама. — Идёмте поскорее, — сказала она. — На улице холодновато. Декабрьский Лондон встретил их серым небом и снежинками, которые таяли, не долетая до земли. Алекс шёл между родителями по знакомой улице — мимо магазинчика на углу, мимо почтового ящика, мимо фонаря с чугунными завитушками. Всё то же самое, что в августе. И всё — другое. Четыре месяца назад он шёл здесь, не зная ни мира, ни этих людей, ни себя в новом теле. Сейчас... «Сейчас ты знаешь очень много», — тихо сказала Настя. — «И очень мало одновременно». Дом появился за поворотом — два этажа, кирпичные стены, окна с белыми рамами. Ничего особенного снаружи. Но когда Алекс зашёл вслед за родителями, он почувствовал знакомое ощущение — будто переступаешь через невидимую плёнку, и само здание отмечает твоё присутствие. Прихожая пахла хвоей и чем-то сладким — корицей? Ванилью? Он повесил куртку, прошёл по коридору. С одной стороны — дверь в кабинет матери, она была приоткрыта и за ней виднелся край стола с аккуратными стопками бумаг. С другой — дверь в комнату отца, закрытая. Дальше по коридору — гостиная с кухней Алекс зашёл и замер на пороге. Комната изменилась. В углу гостиной стояла ёлка — настоящая, высокая, почти под потолок. Её ветви были увешаны шарами, которые медленно меняли цвет: красный перетекал в золотой, золотой — в зелёный, зелёный — снова в красный. Между шарами мерцали огоньки — не гирлянды, а что-то мелкое и живое, пульсирующее мягким светом. На стенах появились гирлянды из остролиста и омелы, и они тоже двигались — листья чуть покачивались, хотя сквозняка не было. Даже то самое растение на подоконнике — тёмно-зелёное, широколистное — было обвито тонкой лентой мерцающих огоньков, и казалось довольным, если растение вообще может быть довольным. Нравится? — мать стояла позади, и в её голосе слышалось что-то непривычное. Почти неуверенность. — Я подумала… после всего, что было… хотелось сделать праздник настоящим. Алекс смотрел на ёлку. На огоньки. На узоры на стенах, которые сегодня двигались чуть заметнее, будто радуясь. Праздник. Рождество. В прошлой жизни это слово означало лишь выходной день, когда магазины закрыты и на улицах меньше людей. В детском доме — казённую ёлку в холле и подарки от спонсоров: одинаковые наборы сладостей в одинаковых коробках. Ничего личного. Ничего настоящего. — Нравится, — сказал он. И это была правда. Мать улыбнулась — мягко, почти незаметно. Отец уже снимал мантию, вешал её на крючок у двери. — Ужин через час, — сказала мать. — Отнеси вещи наверх, отдохни с дороги. Алекс кивнул и пошёл к лестнице. Ступени скрипели под ногами — тот же звук, что в августе. Тот же запах старого дерева и чего-то травяного в коридоре наверху. Та же потёртая ручка на двери его комнаты. Внутри всё осталось как он оставил. Пустые полки — книги уехали с ним в Хогвартс. Кровать, аккуратно застеленная, наверняка матерью. Ящик под кроватью, где лежали детские вещи настоящего Алекса: рисунки с молниями, деревянные солдатики, «Сказки барда Бидля». Он поставил чемодан у стены, сел на край кровати. Четыре месяца. Столько всего случилось. Он закрыл глаза, систематизируя. Волдеморт — сделка. Субботние встречи, обмен информацией. Они выжили, получили доступ к Запретной секции. Пока всё держится, но это временно. К концу года Квиррелл умрёт, и их прикрытие исчезнет. Магия — Ступефай и Петрификус работают уверенно. Протего... только с Настей, когда она берёт на себя эмоциональную составляющую. Четыре секунды — потолок. Книги из Запретной секции отнимают всё свободное время: легилименция, боевые чары, щиты. Теория поглощает часы, на практику почти ничего не остаётся. Прогресс в окклюменции — стена из шести кирпичей, ловушка-пустая комната. Выдержала первый удар Волдеморта, но едва-едва. Нужно укреплять. Связи — Драко начал доверять, делиться личным. Снейп будет учить по субботам, хотя и подозревает что-то. Энн... «Энн», — повторила Настя. Не вопрос — констатация. «Я знаю». Её привязанность росла с каждым днём. Дневник, который кто-то читал. Взгляды, которые она не умела скрывать. Она была проблемой — не потому что хотела навредить, а потому что не могла остановиться. «Ты вообще собираешься с ней что-то делать?» Алекс задумался. Взвесил. С одной стороны — риск. Её фиксация могла привлечь внимание. Дневник уже читал кто-то посторонний. Она замечала слишком много, записывала слишком подробно. Если не остановить сейчас — потом будет сложнее. С другой стороны… Она была полезна. Живая мишень для тренировки заклинаний — Петрификус, Ступефай, Финита. Без неё пришлось бы практиковаться на манекенах и подушках. Когда он начнёт осваивать легилименцию — ему понадобится партнёр. Кто-то, кто позволит тренироваться на своём разуме. Энн позволит. Энн позволит что угодно. И ещё — прямо сейчас она следила за Поттером. Добровольно, с энтузиазмом. Лишняя пара глаз в замке, которая смотрит тогда, когда он сам не может. «Живая мишень, добровольный шпион, будущий подопытный для легилименции», — перечислила Настя. — «И всё это за цену пары тёплых слов в неделю. Выгодная сделка». «Пока меня всё устраивает. Она полезна, управляема, не создаёт проблем, которые нельзя решить». «А когда сломается?» «Тогда и будем решать. Не раньше». Настя довольно хмыкнула. «Наконец-то. Я всё ждала, когда ты сам это признаешь». «Что именно?» «Что ты её используешь. И что тебя это устраивает». — Пауза. — «Инструменты не выбрасывают, пока они работают». Алекс не стал спорить. Скорее всего она была права — но он долго не хотел называть вещи своими именами. Когда он увидел Энн в поезде — маленькую, испуганную, в старой мантии — он узнал себя. Детдом, одиночество, взгляд загнанного зверька. Захотел помочь. Немного, чуть-чуть, просто чтобы ей было легче. Но где-то по пути «помочь» превратилось в «использовать». Может, это всегда было рядом — одно под другим. А может, он просто такой, какой есть, и никакое тепло гостиной Хаффлпаффа этого не изменит. Он стал мягче — снаружи. Это правда. Но внутри… Внутри он пока оставался прежним. Снизу донёсся голос матери — что-то о накрытом столе. Алекс открыл глаза, поднялся. Умылся в ванной в конце коридора — холодная вода, знакомое зеркало, незнакомое лицо. Одиннадцатилетний мальчик с тёмными волосами и глазами, которые видели слишком много. «Старые глаза», — сказал когда-то Олливандер. Он не ошибся. Праздничный ужин был... праздничным. Стол ломился от еды: жареная курица, печёный картофель, какие-то тушёные овощи с травами. Тарелки сами скользили по столешнице, занимая свои места; кувшин с апельсиновым соком сам подливал в стаканы, едва те пустели. Мать сидела напротив, отец — слева. Свечи на столе горели ровным светом, отбрасывая мягкие тени на стены — остальной свет был выключен. Узоры на обоях двигались чуть заметнее обычного — может, тоже праздновали? — Рассказывай, — мать подвинула ему тарелку. — Как факультет? Как однокурсники? Алекс взял вилку. Те же вопросы, что в письмах каждую неделю — но отвечать вживую оказалось проще, чем четыре месяца назад. Тогда каждое слово приходилось взвешивать, примерять к роли, которую он ещё не освоил. Сейчас… сейчас он просто ел ужин с родителями. Просто отвечал на вопросы. Просто наслаждался теплом и запахом еды. Наверное, это и называлось — быть дома. — Хаффлпафф... хороший, — сказал он. — Спокойный. Никто не лезет в дела друг друга. — А староста? Труман, кажется? — Габриэль, да. Он... добрый. Всегда помогает в случае чего. И… не навязывается. Мать кивнула, явно довольная. — Хаффлпафф тебе подходит, — сказала она. — Спокойное место. Меньше политики, чем в других факультетах. Отец, до этого молчавший над своей тарелкой, поднял голову. — А зелья? Ты писал, что Снейп тебя выделяет. Алекс отложил вилку. — Субботние занятия начнутся после каникул, — сказал он. — Снейп гоняет по теории, заставляет читать сверх программы. — Он редко кого выделяет, — в голосе отца прозвучало что-то похожее на гордость. — Тем более первокурсника. Тем более не из Слизерина. — Я стараюсь, пап. Пауза. Отец смотрел на него — внимательно, оценивающе. Потом кивнул, будто принял какое-то решение. — Если хочешь... — он замялся. — Если хочешь, могу показать кое-что. Дома. По зельям. Алекс почувствовал удивление — не своё, Настино. — Хочу, — сказал он. — Спасибо. Отец снова кивнул и вернулся к еде. Но что-то в его лице изменилось — напряжение ушло, уступив место чему-то более мягкому. Ужин продолжился. Мать расспрашивала о преподавателях — кто нравится, кто нет. Алекс отвечал сдержанно, но без прежней осторожности. Флитвик — хороший, объясняет понятно. Спраут — добрая, замечает студентов. Биннс — бесполезен, но хотя бы не мешает читать самому. — А Квиррелл? — мать спросила это небрежно, будто между делом. Но её глаза — цепкие, внимательные — говорили другое. Алекс не дрогнул. — Нервный, — сказал он. — Заикается. Уроки скучные. Но в целом... безобидный. Мать помолчала секунду. — Ты писал, что он давал тебе дополнительные занятия. — По теории защиты разума. — Алекс взял стакан с соком, отпил. — Ничего особенного. Он... странный, но не опасный. Она не стала давить. Но он видел, как что-то отложилось в её памяти — на будущее. К концу ужина Алекс заметил, что ел больше обычного. Не потому что был голоден — потому что еда была вкусной, а атмосфера... тёплой. Странное ощущение. Непривычное. «Они тебя действительно любят», — сказала Настя тихо. — «Это странно наблюдать». «Странно?» «Я... не привыкла. В твоей прошлой жизни такого не было». «Не было». «И ты тоже меняешься. Раньше ты бы не улыбался за ужином». Алекс не заметил, что улыбается. Но теперь, когда она сказала — почувствовал. Лёгкая, почти незаметная улыбка. Не игра — что-то настоящее. «Может, учусь», — сказал он. «Может». Вечером он сидел в своей комнате, при свете Люмоса — яркого, стабильного, не дрожащего. Перед ним лежали чистые листы пергамента и перо. Письма. Сначала — Энн. «Энн, надеюсь, ты в порядке. Замок, наверное, выглядит странно без большинства студентов. Продолжай наблюдать за Поттером, но не рискуй. Если что-то покажется странным — уходи, не вмешивайся. Береги себя. Алекс» Второе письмо — Драко. Алекс занёс руку с пером над чистым пергаментом и задумался. Приглашение на лето. В поезде он не дал ответа сразу — нужно было обдумать. Библиотека Малфоев — Драко упоминал её вскользь, но с той особой гордостью, которая выдавала настоящую ценность. Книги, которые не найдёшь в Хогвартсе. Может быть, даже в Запретной секции. «Это возможность», — сказала Настя. — «Редкая». «Знаю». «И не только книги. Люциус Малфой. Он что-то знает о твоей матери. О договорённостях, которые она упоминала». Алекс помнил. Косая аллея, лето. Люциус, который смотрел на мать так, будто она была ему должна. Слова, сказанные вполголоса: «Не забывайте о наших договорённостях». «Драко, Спасибо за разговор в поезде. И за приглашение на лето — я его принимаю. Каникулы пока тихие. Родители дома, есть время на книги и практику. После Хогвартса это даже приятно — никто не бегает по коридорам, не орёт про квиддич и не взрывает котлы на соседнем столе. Насчёт библиотеки — с нетерпением жду. Ты говорил, там есть книги, которых