Часть 21

Гостиная Хаффлпаффа встретила их теплом. Не просто температурой — хотя и она была: трещали дрова в камине и огонь отбрасывал медовые блики на низкие потолки. Но чем-то большим. Запахом земли и корней, пробивающимся сквозь каменные стены. Мягким светом, который не резал глаза. Голосами — приглушёнными, домашними. Алекс остановился у входа, пропуская Энн вперёд. Она обернулась — будто проверяя, что он всё ещё здесь. Что не исчез, пока она не смотрела. — Пойдём, — сказал он. — Найдём место у камина. Гостиная была полна, но не переполнена. Студенты возвращались партиями — кто-то приехал самостоятельно, утром, кто-то только что. Ханна и Сьюзен сидели на диване, склонив головы над чем-то блестящим — видимо, рождественский подарок. Эрни в углу размахивал руками, рассказывая историю троим слушателям, которые то и дело прыскали со смеху. — ...и тогда дядя Арчибальд говорит: «Это не свитер, это произведение искусства!» — донеслось оттуда. — А свитер, между прочим, был цвета гнилой тыквы. С оленем. У оленя один глаз был больше другого и постоянно подмигивал... Смех. Алекс почувствовал, как губы дёрнулись. Не улыбка — но близко. Захария сидел в дальнем углу, по обыкновению с книгой. Поднял взгляд, когда Алекс проходил мимо. Короткий кивок — почти незаметный, но осознанный. Алекс кивнул в ответ. Они нашли место у камина — два кресла, придвинутых достаточно близко к огню, чтобы чувствовать тепло, но не обжигаться. Энн села первой, подтянув ноги под себя. Алекс опустился рядом. И тогда его заметил Джастин. — Алекс! Голос прорезал общий гул. Джастин вскочил с дивана у окна, едва не опрокинув чашку с чем-то дымящимся, и бросился к ним. — Ты приехал! — Джастин почти подбежал, запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками. — Я думал, ты приедешь раньше, искал тебя, но... Он остановился в двух шагах, переводя дыхание. Потом его взгляд скользнул по Алексу — быстро, оценивающе, как будто проверял, всё ли на месте после каникул. — Шарф понравился? — выпалил он, не удержавшись. И тут же смутился: — То есть... я не... просто... Алекс чуть улыбнулся. — Понравился. Тёплый. — Правда? — Джастин просиял так, будто ему только что вручили кубок. — Я переживал, что... ну... — Он неопределённо махнул рукой. — Что смотрится как-то... как будто его грызли. Или как будто я вязал в темноте. Что, в общем-то, правда, потому что в спальне свет тусклый, а я не хотел, чтобы кто-то видел... — Зато сделан своими руками, — перебил Алекс. — Это важнее. Джастин замолчал, моргнул. Улыбка стала тише и теплее. — Я рад, — сказал он. — Что тебе... ну. Что не выбросил. — Не выбросил, — подтвердил Алекс. — Лежит в чемодане. Буду носить, когда похолодает сильнее. Это была правда. В замке пока хватало обычной мантии, но шарф действительно лежал среди остальной одежды. Джастин кивнул, явно довольный. Потом спохватился: — Я тебе ничего такого не... в смысле, ты мне столько помогал весь год, а я только шарф... — Ты мне ничего не должен, — сказал Алекс ровно. — Тем более что я тебе ничего не подарил. Так что мы квиты. — Это другое, — возразил Джастин. — Ты меня учил. Люмос, Левиоса... это больше, чем любой подарок. Он сказал это искренне. Без тени неловкости или притворства. Алекс почувствовал что-то странное. Не неприятное — просто непривычное. Как будто кто-то повернул дверную ручку, которая заржавела давным давно. — Спасибо, — сказал он. Джастин улыбнулся — широко, открыто — и убежал обратно к своему дивану, что-то бормоча про домашнюю работу по Травологии. Алекс смотрел ему вслед. «Шарф — просто шарф», — сказала Настя. «Для тебя. Для него — связь. Доказательство, что вы с ним не просто