Часть 20

Утро двадцать шестого декабря началось со смеха. Алекс проснулся не от света и не от звука — от ощущения, что что-то изменилось. Лежал, глядя в потолок, пытаясь понять. В комнате пахло хвоей, за окном падал редкий снег. Всё как вчера. Но снизу доносился смех. Мать смеялась — легко, звонко, как он почти не слышал раньше. И голос отца, непривычно оживлённый. «Нашли», — сказала Настя. «Похоже». Он вчера положил подарки под ёлку, когда родители уже ушли спать. Тихо, незаметно. Две коробки — чай для матери, кружка для отца. Мелочи, купленные в Косом переулке, пока они выбирали что-то в соседнем магазине. Они не заметили. Алекс поднялся, умылся, натянул домашнюю одежду. Спустился по лестнице, придерживаясь за перила. С каждой ступенькой голоса становились громче. Они сидели за столом — рядом, плечом к плечу. Не напротив друг друга, как обычно. Между ними стояли две открытые коробки. Чай с лавандой и мелиссой. Кружка с гербом «Пэддингтонских пушек». Мать подняла голову первой. Глаза красные, влажные — но она улыбалась. — Иди сюда. Она встала, шагнула к нему, обняла — крепко, сразу, не давая опомниться. Алекс замер. В прошлой жизни объятий не было. В детдоме прикосновения означали опасность — отбирают еду, бьют, держат, пока другие роются в карманах. На улице — ещё хуже. Он разучился принимать чужое тепло, разучился отвечать на него. Тело хотело вырваться, отступить, поставить между собой и другим человеком расстояние. Но он заставил себя остаться. Поднял руки — медленно, неуклюже — и положил ей на спину. Ладони легли на тёплую ткань халата. Мать вздрогнула, прижала его крепче. — Спасибо, — прошептала она в его волосы. — Солнышко. Спасибо. Она пахла тем самым чаем — лавандой, мелиссой. Видимо, уже заварила, попробовала. — Откуда ты узнал? — спросила она, отстраняясь, но не отпуская — держала за плечи, смотрела в лицо. — Я никогда не говорила… — Заметил. Ты приходишь с дежурств уставшая. Плохо спишь. Подумал, что травяной поможет. Мать моргнула. Открыла рот, закрыла. — Ты заметил, — повторила она. Голос дрогнул. — Ты просто… заметил. Отец поднялся из-за стола. Подошёл, остановился рядом. В руках — та самая кружка, тёмно-синяя, с золотым гербом. — Паре лет назад у меня такая разбилась, — сказал он. Хрипло, тихо. — Я помню. — соврал Алекс Отец смотрел на него — долго, странно. Будто пытался понять что-то, что не укладывалось в привычную картину. — Когда ты успел? — спросила мать. — Мы были вместе весь день… — Помните, я сказал что кое-что забыл в магазине мелочей, а вы пошли за мороженым? Я купил вам подарки и спрятал среди остальных. — И мы не заметили. — Вы не смотрели. Снова тишина. Мать провела ладонью по его щеке — мягко, осторожно. — Иди завтракать, — сказала она. Голос всё ещё дрожал. — Я овсянку сделала. С мёдом и корицей. Завтрак прошёл иначе, чем обычно. Мать не сидела напротив — села рядом с ним, касаясь плечом. Отец не прятался за газетой — держал кружку обеими руками, иногда поглядывая на герб, будто не верил, что она настоящая. Разговор тёк легко, без пауз. Мать расспрашивала о школе — не формально, а с настоящим интересом. Отец вставлял слово, шутил неуклюже, и мать смеялась — тем же смехом, который разбудил Алекса. «Они счастливы», — сказала Настя. «Из-за подарков?» «Из-за того, что ты заметил. Что подумал о них. Это для них… неожиданно». Алекс ел овсянку, слушал родителей, отвечал на вопросы. И думал о том, каким был настоящий Алекс. Тот, который жил здесь до него. Замечал ли он? Думал ли о других? Судя по реакции родителей — нет. Или не так. Или не настолько. После завтрака мать объявила: — Сегодня — выходной. Никаких занятий. Просто… будем вместе. Алекс кивнул. Не возражал. День потёк медленно, лениво. Утром они сидели в гостиной — мать с книгой, отец с газетой, Алекс с учебником по защите разума. Ёлка мерцала в углу, огоньки меняли цвет. За окном падал снег — всё гуще, всё белее. К обеду мать приготовила что-то сложное — мясо с травами, печёный картофель, соус, название которого Алекс не запомнил. Они ели втроём, разговаривали о мелочах. Отец рассказывал о работе — не жалуясь, просто делясь. Мать вспоминала свои школьные годы, какие-то истории про однокурсников. Алекс слушал, иногда спрашивал, иногда улыбался. После обеда Алекс поднялся к себе. На подоконнике прилетели две совы и периодически посматривали через окно: школьная, серая, и та, белая, что прилетала от Драко. Обе смотрели на него с терпеливым ожиданием. Сначала — письмо от Энн. Он узнал почерк ещё до того, как развернул пергамент. Неровные буквы, торопливые, будто она писала быстрее, чем думала. «Алекс, Спасибо за книгу! Я уже начала читать — там всё с картинками, которые двигаются и показывают, как правильно держать палочку, как ставить ноги. Гораздо понятнее, чем просто текст. Случилось кое-что странное. Поттер ночью исчез. Раньше я всегда могла проследить за ним. Но сегодня — потеряла его. Он вышел из гостиной, повернул за угол, и… всё. Как будто растворился. Не понимаю, как это возможно. Замок красивый в снегу. Скучаю. Считаю дни. Энн» Алекс отложил письмо. Смотрел в окно, на серое небо. Мантия-невидимка. Поттер наверняка получил ее на рождество. Он помнил это смутно: мантия, которая делает человека невидимым, Поттер бродит по замку ночью, находит зеркало… Зеркало. Еиналеж. То, которое показывает самое глубокое желание сердца. «Поттер найдёт его», — сказала Настя. — «Если уже не нашёл». «Да». «А Энн?» Алекс думал об этом. Энн следила за Поттером. Упрямо, настойчиво, по его просьбе. Если она найдёт зеркало раньше, чем его уберут… Что она увидит? Он не хотел знать ответ. И одновременно — знал слишком хорошо. «Напиши ей», — сказала Настя. — «Предупреди. Осторожно». Алекс достал новое перо — подарок Драко. Провёл пальцем по гладкому древку. Поднёс к пергаменту — и оно начало писать само, без чернильницы. Легко, послушно. Линии ложились ровно. «Энн, Рад, что книга пригодилась. То, что ты описываешь — странно, но объяснимо. В магическом мире есть способы становиться невидимым. Возможно, Поттеру подарили что-то подобное. Если так — обычными способами ты за ним не проследишь. Не рискуй. Пусть исчезает, если хочет. Твоя безопасность важнее. Можешь больше не следить за ним по вечерам. И ещё — будь осторожна с тем, что можешь найти в замке. Некоторые вещи лучше не видеть. Не потому что опасны — потому что ранят. Скоро вернусь. Алекс» Он перечитал. Последняя строчка — почти обещание. Раньше он бы вычеркнул её. Сейчас — оставил. Второе письмо было от Драко. Уже привычная плотная бумага, зелёная печать — но тон менее формальный. «Хлой, Благодарю за набор. Качество отличное — уже опробовал полироль. Но главное — спасибо за письмо. Ты замечаешь то, что другие не видят. Или делают вид, что не видят. Это ценно. Рождество прошло как я и боялся. Приём у нас, потом у Паркинсонов, потом ещё где-то — я уже сбился со счёта. Отец таскал меня за собой и представлял каждому встречному. «Мой сын Драко, первый курс, подаёт большие надежды в зельях». Ложь, понятно. Лучший там ты. Но ему нужно что-то говорить, а правда его не устраивает. Мать спрашивала про тебя. Я сказал — умный, в чужие дела не лезет. Она подумала и сказала «редкое