нет даже в Хогвартсе. Любопытно посмотреть, что твой отец считает достойным коллекции. Напиши, как проходят каникулы. Если будет что рассказать, конечно. Алекс» Он перечитал написанное. Не слишком сухо, не слишком тепло — тот баланс, который работал между ними. Алекс запечатал оба письма, отложил в сторону. Завтра отправит с совой. За окном совсем стемнело. Он лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в темноту. «Итоги», — сказала Настя. — «Мы выжили. Это уже достижение». «Выжили — низкая планка». «Для нас — нет. Помнишь, где мы были полгода назад?» Он помнил. Пустота, которая стирала его по слоям. Край чего-то голодного, древнего. Три воспоминания — единственный якорь, за который она его вытащила. «Помню». Ещё молчание. Дольше. «И всё-таки странно быть здесь», — сказала она наконец. Голос тихий, непривычно мягкий. — «В тепле. В безопасности». «Привыкай». Пауза. «Постараюсь». Алекс закрыл глаза. Снизу доносились приглушённые голоса родителей — мать что-то говорила, отец отвечал. Обычные звуки обычного дома. Обычной жизни, которая раньше никогда не была его. Теперь, может быть, становилась. Следующие пару дней прошли в странном ритме — не ленивом, но и не напряжённом. Что-то среднее, чему Алекс не мог подобрать названия. Утром следующего дня он отнёс письма в комнату с совой. Птица — большая, круглоглазая — посмотрела на него с выражением профессионального терпения, приняла оба конверта и вылетела в серое декабрьское небо. Алекс провожал её взглядом, пока она не превратилась в точку над крышами. Завтрак. Обед. Ужин. Еда появлялась на столе, тарелки убирались сами, кувшины подливали сок в нужный момент. Отец сидел в своём кабинете, перебирая какие-то бумаги, или читал в гостиной, иногда бросая на сына взгляды, которые считал незаметными. Мать работала. На второй день после приезда она ушла рано утром — «дежурство, ничего срочного, буду к ночи» — и вернулась только после полуночи. Алекс слышал, как хлопнула входная дверь, как она тихо переговаривалась с отцом в коридоре. Её голос звучал устало, но ровно. Привычная усталость, рабочая. Алекс читал. «Легилименция: искусство и наука» — книга из Запретной секции, которую он прятал под слоем мантий в чемодане. Теория проникновения в чужой разум, техники поиска воспоминаний, способы обхода защиты. Сложный текст, написанный для тех, кто уже понимает основы. Он понимал — частично. Зрительный контакт как точка входа. Эмоциональные якоря, за которые цепляется атакующий. Слабые места в защите — травмы, страхи, яркие воспоминания. Но понимать теорию — одно. Применять — другое. На третий день, за завтраком, он решился. — Мама, — сказал он, отставляя чашку. — Можешь объяснить мне кое-что? По теории защиты разума. Она подняла глаза от своего чая. — Что именно? — Легилименция. — Он следил за её реакцией. — Я понимаю как строить стены. Но хочу понять, как их ломают. Чтобы защищаться лучше, нужно знать обе стороны. Мать отставила чашку. Посмотрела на него — долго, оценивающе. Тем взглядом, который он уже научился узнавать: она просчитывала, взвешивала, принимала решение. — Разумно, — сказала она наконец. — Давай займёмся этим после завтрака. В гостиной. Гостиная преобразилась за несколько взмахов палочки. Мать провела ею по дуге — и кресла сами отъехали к стенам, стол скользнул в угол, ковёр свернулся и улёгся у камина. Центр комнаты освободился, будто для танцев. Или для дуэли. Ёлка в углу продолжала мерцать огоньками, не обращая внимания на перестановку. — Садись, — она указала на стул посередине. Сама осталась стоять, скрестив руки на груди. Алекс сел. Ждал. — Сначала — теория, — начала она, медленно расхаживая по комнате. — Ты читал о легилименции? Что понял? — Зрительный контакт как точка входа. Эмоции как якоря. Травмы — самые заметные. Мать кивнула. — Основы. Теперь глубже. — Она остановилась напротив него. — Представь разум как… пространство. Не комнату, не библиотеку — именно пространство. Живое, меняющееся. Воспоминания в нём — не книги на полках. Они… — она подбирала слово, — …звёзды. Точки света, связанные между собой нитями. Проще их представлять именно так. — Нитями? — Эмоциями. Ассоциациями. Запахами, звуками, прикосновениями. — Она снова пошла по кругу. — Например, ты помнишь запах корицы. Этот запах связан с пекарней. Пекарня — со мной, потому что мы ходили туда вместе. Я — с домом. Дом — с безопасностью. Видишь? Одно воспоминание тянет другое. Цепочка. Алекс кивнул. Он читал об этом, даже пробовал применять — но одно дело книжная теория, другое — слышать от человека, который использовал это в реальных схватках. — Легилимент входит в это пространство, — продолжила мать. — И ищет якоря. Яркие точки, за которые можно зацепиться. Потянуть. — Она сжала кулак, будто что-то вытягивая. — Потянул за одну звезду — по нитям приходят другие. Потянул сильнее — разворачивается целая сеть воспоминаний. — А защита? — Защита — это изменение пространства. — Она остановилась. — Если у человек не обучен окклюменции — его разум открыт. Входи и бери что хочешь. Но если обучен… — пауза, — …тогда легилимент сначала должен войти в твоё ментальное пространство и победить тебя там. Разрушить твою защиту. И только тогда — искать. — Победить? — Окклюменция — это не просто стены. Это ты. Твоя воля, твоё присутствие в собственном разуме. Пока ты держишься — легилимент не получит ничего. — Её голос стал жёстче. — Но если сломаешься, сбежишь, потеряешь концентрацию — он пройдёт. Алекс думал о Волдеморте. О том, как тот ломал его стены и ловушку — удар за ударом, пока не добрался до самой важной комнаты. «Мы едва удержались», — сказала Настя тихо. — Теперь о стенах, — мать снова пошла по кругу. — Ты говорил, что практиковал. Какой прогресс? — Шесть кирпичей, — ответил Алекс. — Хорошее начало. Но ты понимаешь, почему это работает? — Частично. Воспоминания с эмоциями плотнее. Связи между ними перенаправляют легилимента. Мать чуть улыбнулась — впервые за весь разговор. — Именно. Легилимент тянет за якорь в твоей стене — и попадает не к секретам, а к другому кирпичу. Тянет за тот — к третьему. Он ходит по кругу внутри твоей структуры, пока не поймёт, что это ловушка. А пока он понимает — ты выигрываешь время для ответного удара. — А ловушка-пустота? — Это следующий уровень. — Она кивнула с одобрением. — Легилимент пробивает стену, ожидает найти воспоминания — и попадает в пустоту. Нет якорей, не за что зацепиться. Он теряет ориентацию, тратит силы. — Пауза. — Откуда ты это знаешь? В базовых книгах такого нет. — «Архитектура мысли». Морган. Там было о ложных структурах. — Морган писала больше для исследователей разума. Но принцип верный. — Она остановилась напротив него. — Теперь практика. Я хочу посмотреть твою защиту изнутри. Не ломать — осмотреть. — Как? — Ты откроешь мне путь. Сам. Это важный навык — контролируемый доступ. Иногда нужно пустить кого-то в свой разум. Целителя. Союзника. — Пауза. — Но только того, кого выберешь сам. Алекс кивнул. — Что делать? — Смотри мне в глаза. Когда почувствуешь моё присутствие на границе — представь дверь в стене. И открой её. Она подняла палочку. — Легилименс. Мир дрогнул. Не удар — прикосновение. Мягкое давление на границы сознания, осторожное, почти вежливое. Мать стояла у его стен, не пытаясь войти. Ждала. Алекс сосредоточился. Ощутил свою стену — шесть кирпичей, связанных нитями. Люмос. Объятие матери. Запах пекарни. Письмо. Камин. Смех Мэри. Дверь. Он представил её — простую, деревянную, в центре стены. И открыл. Мать вошла. Он чувствовал её присутствие — тёплое, контролируемое, совсем не похожее на ледяной напор Волдеморта. Она двигалась медленно, осматривая структуру. Остановилась у кирпичей. Коснулась одного — Люмоса. Алекс почувствовал отзвук: свет на кончике палочки, первый успех, гордость. Она пошла дальше. Нашла связи между кирпичами — нити общей эмоции. Принятие. Принадлежность. Дом. «Хорошо», — услышал он её голос, но не ушами — внутри. — «Структура крепкая. Связи правильные. У тебя уже готова ловушка?». Алекс представил вторую дверь — за стеной, ведущую в пустую комнату. Открыл. Мать вошла — и остановилась. Пустота. Голые стены без цвета. Пол без текстуры. Потолок без высоты. Ничего, за что можно зацепиться. «Впечатляюще», — её голос звучал удивлённо. — «Для первокурсника — очень впечатляюще». Она отступила. Мягко, без давления. Вышла из его пространства так же осторожно, как вошла. Мир вернулся в фокус. Алекс моргнул. Мать стояла напротив, опустив палочку. — Это уже не начальный уровень, — сказала она. — Стена и ловушка. Кто-то тебя учил. — Книги. Практика. — Он помолчал. — Квиррелл помог с теорией. Мать напряглась на секунду, но не стала давить. — Квиррелл, — повторила она. — Ладно. — Пауза. — Теперь твоя очередь. — Моя? — Легилименция. — Она достала палочку. — Ты хотел знать, как это работает. Попробуешь сам. Доставай палочку. Алекс достал. — Слово — «Легилименс». Движение — прямое, к цели. Концентрация — на глазах. — Она встала напротив. — Я открою путь. Твоя задача — войти. Он посмотрел ей в глаза — серые, внимательные, спокойные. Поднял палочку. — Легилименс. Ничего. Он почувствовал что-то — давление, сопротивление, будто упёрся в стену из тумана. Но пройти не смог. Заклинание просто… рассеялось. — Ещё раз, — сказала мать. — Концентрируемся лучше. — Легилименс. То же самое. Туман, давление, стена. Он видел что-то за ней — мерцание, движение — в результате ничего. Как смотреть сквозь мутное стекло и пытаться дотянуться до того, что внутри. — Не получается, — сказал он. — Потому что ты давишь. — Мать чуть наклонила голову. — Легилименция — это не таран. Это проникновение. Ты не ломишься в дверь — ты проскальзываешь в щель. — Какую щель? — Зрительный контакт — это точка входа. Но войти мало. Нужно… — она подбирала слово, — …нужно представить себя уже внутри. Не снаружи, пытающегося пробиться. А внутри, уже прошедшего. Алекс нахмурился. Странная логика. Но в магии странная логика работала чаще, чем обычная. Он закрыл глаза на секунду. Выдохнул. Представил: не стена, в которую он бьётся. Пространство, в котором он уже стоит. Звёзды вокруг, нити между ними. Он там. Уже там. Открыл глаза. — Легилименс. Мир дрогнул. Гостиная расплылась по краям, будто акварель под дождём. Лицо матери — единственное, что оставалось чётким, якорь в размывающейся реальности. А потом он провалился. Не упал — именно провалился, как сквозь поверхность воды. Гостиная исчезла. Вместо неё — темнота, бесконечная и живая. И стена. Она стояла перед ним — яркая, пульсирующая, сотканная из чего-то, что он не мог назвать. Не камень, не дерево — свет. Плотный, переливающийся всеми оттенками золотого и синего. Он чувствовал её мощь, даже не прикасаясь — годы практики, тысячи укреплений, воля человека, который двадцать лет защищал свой разум от тех, кто хотел в него залезть. Он и представить себе не мог, кем нужно быть, чтобы пробить это. Но стена дрогнула. Раздвинулась. Мать открыла проход — сама, добровольно. И он шагнул. Не в стену — сквозь. Мать пропустила его, сама открыла путь. Алекс оказался… внутри. Пространство. Не комната, не здание — именно