приятели». «Понимаю». «А для неё?» Алекс скосил взгляд на Энн. Она сидела неподвижно, глядя на огонь. Но пальцы на подлокотнике сжимались чуть сильнее, чем нужно. «Конкуренция», — закончила Настя. Энн повернула голову, почувствовав его взгляд. — Он хороший, — сказала она. Голос ровный. — Джастин. — Да. — Ты ему помогаешь. — Иногда. Пауза. Огонь бросал тени на её лицо — скулы казались ещё острее в неровном свете. — Мне тоже помогаешь, — сказала она тихо. — Больше, чем ему. Это не был вопрос. Это было утверждение — и одновременно просьба подтвердить. — Да, — сказал Алекс. — Тебе — больше. Она улыбнулась. Слишком широко для такого короткого ответа. Через стену проплыл Толстый Монах — добродушный, полупрозрачный, с улыбкой во всё круглое лицо. — Добро пожаловать обратно, юные хаффлпаффцы! — возвестил он, раскидывая руки. — Надеюсь, праздники прошли в тепле и сытости! Новый год — время новых начинаний, не забывайте об этом! Кто-то из старшекурсников помахал ему. Монах помахал в ответ и уплыл через потолок, всё ещё бормоча что-то о «добрых традициях» и «духе факультета». Алекс откинулся в кресле. Тепло камина. Шум голосов. Запах земли и горящего дерева. «Ты тут почти как дома», — сказала Настя. В её голосе было что-то странное — не насмешка и не удивление. Скорее просто делилась наблюдением. «Может быть». Алекс смотрел на камин, на медовый свет, на студентов, которые переговаривались, смеялись, спорили о пустяках. Хаффлпафф принимал его без вопросов — просто потому, что он был здесь, с ними. «Но это другой дом», — добавил он. — «Не тот, что в Лондоне». «В чём разница?» Он задумался. В Лондоне были родители — люди, которых он учился любить, которые любили его, не зная, кто он на самом деле. Там был запах маминого чая, скрип половиц под ногами отца, тишина подвала. Там было тепло, которое поначалу казалось чужим, незаслуженным — а теперь просто было. Его. Настоящим. Здесь было другое. Замок не любил его — замок вообще не умел любить в человеческом смысле. Замок просто существовал. Древний, равнодушный, внимательный. Но Хаффлпафф — факультет внутри замка — принимал. Не потому, что Алекс был чьим-то сыном или притворялся кем-то другим. А потому, что он вошёл через бочку, сел за жёлто-чёрный стол, носил эти цвета. Шляпа его признала. Барсуки его признали. Этого хватало. Хаффлпафф не спрашивал, кем ты был раньше. Он спрашивал только, кем ты будешь сейчас. «Лондон — это семья», — сказал он наконец. — «Люди, которые ждут. Которые помнят тебя, даже когда тебя нет. А здесь… здесь место, которое не ждёт. Просто есть. И ты либо становишься его частью, либо нет». Крышка бочки хлопнула громче обычного, и в гостиную ввалилась толпа. Старшекурсники — человек семь или восемь — несли с собой запах холода, сливочного пива и чего-то покрепче. Щёки раскрасневшиеся, голоса громкие, движения чуть размашистее, чем трезвые. Хогсмид. Первая вылазка после каникул. Алекс узнал Трумана сразу — староста шёл впереди, придерживая за локоть девушку, которая хихикала над чем-то, что он ей шептал. За ним — Тамара Хиггинс. Она выглядела трезвее остальных, но глаза весело блестели. — О! — Труман заметил Алекса и широко улыбнулся. — Хлой! Наш знаменитый первокурсник! Несколько голов повернулись. Алекс почувствовал на себе взгляды — не враждебные, скорее любопытные. — Знаменитый? — переспросил он ровно. — А то, — Труман плюхнулся в кресло напротив, вытянув ноги к камину. — Слизеринцы в «Трёх мётлах» сидели. Флинт с компанией. Шептались так громко, что на другом конце паба слышно было. Чуть своим сливочным пивом не давились от возмущения. — Он изобразил гримасу оскорблённого достоинства: — «Какой-то