качество». От неё это почти похвала. Кстати, про библиотеку. Отец вечно ворчит, что Малфою не пристало рыться в книгах — Малфои нанимают тех, кто копается. Но я всё равно захожу иногда. В дальнем углу есть полка, про которую все забыли. Книги без названий на корешках. Я одну открыл на днях — и сразу захлопнул. Картинки там не просто двигались. Они смотрели. На меня. Прямо в глаза. Летом покажу, если не струсишь. Драко P.S. Крэбб на рождество прислал открытку. С рисунком. Он нарисовал метлу. Или змею. Или метлу-змею. Не уверен. Думаю, он тоже не уверен.» Алекс дочитал и усмехнулся. Немного, почти незаметно. «Он шутит», — сказала Настя. «Заметил». «Раньше не шутил. Не в письмах». Алекс думал об этом. О Драко, который жаловался на отца между строк. Который звал смотреть на странные книги. Который подписывался просто «Драко», без фамилии, без титулов. «Он тебе доверяет», — сказала Настя. «Похоже». «Это хорошо?» «Посмотрим». Он взял перо — то самое, подарок Драко. Гладкое, тёплое под пальцами. «Драко, Перо — лучший подарок, который я получал за долгое время. Пишу им сейчас. У меня всё по-другому. Родители собрались с друзьями — впервые за несколько лет. Причарды, Боулсы, ещё кто-то. Шумно, много еды, дети носятся по дому. Мэри — помнишь, громкая гриффиндорка, ты её ещё трещоткой назвал — полвечера пробовала маггловские сладости. Её брат пытался прочитать состав на упаковке чипсов и понять, из чего они сделаны. По-моему, у него не особо получилось, но он виду не подал. Странно, но мне понравилось. Никто ничего не изображал. Книги без названий — звучит жутко. Картинки, которые смотрят в ответ — ещё хуже. Но летом гляну. Вместе не так страшно. Наверное. У меня тут тоже кое-что интересное. Мать учит… одной штуке. Не могу писать, о чём, но при встрече расскажу. И отец показывает разные тонкости в зельях. Оказывается, он разбирается — когда не прячется за газетой. Метла-змея — это сильно. Передай Крэббу, что я впечатлён. Рисовать не умею, так что ничего такого не пришлю, но пусть знает — я оценил. Скоро увидимся. Алекс» Он перечитал написанное. Длиннее, чем обычно. Но Драко писал о своём празднике — честно, без масок. Справедливо ответить тем же. «Ты ему тоже показываешь доверие. Это правильно», — сказала Настя. Алекс запечатал письмо. «Может быть», — сказал он. — «Надеюсь, я не совершаю ошибку». «Ты не доверяешь ему». «Нет. Но он открылся — значит, нужно ответить тем же. Иначе баланс нарушится». «Расчёт?» «Вежливость. Он дал что-то — я даю в ответ. Так работают отношения». Настя помолчала. «А если это не только расчёт? Если ты просто хочешь ответить?» Алекс смотрел на запечатанное письмо. На своё имя, выведенное чужим — теперь уже своим — почерком. «Тогда это проблема», — сказал он. Он отложил письмо к первому. Две совы ждали на подоконнике — терпеливо, неподвижно. Он отдал их совам и смотрел, как они исчезают в сером небе — одна к Хогвартсу, другая на запад. Через час, проведенный Алексом в чтении, постучался отец и предложил поиграть в шахматы. Магические — фигуры двигались сами, переругивались между собой, иногда отказывались выполнять команды. — Дед научил меня, — сказал отец, расставляя доску. — Когда мне было лет семь. Я проигрывал ему каждый раз. Лет до пятнадцати. — А потом? — Потом он сказал, что я наконец-то научился думать. Они играли три партии. Алекс проиграл все три — но с каждой партией разрыв сокращался. Отец замечал это, кивал одобрительно. — У тебя есть хватка, — сказал он после третьей. — Терпение. Ты не торопишься. — Спешка — враг. — Верно. — Отец откинулся в кресле. — Кто тебя научил? Никто. Жизнь научила. — Сам понял, — сказал Алекс. Отец смотрел на него — тем же странным взглядом, что утром. Будто видел что-то, чего не мог объяснить. К вечеру мать заварила свой новый чай — целый чайник. Разлила по чашкам, одну протянула Алексу. — Попробуй. Хочу знать, правильно ли выбрал. Алекс попробовал. Лаванда, мелисса, что-то ещё — мягкое, тёплое. Разливающееся теплом по всему телу. — Вкусно. Мать улыбнулась. Отпила из своей чашки, закрыла глаза. — Идеально, — сказала она тихо. — Именно то, что нужно после смены. Вечер закончился у камина. Огонь потрескивал, ёлка мерцала, за окном темнело. Мать читала, отец дремал в кресле, Алекс смотрел на огонь. «Хороший день», — сказала Настя. «Да». «Ты чувствуешь разницу?» Он чувствовал. Что-то изменилось — не в них, в нём. Объятие утром далось тяжело, но он не отстранился. Разговоры за столом не казались пыткой. Шахматы с отцом были… приятными. «Я учусь», — сказал он. «Чему?» «Быть здесь. По-настоящему». Мать подняла голову от книги. — Пора спать, солнышко. Завтра позанимаемся. — Хорошо. Он поднялся, пошёл к лестнице. У первой ступеньки остановился, обернулся. — Спасибо, — сказал он. — За сегодня. Мать улыбнулась. Отец открыл глаза, кивнул. — Это тебе спасибо, — с улыбкой сказала мать. — За подарки. За то, что заметил. Алекс поднялся наверх. Лёг в кровать, глядя в темноту. День закончился. Первый день, который был полностью его. Без теней, без сравнений, без горечи. «Завтра будет сложнее», — сказала Настя. — «Занятия. Практика. Работа». «Знаю». «Но сегодня — было хорошо». «Да. Было». Он закрыл глаза. За окном начался небольшой дождь. Дом скрипел и вздыхал, готовясь ко сну. На следующий день похолодало. Дождь, который шёл накануне, сменился морозом. Лужи на улице подёрнулись ледяной коркой, и деревья за окном стояли неподвижные, будто нарисованные на сером небе. Завтрак прошёл быстро — мать торопилась на дежурство. Поцелуй в макушку, хлопок двери, тишина. Отец остался. Он сидел в гостиной с газетой, но не читал — Алекс видел, как его взгляд скользит мимо строк. Думал о чём-то своём. — Папа. Отец поднял голову. — Ты обещал позаниматься со мной зельями. Пауза. Потом — улыбка, неуверенная, но настоящая. — Да. Обещал. Подвал пах иначе, чем в прошлый раз. Суше, резче — отец проветривал заклинанием, готовясь к работе. На столе уже лежали ингредиенты: склянки с чем-то тёмным, пучки сушёных трав, кристаллы в холщовом мешочке. — Зелье от ожогов, — сказал отец, не оборачиваясь. — Сложнее успокаивающего. Температура должна быть точной — градус туда, градус сюда, и всё насмарку. Алекс встал рядом. Смотрел, как отец раскладывает ингредиенты в определённом порядке — по времени добавления. — Начинай с масла дихондры, — отец подвинул к нему флакон. — Три капли. Не четыре. Работа затянула. Алекс следил за цветом зелья — сначала мутно-зелёный, потом бледнеющий, потом золотистый. Отец подсказывал коротко: «Медленнее. Подожди. Теперь бадьян». — Папа. — М? — Можно спросить кое-что? Отец не остановился, продолжал помешивать. — Спрашивай. — Как Министерство отслеживает магию несовершеннолетних? Рука отца замедлилась — едва заметно, на долю секунды. Потом продолжила движение. — Заклинание Надзора, — сказал он. — Накладывается на палочку при покупке у Олливандера. Фиксирует факт использования магии. — И они видят каждое заклинание? — Не совсем. — Отец добавил щепотку серебристого порошка, и зелье зашипело. — Мы лишь видим след: факт, что несовершеннолетний применил магию с помощью конкретной палочки. Место и время — как на ладони. А вот заклинание — нет. Но и этого хватает. Алекс