пространство, бесконечное и живое. Вокруг — темнота, но не пустая. В ней горели звёзды. Тысячи звёзд. Десятки тысяч. Яркие и тусклые, близкие и далёкие. Некоторые пульсировали медленно, некоторые — быстро. Цвета — разные: золотые, синие, красные, зелёные. Воспоминания. И между ними — нити. Тонкие, почти невидимые, переливающиеся всеми цветами радуги. Связи. Эмоции, ассоциации, смыслы. Алекс стоял в центре этого — ошеломлённый, потерянный. Он видел ближайшие звёзды: яркую золотую (тепло, счастье, что-то связанное с семьёй), тусклую синюю (грусть? Потеря?), пульсирующую красную (гнев, опасность, адреналин). «Это и есть разум», — услышал он голос матери. — «Смотри. Запоминай. Так выглядит пространство, в которое ты входишь». Он смотрел. Пространство менялось — звёзды двигались, нити перестраивались, будто живой организм. Ничего статичного, ничего постоянного. «А теперь — наружу», — сказала мать. Мир вытолкнул его — мягко, но твёрдо. Он снова стоял в гостиной, моргая. — Ощущения? — спросила мать. — Звёзды, — сказал он. — Тысячи звёзд. И нити между ними. — Воспоминания и связи. — Она кивнула. — Это пространство обычного человека. Без защиты. Входи и бери что хочешь. — А с защитой? — С защитой ты бы не прошёл. — Она подала плечами — Мои стены тебя не пустили бы даже близко. Я же открыла путь специально. Алекс молчал, обрабатывая увиденное. — Твоя задача, — продолжила мать, — защитить своё пространство. Не дать легилименту добраться до звёзд. Стены, ловушки, лабиринты — всё, что замедлит его. А если он всё-таки прорвётся… — она помолчала, — …тогда ты должен быть готов сражаться внутри. — Сражаться? — Твоя территория — твои правила. — Она посмотрела на него серьёзно. — Легилимент силён пока ломает стены. Но внутри… внутри преимущество у хозяина. Если ты умеешь им пользоваться. «Как Настя», — подумал Алекс. — «Хлор. Зеркало. Её правила в её пространстве». Следующие два часа мать учила его тому, чего не было в книгах. Как укреплять кирпичи — добавлять слои эмоций, связывать их не одной нитью, а несколькими. Чтобы если легилимент потянет за одну — другие держали. Как создавать сегменты — не отдельные камни, а секции стены, которые работают вместе. Один сегмент падает — остальные остаются. Как строить ложные ходы — коридоры, ведущие в никуда. Двери, за которыми пустота. Лестницы, которые возвращают в начало. — Профессиональные легилименты тратят годы на то, чтобы научиться обходить такие ловушки, — говорила она, пока он практиковался. — Но даже секунда задержки может решить всё. Секунда — это время закрыть настоящий вход. Или позвать на помощь. Или ударить в ответ. «Она хорошо объясняет», — заметила Настя. — «Лучше книг». «Она двадцать лет аврор. Наверняка сталкивалась с легилиментами не раз». К концу занятия голова гудела, но внутри — что-то похожее на удовлетворение. Стена стала плотнее. Кирпичей было всё ещё шесть, но каждый — толще, крепче. И между ними появились связи, которых раньше не было. — Потом продолжим, — сказала мать, убирая палочку. — Если хочешь. — Хочу. Она кивнула. Что-то мелькнуло в её глазах — не гордость, скорее… признание. Будто она увидела в нём что-то, чего не ожидала. — Алекс. — Да? — Ты быстро учишься окклюменции. Быстрее, чем все, с кем я училась ей сама и даже те, кого я обучала как наставник. — Она не обернулась. — Это очень… необычно. Мать ушла к себе. Алекс остался стоять посреди гостиной, глядя на мерцающую ёлку. «Звёзды», — сказала Настя. — «Тысячи звёзд. Так вот как это выглядит…». «Красиво». «И уязвимо без защиты». «Да. Уязвимо». Он думал о своём пространстве. О стенах, о ловушке, о том, что пряталось за ними. На следующее утро пришло письмо от Энн. Алекс нашёл его на подоконнике рядом с совой — та уже успела вернуться и теперь дремала, нахохлившись. Конверт был тонким, почерк на нём — знакомым, чуть неровным. Он вскрыл письмо в своей комнате, сидя на кровати. «Алекс, Спасибо за письмо. Ты прав — замок непривычно пустой. Большинство уехали, остались только несколько человек с каждого факультета. В гостиной очень тихо. Я делаю то, что ты просил. Наблюдаю за Поттером. Он ведёт себя странно. Постоянно ходит к Хагриду — почти каждый день. Рон и Гермиона уехали домой, так что он один. Выглядит потерянным. Иногда сидит в Большом зале и просто смотрит в пустоту. Пока ничего необычного. Но я продолжу смотреть. Замок красивый в снегу. Ёлки в Большом зале огромные — до потолка. Хагрид притащил их из леса, я видела. Здесь тихо без тебя. Много читаю. Практикую Люмос — держится уже почти минуту. Есть успехи с Петрификусом, не терпится показать тебе чего я добилась. Скучаю. Энн» Алекс перечитал письмо дважды. Поттер ходит к Хагриду — ожидаемо. Ведёт себя странно — тоже ожидаемо, учитывая всё, что с ним происходит. Ничего нового. Но последнее слово — «скучаю» — царапнуло что-то внутри. Алекс достал чистый лист пергамента, обмакнул перо в чернила. «Энн, Рад, что ты в порядке. Продолжай наблюдать, но не рискуй. Если что-то покажется странным — просто отступи, не вмешивайся. Минута на Люмосе — хороший прогресс. Береги себя. Алекс» Коротко. Сухо. Ничего лишнего. «Ты знаешь, что это не поможет», — сказала Настя. — «Она прочтёт между строк всё, что захочет». «Хотя бы не сделаю хуже». Он запечатал письмо, отнёс к сове. Та открыла один глаз, неодобрительно ухнула, но приняла конверт и вылетела в окно. За обедом мать отложила вилку и посмотрела на них обоих. — Рождество уже на днях, — сказала она. — А мы до сих пор без подарков. Непорядок. Отец поднял глаза от тарелки. — Косая аллея? — Косая аллея, — мать посмотрела на Алекса. — Тебе тоже нужно что-то выбрать. Для друзей. Друзей. Слово прозвучало странно — не неприятно, просто… непривычно. — Хорошо, — сказал он. Через час они были готовы. Мать переоделась в тёмно-зелёную мантию с меховой оторочкой — праздничную, но строгую. Отец надел пальто поверх обычной одежды, выглядел почти как маггл, если не знать о палочке в рукаве. Алекс оделсч в маггловскик джинсы и куртку — мать окинула его взглядом, но ничего не сказала. Они дошли до знакомого переулка с облезлой табличкой «Мастерская обуви. Закрыто». Отец активировал дверь палочкой, они вошли в маленькую комнату с камином. Те же кирпичные стены, тот же запах сажи и трав, та же жестяная банка с серебристым порошком на каминной полке. Отец взял щепотку, бросил в огонь. Зелёное пламя взметнулось до потолка. — Косая аллея, — произнёс он чётко и шагнул в огонь. Мать кивнула Алексу. — Ты следующий. Помнишь, как? Он помнил. Щепотка пороха, чёткое название, шаг в пламя. Вращение, мелькание чужих комнат в периферии зрения, сажа в носу. Тошнота накатила привычной волной, но он держался — дышал ровнее, не сопротивлялся движению. Выброс. Камин выплюнул его в знакомую нишу. Колени дрогнули, но он удержался — схватился за каминную полку, выровнялся. Прогресс. Отец уже стоял рядом, стряхивая сажу с плеча. Мать вышла из пламени через секунду — спокойно, будто из соседней комнаты. Косая аллея в декабре была другой. Тот же булыжник под ногами, те же дома, нависающие друг над другом, те же балконы, почти соприкасающиеся над головами. Но снег лежал на крышах магазинов, на вывесках, на статуях у входов. Гирлянды из остролиста и омелы тянулись между зданиями, мерцая огоньками. Вывески качались на ветру: котёл, из которого валил разноцветный пар, сова в рождественском колпаке, палочка, создающая в воздухе снежинки. Народу было ещё больше, чем летом. Семьи с детьми, нагруженные пакетами и свёртками. Старики в тёплых мантиях, ведьмы с кошками, укутанными в крошечные шарфы. Голоса, смех, крики торговцев смешивались в праздничный гул. Запахи наслаивались друг на друга: жареные каштаны, корица, что-то сладкое, похожее на карамель, горячий шоколад из ближайшей лавки. — Начнём с книг, — сказала мать. — Флориш и Блоттс. Магазин был забит под завязку. Люди толпились у прилавков, листали тома, спорили с продавцами. Книги сами перелетали с полки на полку, уворачиваясь от рук покупателей. Алекс протиснулся к секции защитной магии. Искал что-то полезное. «Практическая защита для начинающих» — нашёл на нижней полке, между «Основами дуэлинга» и «Щитовыми чарами: первые шаги». Тонкая книга в синем переплёте, с движущейся иллюстрацией на обложке: маленький волшебник отражал заклинания, которые летели в него со всех сторон. Для Энн. Она хотела учиться защищаться — он помнил её слова на озере. Это было практично и не слишком личное. Потом — секция квиддича. Для Мэри — яркая книга с движущимися картинками, «Лучшие матчи столетия». На обложке крошечные игроки носились на мётлах, ловя снитч снова и снова. Мать оплатила покупки, не спрашивая, для кого. Отец исчез где-то в глубине магазина — вернулся с толстым томом по зельеварению, который тут же спрятал в сумку. — Теперь зелья, — сказал он. И что-то в его голосе изменилось — стало живее. Магазин зельеварческих ингредиентов находился в переулке за главной улицей — узком, тёмном, пахнущем чем-то резким и травяным. Вывеска над дверью гласила: «Дж. Пиппин и сыновья. Редкие ингредиенты. С 1762 года». Внутри было тесно и душно. Полки до потолка, уставленные банками, склянками, коробками. Сушёные травы свисали с балок. Что-то булькало в углу. Что-то другое тихо шипело за прилавком. Отец шагнул внутрь — и преобразился. Его обычная сдержанность исчезла. Он двигался между полками уверенно, почти жадно, касаясь банок, читая этикетки, принюхиваясь к содержимому. Будто вернулся домой после долгого отсутствия. — Джон! — из-за прилавка вынырнул маленький сухой человечек с длинным носом. — Давненько не заглядывал! — Работа, Эдгар, — отец пожал протянутую руку. — Сам знаешь. — Знаю, знаю. — Эдгар бросил взгляд на Алекса. — Это твой? Вырос-то как! В Хогвартсе уже? — Первый курс. — Снейп гоняет? — Гоняет, — вмешался Алекс. — После праздников приду к нему на субботние занятия. Эдгар присвистнул. — Субботние? Снейп? Первокурсника? — Он посмотрел на отца. — Яблочко от яблоньки, а? Отец чуть улыбнулся — впервые за всё время, что Алекс его знал, по-настоящему улыбнулся. — Может быть. Они провели в магазине почти час. Отец выбирал ингредиенты — корни, травы, какие-то порошки в запечатанных банках. Разговаривал с Эдгаром на языке, который Алекс понимал лишь частично: «сродство субстратов», «лунная фаза сбора», «кристаллизация при низких температурах». Но главное он уловил. — Ты скучаешь по этому, — сказал Алекс тихо, когда Эдгар отошёл за очередной банкой. Отец замер. Посмотрел на него — долго, оценивающе. — Иногда. — сказал он наконец. — Зелья — это… честная работа. Делаешь правильно — получаешь результат. Ошибаешься — видишь сразу. Он не стал развивать тему. Но и этого было достаточно. Мать ждала их снаружи, у прилавка с жареными каштанами. В руках — бумажный кулёк, от которого поднимался пар. — Нашли всё? — спросила она. — Почти, — отец похлопал по сумке, раздувшейся от покупок. — Осталось кое-что по мелочи. Они двинулись дальше по аллее. Алекс думал о подарках. Для Драко — сложнее. Что подарить наследнику богатой семьи? Деньги — не проблема, вещи — тем более. Все что угодно, что он захочет, отец купит по первому слову. Но Драко ценил не