первокурсник из Хаффлпаффа выбил себе доступ в Запретную секцию. Барсук. В нашу библиотеку». Кто-то из старшекурсников хохотнул. — Монтегю аж покраснел, — добавила Тамара, подходя ближе. — Видимо, лично тебя там застал и до сих пор переварить не может. Алекс пожал плечами. — Разрешение есть. — От кого? — спросил кто-то из толпы. — От Квиррелла. Повисла короткая пауза. Потом Труман присвистнул. — Квиррелл? Серьёзно? Он же… — староста покрутил пальцем у виска. — Заикается на каждом слове. Я думал, он боится собственной тени. — Видимо, не всего боится, — сказал Алекс. Тамара хмыкнула. — У нас на факультете я знаю человек восемь с таким разрешением, — сказала она. — все старшекурсники. Профессора дают, после того как они на СОВ все на превосходно сдали. Но первокурсник… — Она покачала головой. — На моей памяти такого не было. — На моей тоже, — подтвердил Труман. — И я тут пятый год. — Может, Квиррелл просто не знает, что так не делают, — предположил кто-то сзади, и несколько человек засмеялись. Алекс не стал спорить. Пусть думают, что хотят. — Ладно, — Труман хлопнул себя по коленям. — Раз уж ты такой особенный — чему научился? Что умеешь? — В смысле? — Заклинания. Боевые там, защитные. Не просто же ты книжки читаешь. Алекс помедлил. Потом сказал: — Ступефай. Тишина. — Ступефай, — повторил Труман медленно. — Первокурсник. Ступефай. — Работает? — Работает. Труман переглянулся с Тамарой. Та кивнула — коротко, подтверждающе. — Он не врёт, — сказала она. — Я видела. — Ты его учила? — спросил кто-то. — Я его протего учила, — уточнила Тамара. — Ступефай он сам. Или… — она посмотрела на Алекса вопросительно. — Книги, — сказал он. — И практика. — Протего тоже? — переспросил Труман, выпрямляясь в кресле. — Мы об одном и том же говорим? Щитовые чары? — Три-четыре секунды держит, — сказала Тамара. — Иногда пять. Я проверяла. Кто-то присвистнул. Невысокий парень с значком шестого курса покачал головой: — У меня на втором году Протего вообще не работало. Мерцание какое-то жалкое, и всё. — У меня на третьем только пошло, — добавила девушка рядом с ним. — И то после того, как Флитвик лично показал, что я делаю не так. Труман смотрел на Алекса с новым выражением — не просто любопытство, что-то ближе к переоценке. — Ступефай он сам освоил, — продолжила Тамара. — Или… — она посмотрела на Алекса вопросительно. — Книги, — сказал он. — И практика. — Книги, — повторил Труман медленно. Потом хмыкнул и откинулся в кресле, скрестив руки. — Ну и ну. Первокурсник со Ступефаем, Протего и доступом в Запретку. Что дальше? На третий курс экстерном? — Не планирую, — сказал Алекс. Смех — добродушный, без злости. Кто-то хлопнул его по плечу, проходя мимо к лестнице в спальни. — Молодец, малой. Держи марку, не подводи факультет. Тамара задержалась дольше других. — Мы можем с тобой ещё потренироваться. Если хочешь. — сказала она тихо, когда Труман отвлёкся на разговор с кем-то ещё. — Хочу, — сказал Алекс. Тамара улыбнулась — коротко, почти по-деловому — и пошла к женским спальням. Энн, которая всё это время сидела рядом молча, наконец подала голос: — Они тебя уважают. Алекс посмотрел на неё. — Они удивлены, — поправил он. — Это не одно и то же. — Но это начало, — сказала Энн. И в её голосе было что-то похожее на гордость — не за себя, за него. Алекс не стал спорить. Может, она была права. Может, удивление действительно станет началом чего-то большего. Или просто ещё одной вещью, за которую придётся платить потом. Он закрыл глаза на секунду. Слушал потрескивание огня, смех Эрни, чей-то спор о квиддиче в дальнем углу. Энн сидела рядом. Слишком близко. Но сейчас это не раздражало — просто