обдумал это. Положил нарезанную валериану в миску. — А если использовать чужую палочку? Взрослого волшебника. Отец поднял голову. Посмотрел на него — внимательно, оценивающе. — Надзора на ней нет, — сказал медленно. — Министерство не увидит. Пауза. Зелье булькало между ними. — Зачем тебе это? — Просто интересно. Как работает система. Отец смотрел ещё секунду. Потом вернулся к котлу. — Любопытство — хорошее качество. — Голос ровный, но что-то в нём изменилось. — Только не всякое любопытство стоит утолять. Он не стал развивать тему. Алекс тоже. К середине часа зелье загустело, запахло чем-то тёплым и чистым. Отец склонился над котлом, принюхался. — Хорошо. Цвет чуть темнее чем нужно, но сойдёт. — Что не так? — Бадьян. Добавил на полсекунды раньше. — Он не упрекал — объяснял. — В следующий раз жди, пока пена полностью осядет. Алекс кивнул. Запомнил. Они разливали зелье молча. Отец — ловко, привычно. Алекс — медленнее, стараясь не пролить. — Знаешь, в чём разница между тем, чтобы делать правильно, и тем, чтобы понимать, что делаешь? — Отец поставил флакон на полку, повернулся. Алекс покачал головой. — Делать правильно — это следовать рецепту. Шаг за шагом, как написано. Большинство так и варит. — Он помолчал. — А понимать — это знать, почему каждый шаг именно такой. Что случится, если изменить порядок. Что будет, если добавить больше или меньше. Где можно рискнуть, а где нельзя. — И этому учили в Отделе тайн? — Именно. — Отец усмехнулся, но как-то невесело. — Там нельзя было просто следовать инструкциям. Половина вещей, с которыми мы работали, вообще не имела инструкций. Понимаешь принцип — можешь пробовать. Не понимаешь — стоишь и молишься, чтобы оно не взорвалось. Или не исчезло. Или не превратило тебя во что-нибудь неприятное. Алекс подумал об этом. Об Отделе тайн, о котором отец говорил редко и неохотно. О сером шаре в ящике стола. — Ты скучаешь? — спросил он. — По Отделу? Долгое молчание. Отец смотрел на полки с ингредиентами, но видел что-то другое. — Иногда, — сказал он наконец. — Там было интересно. Загадки, которые никто не мог решить. Вещи, которые никто не понимал. — Пауза. — Но цена оказалась слишком высокой. — Цена? — Ты. — Отец повернулся. Его глаза были усталыми. — Инцидент год назад. Артефакт, который я принёс домой. Ты мог погибнуть. Из-за меня. Алекс молчал. Не знал, что ответить — мальчик, которым он притворялся, сказал бы что-то утешительное. «Не твоя вина». «Всё обошлось». Но он не был тем мальчиком. — Ты изменился после этого, — сказал он вместо этого. — Ушёл из Отдела. Стал осторожнее. — Да. — Почему? Отец долго не отвечал. — Потому что понял, — сказал он наконец, — что есть вещи важнее загадок. Семья. Ты. Твоя мать. — Он отвернулся, начал убирать инструменты. — Я упустил много времени. Пока работал, пока искал ответы… ты рос. Без меня. «Не ты», — сказала Настя тихо. — «Настоящий Алекс». Алекс знал. Но что-то всё равно сжалось внутри. — Сейчас ты здесь, — сказал он. — Это важнее. Отец обернулся. Посмотрел на него — удивлённо, почти недоверчиво. — Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что даёшь шанс. Они поднялись из подвала молча. Но молчание было другим — легче, теплее. Вечером мать вернулась позже обычного. Алекс слышал, как хлопнула дверь, как она разговаривала с отцом в коридоре — тихо, устало. Потом шаги по лестнице, скрип двери в спальню. Он лежал в кровати после тренировки окклюменции, глядя в темноту. «Теперь у тебя уже четырнадцать кирпичей», — сказала Настя. — «Хорошая база». «Недостаточно». «Для чего?» Он вспомнил о Волдеморте. О том, как тот проломил его защиту — удар за ударом, пока не добрался до самого важного. «Для того, чтобы чувствовать себя в безопасности». Настя помолчала. «Ты никогда не чувствовал себя в безопасности. Даже в той жизни». «Нет». «Может, здесь получится?» Он не ответил. Закрыл глаза. За окном падал снег — тихо, медленно. Дом скрипел и вздыхал вокруг него, устраиваясь на ночь. Может быть. Когда-нибудь. На следующий день Алекс решил заглянуть к Бриджит День выдался серым — небо затянуло тучами, но снег не падал. Он шёл знакомой дорогой: мимо магазинчика на углу, мимо детской площадки с одиноким снеговиком, через дорогу к трёхэтажке с облупившейся краской. В кармане лежала пачка печенья — купил в магазине по пути. Не рождественское, обычное, овсяное. Почему-тл именно сегодня идти с пустыми руками не хотелось. Лестница пахла чьим-то обедом и хвоей — соседи до сих пор не сняли украшения. Третий этаж. Квартира восемь. Он постучал. Шаги. Щелчок замка. Бриджит открыла — в домашней футболке, волосы собраны кое-как, на щеке след от подушки. — Аналитик, — она моргнула. — Ты чего так рано? — Два часа дня. — Рано, — она отступила, пропуская его. — Праздники. Имею право. Квартира выглядела иначе, чем в прошлый раз — более жилой. На столе стояла недопитая чашка с остывшим чаем, рядом лежала раскрытая книга. Рабочий угол был чистым, но не стерильным. На пробковой доске появились новые листки — расписание на январь. — Печенье, — Алекс положил пачку на стол. — О. — Бриджит взяла, повертела. — Овсяное. Терпимо. Она поставила чайник, достала чистые чашки. Алекс сел на знакомый стул у окна. — Как праздники? — спросил он. — Тихо. — Она пожала плечами. — Мать не приехала. Позвонила, поздравила, сказала что занята. Как обычно. — Ты в порядке? Бриджит посмотрела на него — странным взглядом. Потом хмыкнула. — Тебе и правда интересно. Спрашиваешь не для галочки. — А как иначе? — Большинство это спрашивают как раз для галочки. — Она разлила чай, села напротив. — Да, в порядке. Привыкла. Они пили чай молча. За окном голуби сидели на карнизе, нахохлившись от холода. — Кстати, у меня для тебя есть кое-что, — сказала Бриджит вдруг. Поднялась, порылась в ящике стола. Достала коробку. Алекс взял. Открыл. Плеер. Старый, потёртый, с царапиной на крышке. Рядом — наушники, аккуратно смотанные. И три кассеты в прозрачных футлярах. — Притащили на ремонт месяц назад, — Бриджит кивнула на плеер. — Хозяин так и не пришёл. Я его перебрала, почистила, поменяла пару деталей. Работает как новый. — Она помолчала. — Подумала — тебе в школе скучно без музыки. Кассеты сама записала. Рок, немного джаза. Алекс держал плеер в руках. Тяжёлый, холодный. Чужой и свой одновременно. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Считай, что это ответным подарком. Он включил плеер — просто проверить. Вставил кассету, надел наушники. Щелчок. Шуршание. Потом — музыка, громкая и чистая. Он слушал секунд десять. Потом звук поплыл. Исказился. Голос певца растянулся, будто плёнку замедлили. Алекс снял наушники. — Что-то не так? — Бриджит нахмурилась. — Звук странный. — Дай сюда. Она забрала плеер, вставила кассету, надела наушники. Слушала несколько секунд. Лицо менялось — от недоумения к раздражению. — Какого чёрта… — она вытащила кассету, вставила другую. Снова слушала. — Работал же. Позавчера проверяла. Алекс молчал. Он знал, что дело не в плеере и не в кассетах. Бриджит открыла крышку, заглянула внутрь. Достала отвёртку из ящика стола, что-то подкрутила. — Попробуй теперь. Он попробовал. Музыка играла — секунд пять. Потом снова поплыла. — Блин, — Бриджит забрала плеер обратно. — Не понимаю. Механика в порядке, головка чистая, батарейки новые… Она крутила плеер в руках, проверяла контакты, нажимала кнопки. Алекс смотрел. Магия. Его магия. Та самая, которая в августе заставляла глючить телевизор в гостиной. Которая мешала электронике работать рядом с волшебниками. Дома, в магическом пространстве, это было незаметно — там всё приспособлено, никакой точной электроники. Здесь, в маггловском мире… «Плеер не выживет рядом с тобой, а в Хогвартсе вообще можно его сразу на мусорку выкинуть», — сказала Настя. «Понимаю». Бриджит всё ещё вертела плеер в руках, проверяя каждую деталь. — Может, в нём что-то с головкой, — бормотала она. — Иногда бывает — работает-работает, потом раз — и всё. Хотя я же её меняла… — Оставь пока у себя, — сказал он наконец. — Может, что-то с моими руками. Статика или ещё что. Бриджит посмотрела на него скептически. — Статика, — повторила она. — Которая ломает плееры. — У меня бывает. С техникой не везёт. Она явно не поверила. Но спорить не стала — убрала плеер обратно в коробку. — Ладно. Посмотрю ещё раз. Может, найду, в чём дело. — Спасибо, — сказал Алекс. — За подарок. Правда. Она кивнула. Что-то в её лице смягчилось. — Разберёмся. Они говорили ещё час — о заказах, о Пэрри, о планах на январь. Бриджит рассказывала про клиента, который принёс сломанный тостер и требовал починить за полчаса. Алекс слушал, кивал, иногда улыбался. «Ей одиноко», — сказала Настя тихо. Алекс не ответил. Но он понимал — слишком хорошо понимал. Праздники в пустой квартире. Мать, которая не приехала. Телефонный звонок вместо объятий. У двери Бриджит остановила его. — Заходи ещё, — сказала она. — Если будешь в городе. — Зайду. — И напиши из Шотландии. Хоть открытку. Он кивнул. Не обещал — знал, что это сложно. Но намерение было. Дорога домой заняла пять минут. Снег начался — мелкий, колючий, совсем не похожий на мягкие хлопья Рождества. Плеер остался у Бриджит. И пусть он не работал рядом с ним, но так или иначе — это был подарок. «Может, придумаем что-нибудь», — задумчиво сказала Настя. — «Потом». «Может». После обеда — зелья с отцом. На этот раз проще: укрепляющий отвар, базовый рецепт. Но отец показывал нюансы, которых не было в учебниках — как определить готовность по запаху, как правильно помешивать на последнем этапе, почему важен угол наклона ложки. — Снейп этому не учит, — сказал Алекс, наблюдая, как отец добавляет последний ингредиент. — Снейп учит сотню студентов за раз. — Отец пожал плечами. — У него нет времени на нюансы. — А у тебя есть. Пауза. Отец посмотрел на него — странным взглядом, который Алекс не сразу понял. — Для тебя — да, — сказал он тихо. — Теперь есть. Они закончили зелье молча. Разлили по флаконам, убрали инструменты. У двери подвала отец остановился. — Завтра? — спросил он. Голос неуверенный, будто ожидал отказа. — Завтра, — кивнул Алекс. Что-то в лице отца изменилось. Не улыбка — но близко к ней. Двадцать девятое прошло в работе. Утром — окклюменция с матерью. Гостиная привычно преобразилась после заклинания матери. — Сегодня — укрепление связей, — сказала мать, вставая напротив. — И несколько новых кирпичей. Готов? Алекс кивнул. Закрыл глаза. — Легилименс. Прикосновение — мягкое, контролируемое. Мать вошла через дверь в стене, двинулась вдоль стены. Алекс следил за ней изнутри. Создавал новые кирпичи. Мать остановилась у связи между третьим и четвёртым сегментом. Коснулась её — проверяла прочность. И тогда всплыло воспоминание. Не кирпич — другое, противоположное по эмоциональному окрасу. Тёмное, тяжёлое. Воспоминание, которое он точно не хотел вспоминать сейчас. Чужая квартира. Нож в руке, чужая кровь на пальцах. Лицо человека — удивлённое, застывшее. Его дыхание, которое становился всё слабее, слабее… Алекс дёрнулся. Вытолкнул воспоминание обратно, в темноту. Мать замерла. «Что это было?» — её голос внутри, осторожный. «Один из летних кошмаров». Она не продолжила обучение. Отступила, вышла из его разума. Когда Алекс открыл глаза, она смотрела на него — внимательно, но без давления. — Бывает, — сказала она. — При работе с памятью всплывает разное. Особенно то, что пытаешься не замечать. Алекс молчал. Сердце колотилось. — Мам, — сказал он, — а можно спрятать плохие воспоминания так, чтобы они не появлялись? Совсем? Она помолчала. — Можно. Но есть цена. — Какая? — Если утопишь воспоминание глубоко, тебе самому будет труднее его достать. — Она села в кресло напротив, сложила руки на коленях. — Иногда это нужно. Авроры, которые видели слишком много… некоторые топят целые годы. Чтобы жить дальше. — Но воспоминания не исчезают? — Нет. Они ждут на дне. В момент слабости, сильного стресса — могут всплыть. Нужно регулярно проверять, держать их внизу. — Пауза. — Зачем тебе это? Алекс думал о том, что она почти увидела. О прошлой жизни, о крови, о лице того человека. — Летний кошмар, — сказал он. — После инцидента с артефактом. Образы, воспоминания, которые… не хочу помнить. Полуправда. Лучший вид лжи. Мать смотрела на него долго. Что-то в её глазах — понимание? Сочувствие? — Хорошо, — сказала она наконец. — Я покажу. Она объяснила технику. Озеро — тёмное, глубокое. Воспоминание — камень в руках. Бросаешь, смотришь, как тонет. Чем чаще повторяешь — тем глубже оседает. Алекс попробовал на чём-то незначительном — запахе еды из столовой детдома. Получилось. Воспоминание ушло, стало далёким, размытым. — Достань обратно, — сказала мать. Он потянулся. Воспоминание всплыло — медленно, неохотно. — Чувствуешь разницу? — Да. — Хорошо. — Она поднялась. — Практикуй осторожно. Не топи ничего важного, пока не освоишь технику полностью. Иногда они могут не вернутся никогда. Алекс кивнул. Она ушла на кухню — готовить обед. Он остался в гостиной, глядя на мерцающую ёлку. «Близко было», — сказала Настя. «Слишком близко». Вечером, когда дом затих, Алекс лежал в кровати. Родители спали — он слышал, как час назад скрипнула их дверь. Снег за окном падал беззвучно. Он думал о том, что случилось утром. О воспоминании, которое всплыло само — незваное, нежеланное. О лице человека в подворотне. «Ты не просто молчишь», — сказала Настя. «Думаю». «О чём?» Он не ответил сразу. Смотрел в темноту. «О том, что чуть не случилось». «Мать почти увидела». «Да». Пауза. Настя не торопила. «Это не первый раз», — сказал Алекс. — «Когда вспоминается прошлое. Просто раньше я не обращал на эти воспоминания внимание, я был в том пространстве один». «А теперь рядом мать, которая может заметить». «Да». Снова молчание. Он чувствовал её присутствие — тёплое, привычное. Она чего-то ждала. «Знаешь, что странно?» — сказал он. «Что?» «Это всплыло именно тогда, когда я укреплял связи. Хорошие воспоминания. Тёплые». «Как будто одно потянуло за собой другое». «Да. Как будто…» — он замолчал, подбирая слова. — «Как будто я не могу чувствовать хорошее, не вспоминая плохое». Настя молчала. Ждала, пока он продолжит. «Утром, после рождества, — сказал он, — когда мать меня обняла... Просто обняла, ничего особенного. Я почувствовал тепло, какие-то положительные чувства. На секунду. А потом…» «Что потом?» «Вспомнил, что меня никогда не обнимали. В той жизни. Никогда. И тепло… исчезло. Осталась только…» Он