вещи. Он ценил разговоры. Понимание. То, чего не мог купить. Алекс остановился у витрины магазина квиддичных принадлежностей. Мётлы, мячи, защитное снаряжение. И — наборы для ухода. — Мам, давай зайдем, — сказал он матери. Внутри нашёл то, что искал: набор для ухода за мётлами. Не дешёвый — качественный, в кожаном футляре. Полироль, щётки, масло для древка, мягкая ткань для полировки. Драко любил квиддич. Это было практично и не выглядело как попытка купить дружбу. А главное — к набору он приложит письмо. Оно должно быть важнее самого подарка. Оставалась Бриджит. Магический сувенир, который можно выдать за обычную вещь. Алекс нашёл его в маленькой лавке на углу — «Мелочи и безделушки». Волшебное перо для письма в простой коробке. Чернила закончатся не скоро, не нужно затачивать. Сойдет как обычная ручка — немного старомодная, но ничего подозрительного. Пока продавец заворачивал покупку, Алекс смотрел на полки. Чайные наборы в расписных коробках. Ароматические свечи. Мелкие безделушки, которые светились или двигались. Кружки, тарелки на любой вкус. «Родители», — напомнила Настя. «Как раз об этом и думаю. Слишком мелко». «Не о ценности думай. О внимании. Они не ждут от тебя дорогих вещей. Ждут, чтобы ты о них подумал». Это имело смысл. Когда они вышли из лавки, Алекс остановился. — Подождите минуту, — сказал он. — Я кое-что забыл. Мать подняла бровь, но кивнула. — Мы будем у Фортескью. Не задерживайся, а то съедим мороженое без тебя. Алекс нырнул обратно в лавку. Галлеоны, которые отец дал перед отъездом, были почти не тронуты — хватило с избытком. Коробка редкого расслабляющего чая с магическими травами для матери, с лавандой и мелиссой. Для отца он купил кружку с гербом его любимого клуба. «Неплохо», — одобрила Настя. — «А Снейпу?» «Что?» «Подарок. Он тебя будет учить он. Субботние занятия, доступ к сложным зельям. Было бы… уместно». Алекс задумался. Снейп не был человеком, которому дарят подарки. Он был человеком, которого боялись и уважали. Иногда — ненавидели. «Зелёные носки со знаком факультета», — предложила Настя. В её голосе слышался сдерживаемый смех. Алекс фыркнул — вслух, едва сдержавшись. Продавец покосился на него с недоумением. Носки он покупать не стал. Вечером, дома, Алекс разложил покупки на кровати. Книги для Энн и Мэри. Набор для Драко. Перо для Бриджит. Две коробки чая для родителей. Шесть подарков. Шесть человек, которым он что-то должен — или хочет дать. Странное чувство. В прошлой жизни он не дарил подарков. Не получал. Рождество было пустым словом. Здесь — всё по-другому. Сначала — письмо для Малфоя. Он достал пергамент, взял перо. Набор для мётел — вещь неплохая, но не особенная. У Малфоев наверняка есть лучше. Но подарок для мальчика был не в наборе. Он был в письме. «Драко, С наступающим Рождеством. Набор для мётел — не потому что у тебя нет своего. Потому что ты любишь летать. Не квиддич как таковой — именно полёт. Я знаю, как ты смотришь на небо, когда думаешь, что никто не замечает. Спасибо за разговоры в этом семестре. Ты один из немногих, с кем можно говорить не только о домашке. Это редкость. Библиотека — хорошая причина для того чтобы принять твое приглашение на лето. Но не единственная. Алекс» Коротко. Но каждое слово — на нужном месте. Он не писал о дружбе, не лил воду про чувства. Просто показал: я тебя вижу. Настоящего, не маску. Для Драко, который всю жизнь был «наследником Малфоев» — это должно было стоить больше любых слов. «Неплохо», — сказала Настя. «Посмотрим, как он отреагирует». Он сложил письмо, отложил к подарку. Взялся за обёрточную бумагу — мать дала, красную с золотыми звёздами. Заворачивать оказалось сложнее, чем он думал. Углы топорщились, лента не хотела завязываться правильно. «Не твоя сильная сторона», — заметила Настя. «Очевидно». Но он закончил. Шесть свёртков, не идеальных, но приемлемых. На каждом — маленькая бирка с именем. — Мама, — позвал он, спускаясь в гостиную. — Как отправить подарки, чтобы дошли к Рождеству? Мать оторвалась от книги. — Для кого? — Друзья в Хогвартсе. И в Лондоне. Она кивнула. — Напиши после адреса «К Рождеству» и принеси мне. Отправлю через Министерство — у нас есть служба праздничной доставки. Подарки появятся точно под ближайшей ёлкой рядом с получателем. С небольшим опережением или задержкой, но к празднику — точно. — А если человек не в Лондоне? — Смотря где. В Хогвартс доставят без проблем. — Она чуть улыбнулась. — Преимущества работы в Министерстве. Алекс поднялся обратно, дописал на бирках нужные пометки. Подарок для Бриджит отложил — его он занесёт сам. Оставались подарки для родителей. Две коробки чая, аккуратно завёрнутые. В рождество он положит их под ёлку. Мелочь. Но приятная мелочь. Сел на край кровати, глядя на пустое место, где лежали свёртки. Это было… обычно для других. То, что делают все люди во всех семьях перед обычным Рождеством. Он никогда не был обычным. Но здесь, сейчас — мог попробовать. Ответ от Драко на отправленное пару дней назад письмо пришло на следующее утро. Сова — не семейная, другая, белее и крупнее — постучала в окно гостиной, пока Алекс завтракал. Он встал со стула, принял конверт. Плотная бумага, зелёная сургучная печать с гербом Малфоев. Вскрыл уже в своей комнате. «Хлой, Благодарю за письмо. Приятно знать, что хоть у кого-то каникулы тихие. С момента приезда — сплошные приемы, третий день подряд. Те же лица, те же разговоры, те же улыбки, которые ничего не значат. Отец представляет меня как «наследника» — не как сына. Мать спрашивает о школе, но слушает только то, что хочет услышать. Сегодня был приём у Нотов. Завтра — у Паркинсонов. Потом — Рождество, но у нас и оно превратится в политическое мероприятие. Гости, тосты, разговоры о Министерстве. Ты принял приглашение — это хорошо. Летом будет спокойнее. Библиотека того стоит, поверь. Мать спрашивала о моих друзьях. Упомянул тебя. Она заинтересовалась — спросила, из какой ты семьи. Я ответил честно: из той, с которой можно иметь дело. Надеюсь, твои каникулы действительно тише. Драко» Алекс перечитал письмо дважды. Между строк — то, что Драко не мог или не хотел сказать прямо. Одиночество. Усталость от роли, которую он играл с рождения. Отец, который видел в нём инструмент, не человека. Мать, которая любила — но любила издалека, не вмешиваясь. «Похоже, он тебе начал доверять», — сказала Настя. — «По-настоящему». «Да». «Хорошо. Только будь аккуратнее — Люциус наверняка читает его письма. Или хотя бы знает, кому сын пишет». «Думаешь, будут проблемы?» «Пока нет. Ты из приличной семьи, мать — аврор, отец работал в Отделе тайн. Для Малфоя это… приемлемо». — Она помолчала. — «И ещё эти договорённости. Между ним и твоей матерью». Алекс нахмурился. Договорённости. Люциус упоминал их на Косой аллее — угрожающе, со значением. «Летом можно попробовать узнать больше», — продолжила Настя. — «Изнутри. Библиотека Малфоев, разговоры с Драко… Может, и сам Люциус что-то скажет, если решит, что тебе можно доверять». «Два зайца одним выстрелом». «Три. Книги, информация о договорённостях и укрепление связи с Драко. Но если он решит, что ты плохо влияешь на наследника — доступ к библиотеке закроется быстрее, чем ты скажешь слово «чистокровный»». «Учту». Алекс достал чистый лист пергамента. Писал долго, подбирая слова. «Драко, Мои каникулы действительно тихие. Родители дома, трачу много времени на чтение. Иногда тишина — это именно то, что нужно. Есть определенная разница между тишиной и пустотой. Тишина — это отдых. Пустота — это когда не с кем разговаривать, даже если вокруг полно людей. Приёмы закончатся. Лето придёт. Библиотека никуда не денется. Передай матери, что я ценю её интерес. Моя семья не из тех, о которых пишут в газетах, но и не из тех, за которые стыдятся. Подарок отправлю отдельно. Надеюсь, пригодится. С наступающим. Алекс» Он запечатал письмо и отнёс в комнату с совой. Птица приняла письмо и вылетела в серое небо. Визит к Бриджит он запланировал на вечер. После обеда мать снова занималась с ним окклюменцией — ещё несколько часов, ещё четыре кирпича. Теперь их было десять. Структура становилась плотнее, связи — крепче. Настя корректировала изнутри, подсказывала, где усилить, где ослабить. Мать видела только результат — и он её впечатлял. — Ты быстро учишься, — повторила она, опуская палочку. — Слишком быстро для того кто узнал об окклюменции три месяца назад. — Это плохо? — Нет. — Она помолчала. — Просто… необычно. И хорошо для тебя. Он не стал объяснять. Как объяснить, что у него внутри — вторая пара глаз, второй разум, который видит то, что он пропускает? Что они работают вместе, как одно целое? Никак. Этого объяснять нельзя. К вечеру небо потемнело. Алекс надел куртку, взял свёрток с пером. — Мам, я схожу к знакомой, — сказал он матери. — Той, что чинит технику. Недалеко. Мать кивнула, не отрываясь от бумаг. — К ужину вернись. И не забудь — заклинания вне дома запрещены. Дорога к Бриджит заняла пять минут. Мимо знакомой детской площадки — пустой, засыпанной снегом. Через дорогу, к трёхэтажке с облупившейся краской. Лестница. Запах старого дерева, чьего-то ужина и чего-то хвойного — кто-то из соседей украшал квартиру к празднику. Третий этаж. Квартира восемь. Он постучал. Шаги. Щелчок замка. Бриджит открыла — и на секунду замерла. — Ну ни хрена себе, — сказала она. — Аналитик. Живой. Она выглядела иначе. Не кардинально — но заметно. Волосы чище, собраны аккуратнее. Свитер — тёплый, явно новый, без дыр и пятен. На ногах — домашние тапочки вместо стоптанных кед. — Заходи, — она отступила в сторону. — Я уж думала, ты забыл, что такое почта. Или там, в твоей Шотландии, почтальоны не ходят? Алекс шагнул внутрь. Квартира изменилась ещё сильнее, чем в августе. Хаос окончательно превратился в систему. Коробки с деталями выстроились вдоль стены ровными рядами, все подписаны. Рабочий стол у окна — чистый, только паяльник, лампа и текущий проект. Пробковая доска над столом разрослась: три десятка листков с заказами, половина — с пометкой «готово». — Серьёзно, — Бриджит закрыла дверь, скрестила руки на груди. — Ни одного письма за четыре месяца. Я уже думала к твоим родителям зайти, спросить — жив ли вообще. Даже к дому подходила, но… — она поморщилась. — Не рискнула. Подумала, что они решат, что я какая-то чокнутая, которая к их ребёнку привязалась. — С почтой там все сложно, — сказал Алекс. И это было правдой — школьные совы, адрес маггловской квартиры вместо дома волшебников, возможные вопросы, на которые не хотелось отвечать. — Сложно, — она фыркнула. — В конце двадцатого века? Ладно, проехали. Чай будешь? — Буду. Пока она возилась с чайником, Алекс осмотрелся. Телефон в углу — тот же, что в августе, но рядом теперь лежал толстый блокнот для записей. На стене появилась ещё одна доска — с расписанием: дни недели, имена, адреса. — Дело пошло? — спросил он. — Не то слово. — Бриджит поставила перед ним кружку, села напротив. — Пэрри с Портобелло — помнишь? Мы теперь официальные партнёры. Он находит, я чиню, он продаёт. Стабильный поток. Плюс свои клиенты, которые по сарафанке приходят. Алекс отхлебнул чай. Горячий, крепкий и сладкий, с привкусом чего-то