отмечалось, как факт. Первый вечер закончился. Звон металла о камень, сдавленное ругательство. — Чёртов котёл, — пробормотал тот. — Знал же, нужно было его сразу под кровать закинуть… Джастин заворочался на соседней кровати, натянул одеяло на голову. Алекс лежал, глядя в окна. Сквозь них, выходящих в толщу земли, пробивался тусклый утренний свет. Обычное утро. Обычные звуки просыпающейся спальни. Он сел, потёр глаза. Захария уже оделся — стоял у своей кровати, застёгивая мантию. Их взгляды встретились. Короткий кивок с обеих сторон. Алекс встал, начал собираться. Энн, разумеется, ждала у прохода в гостиную. — Доброе утро, — сказала она. — Доброе. Пойдем на завтрак? Она кивнула. Большой зал гудел утренним шумом. Совы ещё не прилетали — рано, — но студенты уже рассаживались, передавали друг другу тосты и кувшины с соком. Алекс сел на привычное место. Энн — рядом, разумеется, настолько близко, что они периодически касались ногами. И тут он увидел Мэри. Она сидела за гриффиндорским столом, что-то рассказывала подругам, размахивая руками. Обычная Мэри — громкая, яркая, заполняющая собой пространство. Потом она повернула голову. Их взгляды встретились. И на секунду всё было как раньше. Улыбка начала появляться на её лице — та самая, широкая, открытая, которую невозможно подделать. Она даже привстала, оттолкнувшись от скамьи, готовая бежать к нему через весь зал, как делала это десятки раз в прошлом семестре. А потом — остановилась. Алекс видел это чётко: как что-то мелькнуло в её глазах. Картинка. Воспоминание. Купе поезда, Драко напротив, разговор. Всё это промелькнуло за долю секунды — и улыбка застыла на полпути, не успев стать настоящей. Мэри медленно опустилась обратно на скамью. Отвела взгляд. Сказала что-то подруге — слишком быстро, слишком громко, как говорят, когда хотят заполнить неловкую паузу. «По привычке её тянет», — сказала Настя. — «Тело помнит, что ты — друг. А потом голова вспоминает». «Драко». «Да. Для неё это простое уравнение. Хорошие — с одной стороны. Плохие — с другой. И ты пересел не на ту сторону». «Я никуда не пересаживался». «Не мне об этом говори». Алекс смотрел, как Мэри смеётся чему-то, что сказала её подруга. Смех был громким, но каким-то натянутым. Она больше не оглядывалась. Он вернулся к завтраку. Овсянка была с мёдом и корицей — как дома. Как мама делала. Мысль пришла и ушла. Без боли, без горечи. Просто факт. — Ты смотришь на Гриффиндор, — сказала Энн тихо. Не вопрос — наблюдение. — Просто смотрю. Она не стала допытываться. Но придвинулась ещё на несколько сантиметров ближе, будто отвоёвывая территорию у невидимого врага. Алекс ел молча. За гриффиндорским столом Мэри что-то показывала подругам — кажется, рождественский подарок. Браслет или что-то такое. Она улыбалась, жестикулировала, была полностью поглощена разговором. Ни разу не посмотрела в его сторону. Но Алекс видел: между взмахами рук, между смехом — как её взгляд на секунду скользит к хаффлпаффскому столу. И тут же отдёргивается, будто обжёгшись. Она хотела подойти. До сих пор хотела. Но не могла — потому что это означало бы принять то, чего она не понимала. «Мир должен быть простым», — сказала Настя. — «Друзья — здесь, враги — там. Ты усложнил ей картину». «Я не просил её выбирать». «Ты заставил её выбирать. Просто тем, что существуешь между категориями». Алекс доел овсянку. Мэри так и не подошла. После завтрака Алекс вернулся в гостиную, взял книги и пошёл в библиотеку. Энн хвостом шла за ним. Суббота — пар нет. Только дополнительное занятие у Снейпа. До этого — свободное время. Библиотека встретила привычной тишиной. Пыль танцевала в лучах света, пробивающихся