замолчал. «Горечь?» — подсказала Настя. «Да. И, наверное, злость. Что эта любовь, забота мне раньше никогда не доставались». Она не ответила. Он чувствовал, как она думает — не слышал мысли, но ощущал их движение. «Это происходит часто?» — спросила она наконец. Алекс думал. «Чаще, чем хотелось бы». «Когда именно?» Он перебирал в памяти последние недели. Рождественский ужин — смех, подарки, ёлка. И тень детдомовской столовой, казённых коробок с одинаковыми сладостями. Мать, которая гладила его по голове — и память о воспитательнице, которая била по рукам. Отец, который учил зельям — и пустота там, где должен был быть отец в той жизни. «Почти каждый раз», — сказал он. — «Когда происходит что-то хорошее». «Хорошее напоминает о том, чего не было». «Да». «И портит момент». Алекс закрыл глаза. «Я не могу просто… радоваться. Принимать. Каждый раз что-то тянет назад. Шепчет, что это не моё. Что настоящие родители бросили. Что за доброту всегда есть своя цена. Что…» Он замолчал. «Что?» — спросила Настя мягко. «Что я не заслужил». Долгое молчание. Снег за окном, тишина дома. «Это правда?» — спросила она. «Что именно?» «Что ты не заслужил. Что за добротой цена. Что родители бросят». Алекс думал. Честно, без уловок. «Нет, — сказал он наконец. — Здесь — нет. Они… другие». «Но ты всё равно ждёшь». «Да». «Почему?» Он знал ответ. Знал, наверное, с самого начала. «Потому что помню». Настя молчала. Ждала. «Потому что там это было правдой», — продолжил он. — «Родители бросают. Взрослым нельзя доверять. Это держало меня живым. Почти тридцать лет держало». «А здесь?» «Здесь это… мешает». Он произнёс это — и понял, что это правда. Простая, очевидная правда, которую он просто не хотел признавать. «Мешает чему?» — спросила Настя. «Жить. По-настоящему жить, не выживать». Снова тишина. Он чувствовал, как что-то меняется внутри — не резко, постепенно. Как будто туман рассеивался. «Мать показала тебе технику», — сказала Настя. — «Как топить воспоминания». «Да». «Ты собираешься её использовать?» Алекс смотрел в темноту. Думал о детдоме, об улице, о крови. О всём, что делало его тем, кем он был. И о том, кем он мог бы стать, стоило лишь отпустить прошлое «Я не хочу забывать, кто я», — сказал он. «Так ты и не забудешь. Воспоминания останутся — на дне. Просто перестанут всплывать каждый раз, когда кто-то делает что-то хорошее». Он думал об этом. Об отце, который обнимал. О матери, которая учила. О доме, который становился домом. «Если я утоплю воспоминания… — начал он, — я стану другим». «Ты уже другой. Каждый день — немного другой». «Это осознанный выбор. Решить, кем быть». «А разве ты не решаешь каждый день?» — Настя помолчала. — «Есть старая задача. Про корабль аргонавтов. Помнишь?» «Нет». «Корабль плавал много лет. Доски гнили, их меняли на новые. Одну за другой, день за днём. Паруса рвались — ставили свежие. Канаты перетирались — вязали другие. И однажды кто-то спросил: это всё ещё тот самый корабль? Тот, на котором плавали аргонавты? Или уже другой — потому что ни одной старой детали не осталось?» Алекс подумал об этом. О досках и парусах. О себе. «И какой ответ?» «А ответа нет. Вернее, есть — но у каждого свой». — Пауза. — «Я думаю так: корабль перестаёт быть прежним в тот момент, когда меняется первая доска. Не последняя — первая. Потому что он уже не тот, что был. Чуть-чуть, незаметно — но уже другой». «И я…» «Ты начал меняться в первый день. Когда проснулся здесь. Когда назвал её мамой. Когда принял объятия, хотя всё внутри кричало отступить». — Её голос стал мягче. — «Ты уже давно не Артём. Но и явно не наивный маленький мальчик Алекс, который интересуется только квиддичем и Поттером. Ты — где-то между. Каждый день сдвигаешься. И вопрос не в том, меняться или нет. Ты уже меняешься. Вопрос — куда». Алекс закрыл глаза. Представил корабль — старый, потрёпанный, с новыми досками поверх старых. «Тогда утопить воспоминания — это просто… ускорить», — сказал он. «Да. Выбросить гнилые доски. Поставить новые. Осознанно, а не ждать, пока сами развалятся. Выбор, кем быть. Тем, кто выживает, или тем, кто живёт». Алекс закрыл глаза. Представил озеро — тёмное, бесконечное. «Ладно, — сказал он. — Попробуем». Следующие несколько часов он работал. Воспоминания становились камнями, один за другим. Он брал их, держал в руках, чувствовал вес. И бросал. Детдом. Холод, голод, страх. Лицо воспитательницы. Мальчик, который украл игрушку. Его разбитое лицо. Карцер. Утопить. Улица. Первая кража. Первая драка. Первая кровь. Утопить. Армия. Война. Запах горелого. Тишина. Утопить. Каждое воспоминание сопротивлялось. Тянуло за собой другие, цеплялось за края сознания. Он толкал — упрямо, методично — пока не уходило в глубину. Когда он закончил, за окном уже светало. «Как ты?» — спросила Настя. Он прислушался к себе. К тишине там, где раньше было тёмное и тяжёлое. «Легче. Как будто эти воспоминания держали меня.», — сказал он. — «А ещё пустовато немного.». «Пустота заполнится. Новыми воспоминаниями». Алекс смотрел на серый свет за окном. «Надеюсь», — сказал он. И стоило Алексу немного расслабиться, как мгновенно пришел сон. Алекс проснулся и не сразу понял, что изменилось. Лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к себе. Голова не болела — просто лёгкая усталость, как после долгой умственной работы. Но что-то было другим. Тишина. Внутри — тишина. Ничего не всплывало. Никаких теней, никаких сравнений. «Интересно», — сказала Настя. «Не то слово». Он спустился к завтраку. Мать уже ушла на дежурство — на столе лежала записка, придавленная чашкой. «Вернусь к вечеру. Завтрак будеьна столе. Люблю». Простые слова, привычный почерк. Алекс смотрел на записку и ждал. Ждал горечи, ждал воспоминаний, которые напомнят: «Тебе никогда не оставляли записок. Тебя никто никогда не любил». Но их не было. Он сложил записку, убрал в карман. Просто потому что захотелось. Отец появился через несколько минут — в домашней мантии, с помятым лицом. — Ты сегодня проснулся позже чем всегда. Выспался? — спросил он, наливая себе кофе. — Да. Просто вчера долго не мог заснуть. — Хорошо. — Пауза. — Займёмся зельями сегодня? — Конечно, пап. Отец кивнул. Взмахнув палочкой, он разогрел еду, а затем сел напротив. Обычное утро. Обычный завтрак. И никакого напряжения внутри, никакого ожидания подвоха. «Работает», — сказала Настя тихо. «Похоже на то». Вы подвал они спустились сразу после завтрака. На столе лежали ингредиенты для очищающего эликсира: сложнее предыдущих, три этапа варки, точный контроль температуры. — Начинай с полыни, — сказал отец. — Мелко, как в прошлый раз. Алекс взял нож, начал резать. Привычные движения, привычный запах. Отец стоял рядом, следил, иногда поправлял угол наклона. Работа затянула. Час, потом два. Первый подход — неудачный, цвет не тот. Второй — лучше, но консистенция жидкая. Третий — почти идеально. — Хорошо, — сказал отец, разглядывая результат. — Намного лучше. Такое зелье и на продажу выставить можно. Он положил руку Алексу на плечо. Просто так, мимоходом. Алекс замер. Ждал. Привычной тени, привычного внутреннего голоса: «Тебя никогда не хвалили. Тебе никогда не клали руку на плечо просто так, без причины». Тишина. Только тепло руки