цитрусового. Бриджит отпила из своей кружки, потом порылась в ящике стола. Достала конверт и шоколадку, которую бросила ему через стол. — Держи. Твоя доля. И бонус. Алекс поймал шоколадку, развернул. Обычный молочный, ничего особенного. Откусил — и на секунду замер. Странно. Шоколадные лягушки в Хогвартсе были слаще, насыщеннее. Но там всегда приходилось есть быстро — пока чёртова лягушка не решит выпрыгнуть изо рта и ускакать по столу. Этот шоколад был проще, преснее на вкус. Зато никто не пытался сбежать, пока жуёшь. «Я уже забыла, как это», — заметила Настя. — «Когда шоколад не норовит выскочить у тебя изо рта». «Приятное ощущение». «Не то слово». Бриджит наблюдала, как он доедает. Когда последний кусочек исчез, она усмехнулась и полезла в ящик снова. Достала ещё одну. — За то, что ты для меня сделал, — сказала она, бросая шоколадку ему, — я готова кормить тебя этими штуками, пока не лопнешь. — Щедро. — Заслужил. Он убрал вторую шоколадку в карман — на потом. Взял конверт. Внутри — купюры. Несколько десяток, пара пятёрок. — Моя доля? — Ну а как ты думал? — она откинулась на спинку стула. — Листовки, Портобелло, всё это — твоя идея. Без тебя я бы ещё минимум год ковырялась в убыток. Так что — честно. — Я не просил… — И не надо. Бери и не выделывайся. Он убрал конверт в карман. Сорок фунтов, может, пятьдесят. Мелочь по меркам что маггловского, что магического мира. Но сам жест — не мелочь. «Смышлёная», — заметила Настя. — «И честная. Не пытается кинуть. С такой можно работать». «Я заметил». «И полезная. Связи в маггловском мире. Ремонт, перепродажа. Это можно использовать». «Как?» «По-разному». — Настя помолчала. — «На вскидку, ты мог бы чинить вещи магией. Должно же быть специальное заклинание. А она — отдавать. Никто не поймет, откуда такое качество и такая скорость». «Магия вне дома отслеживается». «Можно наверняка что-то сделать через отца. У него есть связи. Или подождать совершеннолетия. Или найти способ обойти, например таскать домой». Алекс глотнут чай, глядя в окно. Снег всё ещё падал — медленно, лениво. «На самом деле это все мелко», — сказала Настя. — «Ремонт техники — копейки. Но сама идея интересная. Магия плюс маггловский мир в сумме дают возможности, которых нет ни там, ни там». «Например?» «Например, банки». Алекс чуть не поперхнулся остатками чая. «Банки? Какие — с огурцами или с деньгами?» «С деньгами, остряк. Хотя если ограбим банк маринованных огурцов — тоже будет неплохо, я соскучилась по корнишончикам с картошкой. Да и почему нет? Какая-нибудь магия невидимости. Заклинание отпирания. Модификация памяти. Магглы понятия не имеют, как от этого защищаться. Сигнализации, камеры — всё бесполезно против волшебника, который знает, что делает». «И сколько банков ты предлагаешь ограбить?». «Я предлагаю думать шире. Зачем тебе магическая работа в их Министерстве, если у тебя будут миллионы фунтов? Зачем вкалывать, если можно жить в комфорте, как ты сам этого всегда хотел». Алекс поставил пустую кружку на стол. Бриджит что-то рассказывала о новом заказчике. Он слушал вполуха — думал. «Слишком рано», — сказал он наконец. — «Мы не готовы. Отслеживание магии, Министерство, Волдеморт… Сначала нужно разобраться с текущими проблемами. Потом — строить планы на будущее». «Согласна», — Настя не стала спорить. — «Но запомним. На потом». — Эй, аналитик, — Бриджит щёлкнула пальцами перед его лицом. — Ты меня вообще слушаешь? — Извини. Задумался. — О чём? — О будущем. Она хмыкнула. — Ты не меняешься, аналитик. Всё такой же. — Это плохо? — Не знаю. Посмотрим лет через десять. Она отпила чай, поставила кружку на стол. Алекс воспользовался паузой — достал из кармана свёрток. — Это тебе. С Рождеством. Бриджит уставилась на него. — Серьёзно? — Серьёзно. Она взяла, развернула — нетерпеливо, без церемоний. Открыла коробку. — Перо? — покрутила перо в пальцах. — Считай что это особенная ручка. Чернила кончатся не раньше чем через год. Затачивать не нужно. Скептический взгляд. Потом она взяла листок с доски заказов, попробовала. Перо писало — гладко, ровно, без единой заминки. Она провела линию, другую, написала своё имя. — Чёрт, — сказала тихо. — Работает. — Из Шотландии. Там умеют делать удивительные вещи. Она смотрела на перо ещё несколько секунд. Потом — на него. — Спасибо. Это… странная и старомодная штука. Но мне нравится. Они допили чай. За окном падал снег. Детская площадка внизу белела в свете фонарей. — Ты изменился, — сказала Бриджит вдруг. — В смысле? — Мягче стал. Расслабленнее. — Она откинулась на спинку стула. — Летом ты был острый. Как нож. — Школа хорошая. — Ага, — она усмехнулась. — Школа. Не поверила. Но и не давила. — Надолго дома? — спросила она. — До января. — Заходи ещё. Если время будет. — Зайду. У двери он остановился. — Бриджит. — М? — Ты хорошо справляешься. Со всем этим. Она смотрела на него секунду. Потом улыбнулась — не насмешливо, по-настоящему. — Ты тоже, аналитик. Ты тоже. Дорога домой заняла пять минут. Снег начался снова — крупные хлопья, медленные, мягкие. Детская площадка белела в свете фонарей. Алекс шёл, думая о Бриджит. О телефоне. О заказах. О том, как быстро человек может изменить свою жизнь, если знает, чего хочет. Дом появился из-за поворота. В окнах горел свет, ёлка мерцала огоньками. Обычный дом в обычном районе Лондона. Ничего особенного. И всё особенное. На следующий день произошла дуэль. Не настоящая — тренировочная. Но для Алекса разница была несущественной. За завтраком он упомянул, что освоил Петрификус, Ступефай и работает над Протего. Мать отложила чашку, посмотрела на него тем внимательным взглядом, который он уже научился узнавать. — Ступефай, — повторила она. — Это программа не первого курса. — Я тренировался. Книги из библиотеки, практика в пустых классах. Старшекурсница помогала отработать движения. — Какая старшекурсница? — Тамара Хиггинс. Четвёртый курс, Хаффлпафф. Мать кивнула, принимая объяснение. Отец за своей газетой притих, слушая. — А Протего? — спросила она. — Работаю. Пока… нестабильно. — Покажешь? Это не было вопросом. Гостиную снова освободили — кресла к стенам, стол в угол. Мать достала палочку, провела ею широкий полукруг. Воздух дрогнул. Что-то невидимое встало между ними и мебелью — как стена из стекла, только без стекла. — Щит, — объяснила она. — Чтобы случайный Ступефай не попал в ёлку. Отец сидел в углу, наблюдая. Не вмешивался, но и не уходил. — Начнём с атаки, — сказала мать, вставая напротив Алекса. — Покажи свой Ступефай. Он поднял палочку. Сосредоточился. — Ступефай! Красный луч сорвался с палочки — ровный, яркий, уверенный. Полетел к матери. Она даже не шевельнулась. Просто подняла руку — и луч ударился о щит, которого секунду назад не было. Рассыпался искрами, как вода о камень. — Неплохо, — сказала она. — Для первокурсника. Теперь Петрификус. — Петрификус Тоталус! То же самое. Луч — ровный, точный. Щит — мгновенный, небрежный. Но заклинание рассеялось, не оставив и следа. — Техника хорошая, — мать опустила палочку. — Движение правильное, намерение чёткое. Но силы мало. Против подготовленного противника — шансов нет. — Я знаю. — Теперь защита. — Она чуть сменила стойку. — Буду атаковать мягко. Твоя задача — блокировать. Готов? — Готов. «Настя». «Я здесь». Мать подняла палочку. — Петрификус Тоталус. Это было быстро. Быстрее, чем он ожидал. Заклинание мелькнуло в воздухе, летя прямо в него. — Протего! Ни он, ни Настя не успели, щит не появился. Ничего — ни мерцания, ни искры. Луч ударил в грудь — мягко, не в полную силу — и тело застыло. Руки прижались к бокам, ноги свело вместе. Он стоял, как статуя, не в силах пошевелиться. Только глаза двигались — смотрели на мать, которая спокойно подходила ближе. — Финита Инкантатем. Оцепенение спало. Алекс сделал резкий вдох — оказывается, он забыл дышать. «Неприятно», — заметила Настя. «Не то слово». — Ещё раз, — сказала мать. — Сосредоточься. Она отошла на исходную позицию. Подняла палочку снова. — Петрификус Тоталус. Алекс закрыл глаза на долю секунды. Почувствовал, как Настя берёт на себя эмоциональную составляющую — страх, желание защитить, инстинкт выживания. Он оставил себе технику — слово, движение, фокус. — Протего! Щит появился. Полупрозрачный, дрожащий, слабый. Но — появился. Луч ударился о него, замедлился... и прошёл насквозь. Тело снова застыло — но не сразу, с задержкой в пару секунд. Мать подошла, взмахнула палочкой. — Финита. Он снова мог дышать. Снова мог двигаться. — Три секунды, — сказала мать. — Может, четыре. Потом щит рассыпался. — Я знаю. — Это нормально для одиннадцати лет. — Она опустила палочку. — Даже хорошо. Но для дуэли… — Недостаточно. — Недостаточно, — согласилась она. Они продолжали ещё полчаса. Мать атаковала — мягко, контролируемо. Алекс блокировал — иногда успешно, чаще нет. С Настей щит держался три-четыре секунды. Без неё — не появлялся вообще. К концу тренировки он был мокрым от пота, руки дрожали. Мать выглядела так, будто только что вернулась с прогулки. — Щит требует не только техники, — сказала она, убирая палочку. — Нужен кто-то, кого ты защищаешь. Не абстрактно — конкретно. Кто-то, кто стоит за твоей спиной. Алекс кивнул. Она попала в точку, сама того не зная. Он раньше пробовал представлять Настю. Щит появлялся — но слабый, мерцающий, меньше секунды. Возможно потому что подсознательно он понимал: она не под атакой заклинания. Она внутри. Её не нужно защищать снаружи — она уже в самом безопасном месте, какое только есть. А больше ему представлять було некого. Родители? Он знал их несколько месяцев. Однокурсники? Просто люди рядом. Когда он представлял щит — за ним была разве что пустота. Но когда Настя брала на себя эмоции — всё менялось. Для неё за щитом стоял он. Единственный человек, который имел значение. Если его не станет — больше не будет ничего. Она защищала его. И щит появлялся. «Ирония», — сказала Настя. — «Ты не можешь создать щит, потому что тебе некого защищать. А я могу — потому что защищаю тебя. Изнутри тебя же». «Получается, я защищаю сам себя. Через тебя». «Получается так, да. Только сам ты этого не чувствуешь». «Мрачно». «Честно». Он не стал спорить. Она была права. Мать сняла защитный купол с мебели. Кресла и стол вернулись на свои места. — Впечатляюще, — повторила она. — Правда. Немногие в твоём возрасте могут создать хоть какой-то щит. — Но для тебя этого мало. Она посмотрела на него — долго, внимательно. — Для меня — да. Я двадцать лет аврор. Я видела, что случается с теми, кто не умеет защищаться. — Пауза. — Тебе — тоже должно быть мало. Наш мир опаснее чем ты представляешь. После обеда отец нашёл его в комнате. Алекс сидел на кровати, листая книгу по легилименции. Голова всё ещё гудела после тренировки, но внутри — что-то похожее на удовлетворение. Щит работал. Слабый, нестабильный, с помощью Насти — но работал. Стук в дверь. Негромкий, почти неуверенный. Дверь уже открывалась. Прятать поздно — только привлечёт внимание. Алекс спокойно положил книгу на колени обложкой вниз. Не резко, не суетливо. Просто отложил. — Можно? Алекс кивнул. Отец вошёл, остановился у кровати. Посмотрел на книгу, не вглядываясь. — Ты читаешь много, — сказал он. — Больше, чем… чем раньше. — Книги интересные. Как и магия сама по себе. Пауза. Отец явно искал слова. — Я подумал… — он замялся. — Если хочешь, можем сегодня… поработать вместе. Над зельями. «Он пытается», — сказала Настя. — «Неуклюже. Но пытается». — Хочу, — сказал Алекс. Отец кивнул. Что-то в его лице изменилось — напряжение ушло. — Давай через час, в подвале. Я пока все подготовлю. Подвал оказался не совсем типичным подвалом. Узкая лестница за неприметной дверью в гостиной. Алекс проходил мимо неё сотни раз — и ни разу не обратил внимания. Дверь была незаметной, сливалась со стеной почти полностью. Но стоит спуститься… Полки до потолка, уставленные банками и склянками. Сушёные травы свисали с балок, распространяя терпкий аромат. У стены — рабочий стол с каменной столешницей, следы от старых пятен. Котёл — не учебный, а настоящий, медный, с толстыми стенками. И большой чемодан. Старый, потёртый, с медными застёжками и кожаными ремнями. Отец поставил его на стол, открыл. Внутри — инструменты. Ножи разных размеров, ступки, пестики, весы, пинцеты, щипцы. Всё — старое, но ухоженное. Ни пятнышка ржавчины, ни следа небрежности. — Это было моё, — сказал отец, доставая серебряный нож. — До… до всего. Он не уточнил, что «всё» значило. Не нужно было. Алекс уже знал — Отдел тайн, артефакт, инцидент. — Что будем варить? — спросил он. — Бодроперцовое зелье. — Отец достал из шкафа несколько банок. — Сложнее, чем на первом курсе, но не запредельно. Снейп наверняка давал теорию? — Да. Применение, побочные эффекты, базовые ингредиенты. — Хорошо. Тогда начнём с практики. Он разложил ингредиенты на столе: корень мандрагоры, рог двурога, жгучий перец, пучок свежей мяты. — Порядок добавления, — сказал отец, надевая перчатки. — Ты знаешь базу. Но есть нюансы, которых нет в учебниках. Алекс кивнул. Взял нож, начал нарезать корень мандрагоры — ровные ломтики, одинаковой толщины. Месяцы практики со Снейпом не прошли даром. Отец наблюдал. Потом чуть наклонил голову. — Неплохо. Но попробуй вот так, — он взял второй нож, показал. Тот же разрез, но под другим углом. — Сок выходит лучше. Меньше теряется на доске. Алекс повторил. Разница была едва заметной — но она была. — Перец, — отец подвинул к нему стручки. — Как ты обычно режешь? Алекс показал — аккуратные кольца, как по учебнику. — Хорошо. А теперь — не режь, а сначала дави плоской стороной ножа. Потом — режь. Волокна раскрываются, отдают больше остроты. Алекс попробовал. Перец поддался по-другому — мягче, послушнее. — Снейп этому не учит, — заметил он. — Снейп учит делать как правильно. Я учу делать как лучше. — Отец чуть улыбнулся. — Разные вещи. Они работали вместе — по-настоящему вместе. Не учитель и ученик, а два человека у одного котла. Отец показывал мелочи: как держать ложку, чтобы не уставала рука при долгом помешивании. Как определять готовность по запаху, не только по цвету. Как регулировать огонь движением палочки, а не заклинанием. — Зелья — это наука, — говорил он, пока зелье меняло цвет от голубого к бирюзовому. — Законы, правила, причины и следствия. Делаешь правильно — получаешь результат. Ошибаешься — видишь сразу. «Он уже говорил это», — заметила Настя. — «На Косой аллее». «Для него это важно». — В Отделе было не так? — спросил Алекс. Отец замер. Ложка в его руке остановилась на полпути к котлу. — В Отделе… — он помолчал. — В Отделе всё было сложнее. Ошибки не были очевидными. Последствия… отложенными. Иногда — на годы. Он не смотрел на Алекса. Смотрел в котёл, на булькающее зелье. — После прошлого года… — голос стал тише. — Я понял, что упустил много времени. С тобой. Алекс не знал, что ответить. Этот человек — его отец уже четыре месяца — говорил о сыне, которого больше не существовало. О мальчике, который рисовал молнии и не мог усидеть на месте. Который умер — или исчез — когда Алекс занял его место. — Спасибо, — сказал он наконец. — За урок, пап. Отец кивнул. Вернулся к зелью. К концу часа бодроперцовое было готово — оранжевое, дымящееся, с характерным запахом перца и мяты. Отец разлил его по флаконам, запечатал. — Держи, заберёшь с собой, — он протянул парочку Алексу. — На случай простуды. — Спасибо. Пауза. Отец убирал инструменты в чемодан — каждый на своё место, аккуратно, почти с любовью. — Папа. Он поднял голову. — У тебя что-нибудь осталось? Из Отдела? Долгое молчание. Потом отец потянулся к боковому карману чемодана, достал что-то маленькое. Шар. Матово-серый, размером с грецкий орех. Гладкий, без единой отметины. — Это лежало у меня на рабочем столе, — сказал отец. — Ничего особенного. Просто… напоминание. — О чём? Он не ответил. Просто смотрел на шар, будто видел там что-то, чего Алекс видеть не мог. — О том, что некоторые вещи лучше не трогать, — сказал он наконец. — И о том, что иногда — мы всё равно их трогаем. Он убрал шар обратно в карман. Закрыл чемодан. — Идём. Скоро ужин. Утро кануна Рождества началось с запаха корицы. Алекс проснулся от него — сладкого, тёплого, пробирающегося сквозь щель под дверью. Лежал несколько секунд, глядя в потолок. За окном было ещё темно, но снизу доносились звуки — позвякивание посуды, шаги, приглушённые голоса. «Рано встали», — заметила Настя. «Праздник». Он спустился вниз. Кухня была в управляемом хаосе: мать колдовала над противнем с чем-то золотистым, отец неловко пытался помочь, путаясь под ногами. На столе уже остывали булочки с корицей — те самые, запах которых разбудил его. — Доброе утро, — сказала мать, не отрываясь от работы. — Завтрак на столе. Булочки ещё тёплые. Алекс сел, взял одну. Откусил — сладкое тесто, хрустящая корочка, корица тает на языке. — Что готовите? — Яблочный пирог, — отец показал на миску с нарезанными яблоками. — Для вечера. — Мы идём к Причардам, — добавила мать, взмахом палочки отправляя противень в духовку. — Отец договорился после того матча летом. Помнишь Боулсов? Эрни и Марту? Алекс кивнул. Помнил — полный маг с усами, его жена с бесконечными пирогами, синие огоньки под потолком. — Они тоже будут. И Томпсоны. — Отец выглядел довольным — по-настоящему, без натянутости. — Как раньше. Решили, что хватит… ну, сидеть по углам. Он не договорил, но Алекс понял. После инцидента с артефактом, после перевода из Отдела тайн — отец замкнулся. Перестал видеться с друзьями, перестал выходить. Квиддич летом был первым шагом обратно. — Каждая семья готовит что-то своё, — продолжила мать, заполняя паузу. — Причарды — жаркое. Марта обещала пудинг. Томпсоны — что-то с картошкой, миссис Томпсон держит рецепт в секрете. — А мы — пирог и булочки, — закончил отец. Он улыбнулся — неуверенно, будто заново учился. — Давно мы так не собирались. Лет пять, наверное. Пять лет. Алекс посчитал — ему тогда было шесть. Настоящему Алексу. Тому, которого он заменил. «Они пытаются вернуть нормальную жизнь», — сказала Настя. «Да». «И ты — часть этого. Хочешь или нет». — Мэри упоминала о тебе, — сказала мать. — В письмах. Жаловалась что с начала каникул не написал ей ни строчки. — Она попала в Гриффиндор, — Алекс пожал плечами. — Как и хотела. — Да, Причарды гордятся. — Мать улыбнулась краем губ. — Том завидует. Он только в следующем году поступит. Отец достал из шкафа форму для пирога, начал выкладывать тесто. — Помнишь, как Эрни уронил пудинг на мантию Томпсона? — спросил он, обращаясь к матери. — Тот потом неделю пах ванилью. — Это было лет семь назад, — мать покачала головой. — Ты до сих пор вспоминаешь. — Потому что он доел свою порцию прямо с мантии. Они рассмеялись — легко, привычно. Общая память, общие шутки. Вещи, которых у Алекса не было. Но он улыбнулся. Не потому что помнил — возможно потому что где-то внутри хотел быть частью этого. — Во сколько выходим? — спросил он. — В шесть, — ответила мать. — Аппарируем. Алекс кивнул. Взял ещё одну булочку. За окном начинало светать. Первое Рождество за пять лет, когда родители с друзьями снова соберутся вместе. И первое, которое он точно запомнит. «Странно», — сказал он Насте. «Что именно?» «Всё это. Семья. Подарки. Праздник. Я не понимаю правил, не знаю что мне делать». «Может, их и нет. Может, все просто притворяются, что знают, что делают». Он не ответил. Просто сидел, слушая, как родители переговариваются у плиты, вдыхая запах корицы и яблок. За окном падал снег. Скоро — Рождество. После завтрака Алекс решил прогуляться. — Куплю кое-что для Мэри, — сказал он матери, надевая куртку. — Маггловские сладости. Она вряд ли такое пробовала. Мать подняла бровь, но кивнула. — Неплохая идея. Только вернись к пяти — нам ещё собираться. Улица встретила его холодом и тишиной. Снег лежал на тротуарах ровным слоем, ещё не тронутый ногами. Редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в шарфы. Канун Рождества — большинство сидели по домам. Магазинчик на углу был открыт. Алекс прошёлся вдоль полок. Взял несколько банок колы, две пачки чипсов — сырные и с беконом, несколько шоколадных батончиков. Часть для Мэри, часть для себя. Маггловская еда имела свои преимущества — никто не пытался сбежать из упаковки, неожиданно взорваться во рту и после нее не шел дым из ушей. Расплатился, вышел на улицу. Идти домой не хотелось. Не потому что там было плохо — просто хотелось пройтись, побыть одному. Он свернул на соседнюю улицу, потом на следующую. Знакомый район, знакомые дома. Летом он гулял здесь, изучая окрестности. Запах остановил его раньше, чем он понял, куда пришёл. Корица. Ваниль. Свежее тесто. Пекарня. Та самая, куда они заходили с матерью летом — когда он только проснулся в этом теле, когда всё было новым и странным. Маленькая, уютная, с деревянной вывеской над дверью. Колокольчик над дверью звякнул, принося воспоминания. Внутри было тепло и тихо. Те же три круглых столика, та же витрина с выпечкой, тот же запах, от которого хотелось остаться навсегда. И та же девушка за прилавком — с веснушками на носу, в фартуке, испачканном мукой. Она подняла голову — и улыбнулась. — О, я тебя по-моему помню. — она прищурилась, вспоминая. — Ты тот серьёзный мальчик! С мамой приходили летом, помнишь? Ты ещё булочку рассыпал. Крошки везде были. Алекс помнил. Корица на щеке. Мать, которая стёрла её пальцем — просто, естественно. Жест, от которого тогда прошёл холод по спине. Его никогда так не касались. Никогда не вытирали щёку просто так, без причины, без расчёта. — Помню, — сказал он. — Как школа в Шотландии? Твоя мама говорила, ты там учишься теперь. — Хорошо. Интересно. — Далеко от дома. — Она сочувственно покачала головой. — Скучаешь? Простой вопрос. Обычная вежливость. Но Алекс замер. Скучает ли он? По чему? По кому? Летом этот дом был декорацией. Эти люди — незнакомцами, которых он изучал, к которым приспосабливался. А сейчас? — Иногда, — сказал он. — Да. Иногда скучаю. И понял, что не врёт. Девушка улыбнулась — тепло, без подтекста. — Это хорошо. Значит, есть куда возвращаться. — Она кивнула на витрину. — Что-нибудь возьмёшь? Алекс посмотрел на выпечку. Пирожки с мясом, с капустой, с яблоками. Булочки с корицей — но их мама и так делала. Круассаны, слойки, что-то с творогом. — Два пирожка с мясом, — сказал он. — И кофе с молоком. Можно здесь