через ткань. Тяжесть, которая не давила — поддерживала. — Спасибо, — сказал Алекс. Голос вышел странным — мягче, чем он привык. Отец посмотрел на него. Что-то мелькнуло в его глазах — удивление? Надежда? — Не за что, — сказал он. — Ты хорошо работаешь. Убрал руку. Вернулся к котлу. Алекс стоял, глядя на его спину. Внутри было… тепло. Просто тепло. Без горечи, без сравнений, без тени прошлого. «Вот как это чувствуется…», — сказала Настя тихо. — «Когда ничего не мешает». Он не ответил. Но ответ она и так знала. К вечеру мать вернулась — усталая, с тенями под глазами. Сбросила мантию в прихожей, прошла на кухню. — Как день? — спросила она, наливая себе новый чай. — Хорошо, — сказал Алекс. — Варили очищающий эликсир с папой. — И как? — С третьей попытки получился. Она улыбнулась — коротко, устало. — Молодец. Подошла, поцеловала его в макушку. Мимолётный жест. Алекс почувствовал прикосновение губ к волосам. Тепло. Запах её духов — что-то цветочное, лёгкое. И — ничего больше. Никакой тени. Никакого голоса. Просто мать, которая целует сына. Просто тепло. Он поймал себя на том, что улыбается. Не заставляет себя, а действительно улыбается. «Непривычно», — сказала Настя. «Да». «Хорошо?» Он думал об этом. О тепле, которое не отравлено. О прикосновениях, которые не вызывают судорожного желания отстраниться. О простых вещах, которые наконец становились простыми. «Да», — сказал он. — «Хорошо». В канун Нового года утро прошло лениво. Никаких занятий — мать объявила выходной. Отец подошел завтракать позже обычного. Алекс читал у камина, когда услышал их разговор на кухне. Негромкий, домашний. Мать что-то спрашивала про ужин, отец отвечал. Обычные вещи. Раньше такие разговоры вызывали в нём странное чувство — отстранённости, будто он смотрит на чужую жизнь через стекло. Сейчас… он просто слушал. Был частью этого, даже сидя в другой комнате. К вечеру дом преобразился. Десятки плавающих свечей под потолком. Ёлка светилась ярче обычного. На столе — еда, вино, сидр. — Сегодня без гостей, — сказала мать, садясь в кресло. — Только мы втроем. Алекс сел напротив. Смотрел на них — на усталые, но радостные лица, на руку отца на колене матери, на огоньки, отражающиеся в бокалах. Часы показывали без пяти полночь. — Год был непростым, — сказала мать тихо. — Но мы справились. Отец кивнул. Посмотрел на Алекса. — Я рад, что ты дома, — сказал он. Просто, без пафоса. Раньше эти слова вызвали бы в нём что-то сложное. Недоверие. Вопрос «надолго ли». Тень прошлого. Сейчас он просто кивнул. — Я тоже рад. И это была правда. Чистая, без примесей. Часы пробили полночь. Где-то за окном хлопнули фейерверки. — С Новым годом, — сказала мать, поднимая бокал. — С Новым годом, — повторил отец. Алекс поднял свой стакан. — С Новым годом. Они чокнулись. Выпили. Мать потянулась через стол, погладила по голове. — Люблю тебя, солнышко. Алекс смотрел на её руку — тёплую, живую. На её лицо — усталое, но счастливое. — Я тебя тоже люблю, мам, — сказал он. И впервые за всё время здесь — не соврал. «С Новым годом», — сказала Настя позже, когда он лежал в кровати. «С Новым годом». «Ты изменился». «Знаю». «Жалеешь?» Он думал об этом. О воспоминаниях, которые теперь лежали на дне. О тишине, которая заняла их место. О тепле, которое больше не отравлено привкусом прожитых лет. «Нет», — сказал он. — «Не жалею». Снег за окном падал тихо. Дом скрипел и вздыхал вокруг него. Родители спали за стеной. Новый год. Новая жизнь. Может, теперь — по-настоящему его. Утром его разбудила сова. Алекс ещё не успел даже как следует проснуться. Он забрал письмо, с ходу узнав почерк Энн. Торопливый, неровный. «Алекс, Случилось кое-что странное. Вчера, в новогоднюю ночь, я долго не могла уснуть. Вышла погулять по замку. Свернула не туда, пряталась от Филча, открыла какую-то дверь… Там было зеркало. Огромное, старое, в золотой раме. Странная надпись наверху — я не поняла, что она значит. Я посмотрела в него. Алекс… там была я. Но другая. Счастливая. По-настоящему счастливая. И ты был рядом. Мы стояли вместе, и ты держал меня за руку, и улыбался, и…» Несколько следующих слов были так плотно заштрихованы, что разобрать что-то не представлялось возможным. «Я стояла там до рассвета. Не могла уйти. А сегодня вернулась — и комнаты больше нет. Пустая стена. Как будто ничего не было. Я не знаю, почему мы были там вместе. Но там нам было так хорошо… Но ты скоро вернёшься, правда? Энн» Алекс читал письмо дважды. Зеркало Еиналеж. Похоже, Поттер его уже нашёл, и Дамблдор об этом узнал. А Энн просто не повезло — она пришла в тот короткий промежуток, когда Поттера уже не было, а Дамблдор ещё не успел спрятать артефакт. «Ты держал меня за руку». «Там было так хорошо». «Её глубочайшее желание», — сказала Настя. — «Быть с тобой. Быть счастливой». «Вижу». Он смотрел на неровные строчки, на пятно в углу — слеза? Раньше он почувствовал бы… что? Раздражение? Холодный расчёт? Сейчас — что-то другое. Не жалость, не сочувствие. Понимание, может быть. Он знал, каково это — хотеть чего-то так сильно, что готов смотреть на иллюзию часами. Но понимание не отменяло проблемы. «Зеркало показало ей то, чего она хочет. Теперь реальность будет казаться бледной копией». — прокомментировала Настя. Он взял перо. Долго сидел над чистым пергаментом. «Энн, Зеркало, которое ты нашла, называется Еиналеж. Оно показывает не будущее и не правду — только желания. Самые глубокие. То, что ты видела — не я. Образ, созданный твоим разумом. Не путай его с реальностью. Хорошо, что его убрали. Скоро буду. Алекс» Он перечитал написанное. Жёстко. Но мягкость сейчас — хуже. Запечатал письмо. Отдал сове. Смотрел, как она исчезает в сером небе. «Ты знаешь, что это не поможет», — сказала Настя. «Знаю. Но я попытался». Второе января прошло в сборах. Чемодан был все тот же. Алекс укладывал вещи методично и аккуратно: учебники, походный набор для зельеварения. Флаконы с зельями от отца. Книга по продвинутой окклюменции от матери. Перо от Драко. Шарф от Джастина… К вечеру пришло письмо от Драко — короткое. Чувствовалась его усталость. «Алекс, Последний приём позади. Наконец-то. Завтра — поезд. Нормальная жизнь. Если Хогвартс можно назвать нормальным. Увидимся. Драко» Алекс улыбнулся. Коротко, почти незаметно. Написал ответ — ещё короче. «Драко, Выжил — уже победа. До завтра. Алекс» Третье января. Утро отъезда. Завтрак прошёл тихо. Мать смотрела на него поверх чашки — тем взглядом, который он научился узнавать. Заботливым, материнским. — Будешь писать? — спросила она. — Обязательно. — И практиковать окклюменцию? — Конечно. Она кивнула. Отпила чай. — Я горжусь тобой, — сказала она. Просто, без пафоса. — Ты знаешь это? Алекс посмотрел на неё. На усталое лицо, на морщинки у глаз, на несколько седых волос. — Знаю, — сказал он. Платформа встретила их уже знакомыми звуками — гул голосов, уханье сов, свист пара. Алый локомотив так блестел, словно его только что выкатили из депо навстречу первому рейсу. Прощание было коротким. Мать обняла его — крепко, на несколько секунд дольше, чем нужно. — Береги себя, — сказала она тихо. — Ты тоже, мам. Не скучай без меня. Отец положил руку ему на плечо. Сжал. — Удачи, сын. Алекс смотрел на них — на эти