посидеть? — Конечно. Садись, принесу. Он выбрал столик у окна — тот самый, за которым они сидели с матерью летом. За стеклом падал снег, редкие прохожие спешили мимо, закутанные в шарфы. Девушка принесла поднос. Два пирожка на тарелке, чашка кофе с молоком — не горький, мягкий, с лёгкой сладостью. Алекс откусил пирожок. Тесто хрустнуло, начинка была горячей, с перцем. Обычная маггловская еда. Простая, понятная. Он сидел у окна, жевал, смотрел на снег. Думал. Полгода назад он проснулся в чужом теле, в чужом мире. Не знал, кто эти люди, что это за место, как здесь выживать. Играл роль — осторожно, расчётливо, не позволяя себе расслабиться. А сейчас сидел в пекарне, ел пирожок, пил кофе. Один. Без маски, без расчёта. Просто потому что захотел. «Ты изменился», — сказала Настя тихо. «В смысле?» «Раньше ты бы не признал, что скучаешь. Даже себе. Раньше ты бы не зашёл сюда просто так, без причины». Он отпил кофе. Тёплый, мягкий. «Может, причина есть. Просто я её не вижу». «Или не хочешь видеть». Он не ответил. За окном мальчишка лет семи тащил санки, на которых сидела девочка помладше. Они смеялись, снежинки падали им на шапки. Алекс доел пирожки, допил кофе. Оставил деньги на столе — как делал в прошлой жизни. — Спасибо, — сказал он девушке, проходя мимо прилавка. — Было вкусно. — Заходи ещё! — она помахала рукой. — И маме привет! Он вышел на улицу. Снег падал крупными хлопьями, медленно, лениво. Пошёл домой. Мимо домов, мимо фонарей, мимо детей, лепящих снеговика во дворе. Пакет с чипсами и колой оттягивал руку. В животе было тепло от кофе и пирожков. Обычная прогулка в обычный день. Может, в этом и был смысл. Дом встретил его запахом яблочного пирога и голосами родителей из кухни. — Вернулся! — крикнула мать. — Как раз вовремя. Пирог и выпечка почти готовы, можешь захватить пару булочек наверх. Алекс повесил куртку, зашел в гостиную. — Через четыре часа начинаем собираться, — сказала мать. — Успеешь отдохнуть. Он поднялся к себе. Положил пакет с маггловскими сладостями на кровать, сел рядом. За окном темнело. Снег всё ещё падал — медленно, лениво. «Странный день», — сказала Настя. «Почему?» «Ты гулял просто так. Зашёл в пекарню просто так. Сидел у окна, пил кофе…» «И?» «Раньше ты бы не позволил себе такого. Всё должно было иметь цель». Алекс не ответил. Она была права. К пяти часам они были готовы. Мать надела нарядную мантию — тёмно-синюю, с серебряной вышивкой по краю. Отец — костюм, почти маггловский, если не замечать движущуюся брошь на лацкане: крошечный котёл, из которого поднимался пар. Яблочный пирог, накрытый чистым полотенцем, плыл за отцом по воздуху. Большая корзинка с булочками висела у матери на руке. Алекс нёс пакет с маггловскими сладостями. — Все готовы? — спросила мать. — Готовы. Они вышли в знакомый переулок. Тот же булыжник, та же облезлая табличка «Мастерская обуви. Закрыто». Отец положил руку Алексу на плечо. — Держись. Мир сжался. Давление со всех сторон, темнота, ощущение, что тебя выжимают через слишком узкую трубу. Но на этот раз — короче, привычнее. Тело уже знало, чего ожидать. Выброс. Алекс стоял на крыльце дома Причардов. Покачнулся, но устоял. Дом был украшен к празднику. Гирлянды из остролиста обвивали перила крыльца, над дверью висел венок с красными лентами, в окнах мерцали свечи. Из трубы поднимался дым — но не обычный, а разноцветный, складывающийся в силуэты снежинок. Дверь распахнулась раньше, чем они успели постучать. — Хлой! — миссис Причард всплеснула руками. — Наконец-то! Заходите, холод же страшный! Внутри было тепло и шумно. Прихожая вела в просторную гостиную, где уже собрались гости. Огромная ёлка в углу — выше, чем у них дома, почти под потолок. Игрушки на ней двигались: крошечные феи порхали между ветвями, стеклянные шары отражали лица смотрящих. Боулсы устроились на диване у камина. Эрни что-то рассказывал, размахивая руками. Марта качала головой с выражением привычного терпения. Томпсоны стояли у окна — он с бокалом чего-то янтарного, она с неизменным острым взглядом. И дети. Мэри заметила его первой. — Алекс! Она пронеслась через комнату, едва не сбив кресло, и налетела на него — обняла крепко, порывисто, как будто они не виделись год. — Ты ужасный! — она отстранилась, но не отпустила, держа за плечи. — Совсем про меня забыл! — Я… — Последние недели в школе ты вечно куда-то пропадал! А на каникулах — вообще ни слова! Мог бы написать! — Извини, — сказал он. — Было… много дел. — Дел! — она закатила глаза. — Том тоже так говорит, когда не хочет со мной разговаривать. «Дела, Мэри, важные дела». — Я не Том. — Вот именно! Ты интереснее. Поэтому обиднее. Она наконец отпустила его, но тут же схватила за руку и потащила в сторону. — Идём. Покажу, где сесть. Том занял лучшее место у ёлки, но я его выгоню. — Не выгонишь, — Том появился из-за кресла. Выше, чем летом, с книгой под мышкой. — Я здесь первый. — Ты всегда первый, потому что тебе больше нечего делать. — Мне есть чем заняться. Я умею планировать время. — Занудство — это не планирование. Алекс слушал их перепалку, пряча улыбку. — Это тебе, — он протянул Мэри пакет. — Маггловские сладости. Она схватила, заглянула внутрь. — Что это? — вытащила банку колы. — Газировка. Сладкая, с пузырьками. Потяни это колечко. Она потянула. Банка зашипела. Мэри отпрянула. — Она живая?! — Нет. Просто вода с газом. Она сделала осторожный глоток. Глаза расширились. — Странная. Щиплет язык. — Ещё глоток. — Но вкусно! Том заглянул в пакет. — А чипсы — это что? Следующие десять минут Алекс объяснял двум чистокровным детям принципы маггловской еды. Мэри пробовала всё подряд, Том анализировал состав на упаковке. — Тут написано «ароматизатор, идентичный натуральному», — сказал он. — Это значит ненатуральный? — Сделан в учёными в лаборатории, но пахнет так же. — Зачем делать в лаборатории то, что можно вырастить? — Дешевле. Том задумался. Мэри открыла вторую банку колы. Ужин был долгим. Стол — огромный, явно увеличенный магией — занимал половину гостиной. Блюда расставились сами: жаркое от Причардов в центре, пудинг от Марты справа, картошка миссис Томпсон слева, яблочный пирог Хлоев у края. Летающие свечи над столом горели разноцветным пламенем. С потолка падал лёгкий снег — не холодный, не мокрый, просто красивый, растворяющийся в воздухе, не долетая до еды. — За Рождество! — поднял бокал мистер Причард. — За друзей, за семью, за то, что мы снова вместе! Звон бокалов. У детей было сливочное пиво — тёплое, сладкое, с лёгкой пеной. Алекс сидел между Мэри и Томом. Мэри болтала без остановки — о Гриффиндоре, о друзьях, о замке. — А ты знаешь, что с третьего курса нас будут отпускать в Хогсмид? — она мечтательно вздохнула. — Там есть магазин сладостей, «Сладкое королевство». Говорят, у них шоколадные котлы размером с голову! — Тебе ещё два года ждать, — заметил Том. — Подумаешь! Зато потом — свобода! Можно будет ходить куда хочешь, покупать что хочешь… — С разрешения родителей. — Мама подпишет. — Мэри отмахнулась. — А ещё там есть «Три метлы», таверна. И «Кабанья голова», но туда не пускают детей. Говорят, там собираются всякие подозрительные личности. — Откуда ты это знаешь? — Перси Уизли рассказывал. Он староста, ему можно верить. — Она наклонилась ближе к Алексу. — А ещё там есть Визжащая хижина. Самое страшное здание в Британии! Её видно с окраины деревни. Перси говорит, оттуда по ночам доносятся жуткие звуки. — Ты веришь во всё, что говорит Перси, — Том закатил глаза. — Он староста! — Он зануда. — Это не одно и то же! — Это именно одно и то же. Алекс слушал их перепалку, ел жаркое. Обычный разговор. Обычные дети. Краем глаза он заметил движение у ёлки. Что-то маленькое, быстрое — мелькнуло и исчезло. Он повернул голову. Ничего. Только ёлка, мерцающая огоньками. Но под ней появилась гора свёртков, которой несколько секунд назад не было. — Подарки пришли! — взвизгнула Мэри, заметив то же самое. — Смотрите! Алекс нахмурился. Он точно видел что-то — низкое, с большими ушами, в чём-то похожем на наволочку. Существо высыпало подарки из мешка и исчезло раньше, чем он успел разглядеть получше. «Что это было?» — спросил он Настю. «Не знаю. Что-то магическое. Слуга? Курьер?» «Выясним потом». Взрослые за столом продолжали разговор, не обращая внимания. Видимо, для них это было обычным. После десерта миссис Причард поднялась из-за стола и звонко хлопнула в ладоши. — Внимание, внимание! — она улыбалась так широко, что щёки почти касались глаз. — Прежде чем мы перейдём к подаркам — традиция! Все повернулись к ней. Эрни, раскрасневшийся от сливочного пива, поднял бокал. — С Рождеством! — провозгласил он. — С Рождеством всех нас, старых друзей, которые наконец-то снова вместе! — С Рождеством! — подхватили остальные. Звон бокалов. Мать наклонилась к Алексу, поцеловала в макушку. — С Рождеством, солнце. — С Рождеством, мама. Отец положил руку ему на плечо — молча, но крепко. Этого было достаточно. Миссис Томпсон подняла свой бокал в сторону детей. — И вам, молодёжь! Пусть новый год принесёт хорошие оценки! — И поменьше домашних заданий! — добавил Эрни. — Эрни! — Марта шлёпнула его по руке. — Не учи детей плохому! — Я учу их правильным приоритетам! Все рассмеялись. Мэри уже ёрзала на стуле, поглядывая на ёлку. — А теперь — подарки? — спросила она с надеждой. — Теперь — подарки, — кивнула миссис Причард. Мэри сорвалась с места первой. Том пошёл следом — медленнее, с достоинством, но Алекс заметил, как он ускорил шаг, когда сестра начала рыться в куче свёртков. — Алекс, тут твои! — Мэри вытащила несколько свёртков. — Смотри сколько! Он подошёл, присел на ковёр рядом с ёлкой. Вокруг — гора подарков в разноцветной бумаге, с бантами и лентами. Запах хвои, мерцание огоньков, смех и шуршание обёрток. Взрослые тоже потянулись к ёлке. Эрни вручил Марте большую коробку в синей бумаге — она развернула и ахнула, доставая шаль тонкой работы. Мистер Причард подарил жене серьги, мать получила от отца что-то маленькое в бархатной коробочке, что заставило её улыбнуться и поцеловать его. Алекс начал со свёртка от родителей — большого, тяжёлого, в зелёной бумаге. Книга. Толстая, в кожаном переплёте. «Защита разума: продвинутые техники». На форзаце — почерк матери: «Дорогой Алекс, Ты удивил меня этой зимой. Твои успехи в окклюменции — больше, чем я могла ожидать от первокурсника. Эта книга — следующий шаг. Она сложная, но я знаю, что ты справишься. Мы продолжим заниматься после каникул. А пока — читай, думай, практикуй. И помни: защита разума — это не только стены. Это ты сам. Твоя воля. Твоя решимость. Я горжусь тобой. С любовью и надеждой на будущее, Мама» Второй свёрток от родителей — поменьше, от отца. Внутри — набор для зельеварения в расширенном магией чемоданчике. Складной дорожный котёл — компактный, но из хорошей меди. Набор ножей в кожаном чехле. Несколько банок с ингредиентами — он узнал лунную росу, измельчённый рог единорога, что-то серебристое и переливающееся. Записка: «Алекс, Ты показал себя способным зельеваром. Снейп не зря тебя выделил — я знаю его ещё со школы, и он никогда не делает комплиментов просто так. Этот набор — моя старая походная лаборатория, старая, но очень