лица, которые стали родными за несколько месяцев. На людей, которых он мог бы любить. Может быть — уже любил. — Спасибо, — сказал он. — За всё. Мать улыбнулась. Отец кивнул. Алекс подхватил чемодан, пошёл к поезду. Обернулся на полпути — они всё ещё стояли, смотрели. Мать подняла руку. Он помахал в ответ. В поезде было тихо. Алекс нашёл пустое купе, сел у окна. Смотрел, как платформа уплывает назад, как Лондон сменяется пригородами, как начинаются поля — белые, засыпанные снегом. «Возвращаемся», — сказала Настя. «Да». «Готов?» Он думал о том, что ждёт впереди. Квиррелл. Волдеморт. Субботние встречи. Снейп с его вопросами. Энн с её ожиданиями. Легилименция и окклюменция, новые заклинания и тренировки. Много всего. Сложного, опасного. Но сейчас — только поезд, только снег за окном, только тишина внутри. «Готов», — сказал он. Дверь купе скользнула в сторону. — Наконец-то. Полвагона обошёл. Драко стоял в дверях — в новой мантии, с шарфом слизеринских цветов, небрежно переброшенным через плечо. За его спиной маячили Крэбб и Гойл, занимая собой половину коридора. — Драко, — Алекс отложил книгу. — Выжил, смотрю. — Едва. — мальчик вошёл, плюхнулся на сиденье напротив. Крэбб и Гойл остались снаружи. — Последний приём был у Паркинсонов. Шесть часов, Алекс. Шесть. — Сочувствую. — Не сочувствуй — завидуй. Ты сидел дома с книгами, а я улыбался Панси и делал вид, что мне интересны её рассказы о новой сове. Алекс хмыкнул. — Сова хоть красивая? — Понятия не имею. Я отключился на третьей минуте. — Драко вытянул ноги, откинулся назад. — Зато еда была приличная. И отец почти не представлял меня как «будущее семьи». Всего пару раз. — Прогресс. — Невероятный. — Драко усмехнулся, потом посерьёзнел. — Перо работает? — Причём отлично работает. Пишет превосходно, чернила не нужны. Лучший подарок из тех, что дарили — Из всех подарков? — Драко приподнял бровь. — А у тебя низкие стандарты. — Или высокие — для вещей, которые действительно полезны. Драко фыркнул, но Алекс видел — он был доволен. По-настоящему доволен, а не просто демонстрировал вежливость. — Твой набор тоже пригодился, — сказал Драко. — Полироль хорошая. Где брал? — Косая аллея. Магазин недалеко от Олливандера. — Не самый дешёвый. — И не самый дорогой. Средний. — Разумно. — Драко кивнул с одобрением. — Отец всегда говорит — дешёвое покупают дважды, дорогое — чтобы хвастаться. Среднее — чтобы пользоваться. — Умный человек. — Иногда. Когда не занят тем, чтобы меня воспитывать. Они помолчали — не неловко, спокойно. За окном мелькали заснеженные поля. — Ты писал, что мать тебя чему-то учит, — сказал Драко. — Чему-то полезному. Что это? Алекс думал секунду. Взвешивал. — Окклюменция. Драко нахмурился. — Окклю… что? — Защита разума. От легилименции. — Легилименция — это когда читают мысли? — Примерно. Окклюменция — способ этому противостоять. Драко выпрямился, глаза загорелись интересом. — И мать тебя этому учит? Серьёзно? — Она аврор. Это часть их подготовки. — Мерлин… — Драко покачал головой. — Отец обещает научить меня чему-то полезному уже третий год. Пока только теория и «когда будешь готов». — И когда это будет? — Когда он решит, что я «достоин».— Горечь в голосе была едва заметной, но Алекс её услышал. — Так что, может, никогда. Алекс хотел ответить — но дверь снова скользнула в сторону. — Алекс! Ты здесь! Я тебя по всему поезду… — Мэри замерла на полуслове. Она стояла в дверях — растрёпанная, раскрасневшаяся, с улыбкой, которая медленно сползала с лица. Её взгляд метнулся от Алекса к Драко. К Крэббу и Гойлу в коридоре. Обратно к Драко. Тишина. Драко смотрел на неё — холодно, без выражения, как он умел. Не враждебно, но и без тепла. Взгляд, который говорил: «Ты здесь лишняя, ты прервала разговор». Мэри сглотнула. — Я… — начала она. Голос дрогнул. — Потом зайду. Развернулась и ушла. Быстро, почти бегом. Крэбб и Гойл посторонились, пропуская её. Дверь закрылась. Драко повернулся к Алексу. В его глазах мелькнуло что-то — любопытство? — Причард, — сказал он. — Дочь друга твоего отца, да? — Очень. — Трещотка и сплетница. — Помню ты ее так и называл. Драко хмыкнул, но не стал развивать тему. Они поговорили ещё минут пятнадцать о каникулах, домах, Хогвартсе и занятиях. Затем Драко поднялся с места. — Ладно, пойду проверю, чем там эти двое занимаются. Оставил их одних уже больше чем на десять минут — наверняка уже что-то сломали. — Или съели. — Или съели. — Драко протянул руку — по-дружески, не формально. — Рад, что ты со мной, Алекс. В замке скучно без нормальных людей. Алекс пожал руку. Крепко, коротко. — Тоже так думаю. Увидимся в замке. Драко кивнул и вышел. В коридоре послышался его голос: «Гойл, это что — шоколадная лягушка? Откуда ты её вообще… ладно, уже неважно. Идём.» Шаги удалились. Тишина. Алекс смотрел в окно. «Он тебе доверяет», — сказала Настя. «Похоже на то». «И Мэри это видела. Тебя с ним. Как вы сидели с ним как равные». «Да». «Она расскажет». «Знаю». «Открывая одни двери», — продолжила Настя, — «мы закрываем другие. И главное в этом деле».— она хихикнула, — «случайно не зайти не в ту дверь». Алекс думал о взгляде Мэри. Удивлённом, почти испуганном. О том, как быстро исчезла её улыбка с лица. «Я не выбирал стороны». «Ты сидел с Малфоем. Разговаривал как с другом. Для неё — это и есть твой выбор». Поезд покачивался. За окном темнело. Прошёл час. Может, больше. Алекс читал, когда дверь снова открылась. — …точно говорю, Мэри сказала он здесь— Гермиона Грейнджер остановилась на пороге. За её спиной маячил Рон Уизли, жующий что-то. — О. Привет. — Грейнджер. Уизли. Рон проглотил, заглянул через её плечо. — Это тот самый хаффлпаффец? Которого Мэри таскала к нам в гостиную? — Да. — Гермиона вошла, села напротив. — Хлой, правильно? Мы виделись в библиотеке. Алекс кивнул. Помнил — короткий разговор, она удивлялась книге Бораго. Рон вошёл следом, сел рядом с Гермионой. — Мэри прибежала вся взъерошенная, — сказал он. — Говорит, ты тут с Малфоем сидел. Без его громил. — Сидел. — И чего он хотел? — Поздороваться. Узнать, как каникулы. Рон фыркнул. — Малфой? Спросить про каникулы? — Представь себе. — Не представляю. — Рон скрестил руки. — Малфой только и умеет, что задираться. Нарываться на драку. Хвастаться. — Он разный бывает. — Разный? — Рон переглянулся с Гермионой. — Это Малфой-то? Гермиона смотрела на Алекса — внимательно, изучающе. — Вы друзья? — спросила она. — Общаемся. — О чём? Алекс думал, что сказать. Драко жаловался на отца, делился тем, что другим не говорил. Это было явно не для чужих ушей. — О разном. Школа. Преподаватели. — И всё? — В основном. Рон хмыкнул. — С Малфоем — о преподавателях. Дай угадаю — он ноет, как МакГонагалл несправедливо ставит баллы другим факультетам? — Иногда. — Ха. Так я и думал. Гермиона не отводила взгляда. — Малфой… не очень приятный человек, — сказала она осторожно. — Он говорит гадости. О Роне. — О… — она запнулась. — О тебе? — спросил Алекс. Она кивнула. — Я знаю, что он говорит, — сказал Алекс. — Слышал. — И всё равно с ним общаешься? — Люди — не только то, что говорят. Иногда они повторяют чужие слова. Не свои. Рон нахмурился. — Это что значит? — Значит, что я вижу одно, ты — другое. Мы оба правы. По-своему. Тишина. Рон