качественная. Я брал его в экспедиции, когда работал в Отделе. Теперь он твой. Надеюсь, мы ещё поварим зелья вместе. Мне понравилось. Папа» Алекс провёл пальцем по потёртой коже чехла. Вещь с историей. Вещь, которая что-то значила. — Что там? — Мэри заглянула через плечо. — Набор для зелий. От папы. — Скучный подарок! — она уже разрывала свой — огромную коробку. — У меня — новая мантия! Смотри, с капюшоном! Она накинула мантию — красную, с золотой подкладкой — и закружилась, чуть не сбив Тома. — Осторожнее! — он отодвинулся, прижимая к груди книгу. — Некоторые пытаются читать! — Что тебе подарили? — «Арифмантика: от основ к мастерству». — Он показал обложку. — Для Хогвартса. — Ты же ещё даже не поступил. — И что? — Зануда. — Рационалист. Алекс вернулся к своим свёрткам. От Причардов — коробка домашнего печенья, ещё тёплого, и перчатки с вышитыми снежинками. Записка от миссис Причард: «Чары подогрева — не замёрзнешь даже в самый холодный день. С Рождеством, милый!» От Боулсов — набор магических фейерверков в яркой коробке. Записка от Эрни: «Только на улице! И подальше от мебели! И не говори Марте, что это от меня!» Ниже — приписка другим почерком: «Я уже знаю. — Марта». От Томпсонов — книга. «Великие зельевары современности». Записка: «Слышали о твоих успехах. Продолжай в том же духе». Алекс откладывал свёртки, разбирая. Слишком много. Слишком… щедро. «Они тебя почти не знают», — заметила Настя. — «Но всё равно подарили». «Друзья родителей. Так принято». «Принято. Но они могли бы отделаться открыткой. Вместо этого — книги, перчатки, фейерверки. Они старались». Он взял следующий свёрток. Неровно завёрнутый, бумага с пятном от чернил. От Джастина. Шарф. Жёлто-чёрный, вязаный. Петли съезжали в нескольких местах, один конец был заметно длиннее другого, но шерсть была мягкой, тёплой. Записка на листке из школьной тетради: «Дорогой Алекс, Мама научила меня вязать прошлым летом, когда я болел и сидел дома. Я тогда связал шарф для папы, но он получился совсем кривой, папа всё равно носил. Этот — лучше. Я старался. Он для тебя, потому что ты мне помогал. Не только с Люмосом, но вообще. Ты разговаривал со мной, объяснял вещи, которые я не понимал. Ты не смеялся, когда у меня не получалось. Это, наверное, не очень хороший подарок по сравнению с тем, что дарят другие. Но он мой. Я его сам сделал. С Рождеством! Твой друг Джастин P.S. Он немного кривой, но зато тёплый. Честное слово.» Алекс держал шарф в руках. Неровные петли, слишком длинный конец. Часы работы. Для него. — Что это? — Мэри опять заглянула. — Шарф. — Кривой какой-то. — Самодельный. — А, тогда нормально. — Она потеряла интерес, вернулась к своим подаркам. Следующий свёрток — от Энн. Маленький, аккуратно завёрнутый в коричневую бумагу. Книга. Старая, с потёртым корешком. «Основы дуэльной магии: от защиты к атаке». На форзаце — знакомый почерк: «Алекс, Ты говорил, что хочешь научиться защищаться лучше. Я искала что-нибудь полезное в библиотеке и нашла эту книгу в отделе потерянных вещей. Мадам Пинс сказала, что она лежит там уже три года и никто за ней не приходил. Она разрешила мне забрать. Книга старая, но внутри есть пометки на полях. Кто-то до тебя её читал и оставлял заметки. Может, они тебе пригодятся. Я очень скучаю. Замок пустой без тебя. Даже Люмос получается хуже, когда тебя нет рядом. Возвращайся скорее. Энн» Алекс пролистал страницы. Пометки на полях — чей-то почерк, мелкий, острый. «Важно!», «Отработать движение», «Не забыть про стойку». Книга была бесплатной. Но Энн нашла её, выпросила у Пинс, завернула, подписала. Для него. «Она потратила время, не деньги», — сказала Настя. — «Для неё это важно». «Знаю». Свёрток от Мэри был большим и ярким — красная бумага, золотые звёзды, бант размером с кулак. Огромная коробка с шоколаднми лягушками, набор взрывающихся конфет. И открытка с движущимся рисунком: маленький лев в гриффиндорском шарфе танцевал и махал лапой. «Дорогой Алекс! С РОЖДЕСТВОМ!!! Ты лучший слушатель на свете! (После моего кота, но он спит и не считается.) Ты всегда киваешь, когда я рассказываю, и не закатываешь глаза, как Том. Это важно. Шоколадные лягушки — мои любимые. Карточки собирать интересно. У меня уже есть почти вся коллекция. Если попадётся Агриппа — давай меняться? Конфеты не ешь всё сразу. Том в прошлом году съел целую коробку и светился зелёным два дня. Мама была в ужасе. Увидимся вечером! (Если ты это читаешь вечером — значит, уже увиделись. Привет!) Твоя подруга Мэри P.S. Я на тебя не злюсь, за то что ты мне не писал с начала каникул. Ну, может, чуть-чуть.» Он улыбнулся. Мэри оставалась Мэри. Последний свёрток — от Драко. Плотная зелёная бумага, серебряная лента, всё идеально ровно. Ни складочки, ни морщинки. Внутри — шкатулка чёрного дерева, отполированная до блеска. Он открыл. Перо. Длинное, чёрное, с серебристым отливом на кончике. Красивое — даже он, не разбирающийся в таких вещах, это видел. Записка на дорогой бумаге, почерк ровный, почти каллиграфический: «Хлой, Перо грифона с серебряным напылением. Вечное — не нужно затачивать, не нужно макать в чернила. Пишет ровнее любого обычного пера, чернила не размазываются даже на дешёвом пергаменте. Такие сложно достать. Грифоны не любят расставаться с перьями, а серебряное напыление на них требует работы опытного мастера. В магазинах такие не продают — только на заказ или по знакомству. Считай это авансом. За летние разговоры. Библиотека ждёт. Драко P.S. Мать передаёт, что будет рада познакомиться. Отец — что наслышан.» Алекс закрыл шкатулку. Перо стоило, наверное, больше, чем все остальные подарки вместе взятые. «Дорогой подарок», — сказала Настя. «Очень». «Он хочет произвести впечатление. Или показать, что ты стоишь таких трат». «Или и то, и другое». Вокруг — шум, смех, шуршание бумаги. Мэри хвасталась мантией, Том листал книгу, взрослые обменивались подарками у камина. Эрни уже примерял новую шляпу — она меняла цвет каждые несколько секунд. Алекс сидел посреди этого, окружённый свёртками и записками. Десять подарков. Десять человек, которые думали о нём. В прошлой жизни Рождество означало пустые улицы и закрытые магазины. В детдоме — казённую ёлку и одинаковые коробки от спонсоров. Здесь — шарф, связанный неумелыми руками. Книга из отдела потерянных вещей. Перо, которое нельзя купить в магазине. Записки, написанные для него одного. «Много», — сказала Настя тихо. «Да». «Непривычно». «Очень». Пауза. «Но хорошо?» Он не ответил. Но она и так знала. Домой они вернулись за полночь. Прощание затянулось — Эрни никак не мог закончить историю о матче восемьдесят третьего года, Марта заставила всех взять по куску пирога «на дорожку», Мэри требовала от Алекса обещания писать чаще. Он пообещал. Не был уверен, что сдержит, но пообещал. Аппарация прошла легче обычного — то ли привык, то ли устал настолько, что тело не сопротивлялось. Знакомый переулок, знакомый булыжник, знакомый запах старого Лондона. Дом встретил их тишиной. Ёлка в гостиной мерцала приглушённо — огоньки пульсировали медленно, будто дремали. Узоры на стенах почти не двигались. Даже растение на подоконнике опустило листья, свернувшись в ночную дрёму. — Иди спать, — сказала мать, целуя его в макушку. — Поздно уже. — Сейчас. Только… Он положил подарки от друзей на кресло и поднялся к себе. Достал из шкафа два свёртка для родителей — те самые, которые завернул несколько дней назад. Красная бумага с золотыми звёздами, неровные углы, ленты, которые не хотели завязываться правильно. Коробка чая для матери и кружка для отца. Спустился обратно. Родители уже ушли к себе — он слышал их приглушённые голоса за дверью спальни. Ёлка мерцала в полутьме. Алекс присел, положил свёртки под нижние ветви — туда, где их найдут утром. Он выпрямился, посмотрел на ёлку. Странное чувство — оставлять что-то для других. Не потому что должен. Просто потому что хочет. «Непривычно», — сказала Настя. «Да». «Но неплохо». Он постоял ещё немного — в тишине, в полутьме, в тепле дома, который становился его. Потом собрал свои подарки с кресла и поднялся наверх. Ступени скрипели привычно. Коридор пах старым деревом и чем-то травяным. Дверь в его комнату — та же потёртая ручка, тот же едва слышный скрип петель. Он вошёл, закрыл за собой. Не стал включать свет — лунного, пробивающегося сквозь окно, хватало. Сел на край кровати. Положил подарки рядом — аккуратно, один к одному. Шарф от Джастина. Книга от Энн. Перо от Драко. Сладости от Мэри. Долго сидел молча. «Устал?» — спросила Настя. «Не знаю. Может быть». «Хороший день». «Да». Пауза. Тишина дома — не мёртвая, живая. Скрип половиц, шорох ветра за окном, где-то далеко — приглушённые голоса родителей. «С Рождеством, Алекс». Он замер. Не «Артём». Алекс. Она никогда раньше не называла его так. С самого начала — с Пустоты, с момента, когда она вытащила его тремя воспоминаниями — она звала его старым именем. Именем человека, который умер в переулке с ножом в груди. «Почему?» — спросил он. Пауза. Долгая, тёплая. «Потому что ты уже не он», — сказала она наконец. — «Не только он. Артём остался там — в той жизни, в Пустоте. Но здесь…» — она помедлила, подбирая слова. — «Здесь ты Алекс. Ты им стал. Не сразу, не полностью, но… стал. Этот дом. Эти люди. Эта жизнь. Они уже твои». Он молчал. «И я думаю — пора это признать. Тебе. Да и мне тоже». Что-то сжалось в груди. Не больно — просто плотно. Как будто что-то, долго скрученное в узел, начало распускаться. «Ты не против?» — спросила она тихо. Он думал об этом. О двух именах, о двух жизнях. О человеке, которым был — жёстком, осторожном, одиноком. И о мальчике, которым становился — всё ещё осторожном, но уже не таком одиноком. «Нет», — сказал он. — «Не против». «Правда?» «Правда». Пауза. Он чувствовал её присутствие — тёплое, знакомое. Часть себя, которую больше не нужно было прятать за закрытой дверью. «Тогда — с Рождеством, Алекс». «С Рождеством, Настя». Он лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в потолок. Снизу — тишина. Родители уже спали. За окном — снег, медленный, ленивый. Полгода назад он умер. Прошёл через Пустоту, через край чего-то голодного и древнего. Проснулся в чужом теле, в чужом мире, с чужим именем. Сейчас — это имя стало его. Не полностью. Не окончательно. Внутри всё ещё оставался человек, который выживал на улицах, который знал цену каждому союзу и каждой слабости. Это не исчезло. Может, никогда не исчезнет. Но рядом с ним появилось что-то другое. Что-то, чему он не мог дать названия. Связи. Люди. Место, куда хотелось возвращаться. Может, это и был дом. Не стены — люди за ними. Не имя — тот, кто его носит. Он закрыл глаза. Завтра — обычный день. Каникулы продолжатся. Мать будет учить его окклюменции, отец — зельям. Потом — обратно в Хогвартс, к урокам, к Волдеморту, к проблемам, которые никуда не делись. Но это — завтра. Сейчас — Рождество. Первое, которое он запомнит. Первое, которое что-то значит. Первое, которое его. Снег падал за окном. Ёлка мерцала внизу. Дом дышал вокруг него — тёплый, живой, настоящий. Мальчик — уже не совсем Артём, ещё не совсем Алекс, но кто-то посередине — засыпал в своей комнате, в своём доме, в своей новой жизни.