смотрел на него — с недоверием, и непониманием, но без злости. Гермиона — задумчиво. — Мэри говорит, ты умный, — сказала она наконец. — Что много читаешь. Помогаешь однокурсникам. — Иногда. — Она говорит, ты объясняешь лучше профессоров. — Мэри преувеличивает. — Может быть. — Гермиона чуть улыбнулась. — Но Снейп дал тебе доступ к Бораго. Первокурснику. Это… необычно. — Мне нравятся зелья. — Мне тоже. Может, обсудим как-нибудь взаимодействие компонентов? Рон закатил глаза. — Гермиона, мы не за книжками пришли. — А зачем? — спросил Алекс. Рон открыл рот — закрыл. Посмотрел на Гермиону. — Мэри расстроилась, — сказала Гермиона. — Увидела тебя с Малфоем и не поняла. Обиделась. — Чего не поняла? — Как ты можешь с ним… — она подбирала слово, — …ладить. После того, что он говорит. И как он себя ведёт. Алекс думал. — Мэри видит одного Малфоя, — сказал он. — Того, который задирается и хвастается. Я вижу другого. Иногда. — И какого? — спросила Гермиона. — Того, который… — Алекс помедлил. Искал слова, которые не выдадут чужих тайн. — Он не всегда такой, каким хочет казаться. Рон фыркнул. — Глубоко. — Как есть так и говорю. Снова тишина. Но уже не такая напряжённая. Гермиона поднялась. — Ладно. Мы, наверное, пойдём. Она остановилась у двери. — Рада была поговорить, — сказала она. — Может, в библиотеке увидимся. — Может. Она вышла. Рон задержался. — Слушай, Хлой, — сказал он. — Я не понимаю, зачем ты общаешься с Малфоем. Но ты… — он пожал плечами, — …не кажешься плохим. Просто странным. — Спасибо. Наверное. Рон хмыкнул и вышел. Дверь закрылась. Алекс смотрел на матовое стекло. «Не враги», — сказала Настя. — «Но и не друзья». «Пока — нет. Надеюсь, тако оно и останется». «Гермиона будет размышлять. Она не прекратит копать, пока не разберётся». «Знаю». Поезд качался. За окном — темнота и снег. «Открывая одни двери, мы закрываем другие», — повторила Настя. Поезд покачивался. За окном темнело. Поезд доехал до Хогсмида вечером. Снег лежал везде — на крышах, на деревьях, на дороге к замку. Прибывших встретил Хагрид и рассадил всех по каретам, запряженными худыми родственниками лошадей. Ещё мгновение — и вереница экипажей, похрустывая снегом, тронулась в путь, медленно поползла в гору, навстречу мерцающим вдали окнам Хогвартса. Кареты доехали прямо до самого входа в замок. Ворота — массивные, чугунные, были распахнуты настежь. А тяжёлые дубовые двери открылись сами, едва подошли прибывшие студенты. Внутри пахло теплом и едой. Факелы потрескивали вдоль стен, отбрасывая пляшущие тени. Откуда-то из глубины замка доносился гул голосов — видимо начался ужин. Алекс сделал несколько шагов по коридору. — Алекс! Голос прорезал тишину — высокий, срывающийся. Потом — топот, быстрый, почти бег. Энн появилась из-за угла. Бежала, путаясь в мантии, едва не споткнулась о неровный камень. Остановилась в трёх шагах, тяжело дыша. Алекс смотрел на неё — и видел всё сразу. Она похудела. Скулы обострились, торчали под кожей, которая казалась бледнее, чем раньше. Под глазами залегли тени — тёмные, глубокие, как синяки. Мантия висела мешком, будто стала на размер больше. Но хуже всего был взгляд. Голодный. Отчаянный. Будто она смотрела на что-то, что могло исчезнуть в любой момент. — Ты вернулся, — сказала она. Не вопрос — утверждение. Будто убеждала себя. — Вернулся. Она не двигалась. Стояла, сжав руки у груди, и смотрела на него. Ждала. Алекс вспомнил её письмо. Зеркало, которое показывало желания. Образ, в котором он держал её за руку и улыбался. Она явно ждала, что он станет тем образом. Прямо сейчас. Он шагнул к ней. Положил руку ей на плечо — осторожно, без нажима. Почувствовал, как она вздрогнула под его ладонью. — Я скучал, — сказал он. Полуправда. Он думал о ней — иногда. Но не так, как она хотела бы. Энн выдохнула — длинно, дрожаще. Напряжение ушло из её плеч, пусть и не полностью. — Я тоже, — прошептала она. Голос ломкий, как тонкий лёд. — Так скучала, Алекс. Так... Она не договорила. Просто стояла, прикрыв глаза, будто боялась, что если откроет — он исчезнет. Алекс убрал руку. — Идём. Расскажешь по дороге. Они пошли по коридору к гостиной Хаффлпаффа. Энн держалась рядом — так близко, что её плечо то и дело касалось его. Говорила без остановки: про замок в снегу, про пустые коридоры, про то, как эхо ее шагов отражалось от стен. Про то, как она ждала. Алекс слушал. Кивал в нужных местах. Иногда вставлял слово — короткое, ничего не значащее. «Она ещё хуже, чем я думал», — сказала Настя. — «Зеркало её сломало. Показало то, чего она хочет больше всего — и забрало обратно». «Похоже ты права». «Теперь ты для неё — единственное, что осталось от того образа. Она будет цепляться». Алекс смотрел на Энн. На её худое лицо, на лихорадочный блеск в глазах, на улыбку, которая была слишком широкой для такого измождённого лица. «Что будешь делать?» — спросила Настя. «Пока — ничего. Она всё ещё полезна». «А когда перестанет быть полезной?» Он не ответил. «Или когда сломается окончательно?» Алекс смотрел на Энн. На её худое лицо, на лихорадочный блеск в глазах. «Что ты предлагаешь?» Настя помолчала. Он чувствовал, что она думает — взвешивает, просчитывает. «Есть несколько вариантов», — сказала она наконец. — «Первый — оторвать от себя. Резко, больно. Сказать правду: ты ей не друг, не опора, ничего. И был с ней просто из жалости. Она сломается быстрее, но хотя бы перестанет цепляться за иллюзию». «А второй?» «Держать на расстоянии. Не отталкивать, но и не подпускать ближе. Давать ровно столько тепла, чтобы она оставалась полезной. Дозировать». «Довольно жестоко». «Это полезно и практично. Жестоко — первый вариант. Или третий». «Какой третий?» Пауза. Дольше, чем обычно. «Позволить ей приблизиться. По-настоящему. Стать тем, кем она тебя видит. Другом. Может, чем-то большим». «Ты это серьёзно?» «Я перечисляю варианты, а не рекомендую». — В её голосе появилось что-то похожее на усмешку. — «Хотя… третий вариант решил бы проблему. Она перестала бы искать образ из зеркала — потому что нашла бы настоящего тебя». «Я не умею и не хочу быть тем, кого она желает видеть». «Ты не умел обнимать мать. Научился. Не умел говорить «спасибо». Учишься». — Пауза. — «Вопрос не в том, умеешь ли. Вопрос — хочешь ли». Алекс не ответил. Энн рассказывала что-то про снежную бурю на прошлой неделе, про то, как окна в гостиной замело до половины. «Я не знаю», — сказал он наконец. «Тогда пока рекомедую второй вариант. Держи дистанцию. Давай ровно столько, чтобы она не сорвалась. И думай». «О чём?» «О том, что ты на самом деле чувствуешь. Когда разберёшься — решишь». Настя замолчала. Алекс шёл рядом с Энн, слушал её голос, кивал в нужных местах. Он слушал — и не слышал. Думал. «Я не знаю», — сказал он наконец. — «Пока не знаю». Настя не стала давить. Просто отступила, затихла. Коридор закончился. Впереди была знакомая дверь, ведущая к бочкам, за которыми начинался Хаффлпафф. — Мы пришли, — сказала Энн. Остановилась, повернулась к нему. — Алекс? — М? — Я рада, что ты вернулся. Простые слова. Но в её глазах было что-то большее — надежда, страх, отчаяние. — Я тоже, — сказал он. Ложь. Полнейшая ложь. Но она улыбнулась, по-настоящему — поверила. И этого было достаточно.