через высокие окна. Стеллажи уходили в полумрак, как ряды молчаливых стражей. Алекс нашёл свой стол — тот самый, у окна, в дальнем углу. Сел, разложил книги. «Легилименция: искусство и наука» — последние главы. Он читал их ещё на каникулах, но не закончил. Теперь — пора. Заодно сдаст книгу Пинс. Страницы шелестели под пальцами. Мягкий вход. Поверхностное чтение эмоций. Разница между атакой и контролируемым доступом. «Теория почти закончена», — сказала Настя. «Знаю. Ещё немного — и можно переходить к практике». Алекс перевернул страницу. Последние главы — самые интересные. Не просто «как войти», а «что делать внутри». «Подведём итог?» — предложила Настя. — «Что ты понял о возможностях?» Алекс мысленно перебрал прочитанное. «Базовый уровень — считывание воспоминаний. Входишь, находишь якорь, тянешь за него. Видишь образы, следуешь по связям. Чем ярче эмоция — тем заметнее воспоминание». «Дальше». «Можно отличить правду от лжи. Когда человек врёт — в его разуме вспыхивает настоящее воспоминание, которое противоречит словам. Без окклюменции солгать легилименту невозможно». «Да. Стены защищают секреты.». Пауза. Алекс перелистнул страницу. «А продвинутый уровень?» «Отделять настоящие воспоминания от снов и фантазий. Они... менее плотные. Меньше связей с другими узлами. Сны яркие, но изолированные — не вросли в ткань памяти». «И?» Алекс помедлил. Эта часть была интереснее — и опаснее. «Можно помещать образы в чужое сознание. Видения, которые жертва принимает за свои мысли». «Не только образы». «Желания», — согласился Алекс. — «Намерения. Не приказ, жертва не знает что подчиняется, она даже не замечает вмешательства, если легилимент умелый. Находишь воспоминание о чём-то похожем, усиливаешь связанные эмоции... и человек сам начинает хотеть. Думает, что это его решение». «А что ты не можешь?» «Ну, например стереть память. Для этого вообще отдельное заклинание есть, обливиэйт по-моему. Легилименцией можно ослабить связи, утопить воспоминание глубже. Оно останется, но перестанет мешать». Настя помолчала. Алекс чувствовал, как она взвешивает что-то — не информацию, а решение. «Я кое-что обдумывала», — сказала она наконец. Голос изменился — собранный, серьёзный. Алекс не ответил. Ждал. «Энн». «Что с ней?» «Ты только что перечислил возможности легилименции. Утопление воспоминаний. Ослабление связей. Работа с травмами». Алекс понял, куда она ведёт. «Ты предлагаешь...» «Практика, которая тебе нужна. И помощь, которая нужна ей. Два в одном». Алекс помолчал. За окном падал снег — мелкий, колючий. «Это не просто тренировка». «Конечно нет», — согласилась Настя. «Не просто. Это и практика легилименции, которая тебе нужна. И… помощь. Настоящая. Если ты готов так это называть». «Помощь». «Она сломана, Алекс. Ты это видел. Зеркало показало ей то, чего она хочет больше всего — тебя, счастье, руку в руке — и забрало обратно. Теперь реальность для неё — бледная копия того образа. Она будет цепляться за тебя всё сильнее, пока не задушит тебя. Или себя». Алекс смотрел на Энн. На её склонённую голову. На пальцы, слишком крепко сжимающие перо. «И что? Я утоплю пару воспоминаний — и она перестанет ходить за мной хвостом?» «Нет. Но станет легче. Ты сам знаешь, как это работает. Убираешь муть — и вода становится чище. Не идеальной. Но чище». Пауза. «Ты давно это обдумывала». «С тех пор, как прочитала её письмо про зеркало. Я ждала, пока ты закончишь теорию. Пока будешь готов». Алекс закрыл книгу. Медленно, аккуратно. «Она согласится на что угодно», — сказал он. «Не только потому что доверяет. Потому что я — единственный, за кого она держится». «Да. Поэтому ты должен быть осторожен. И честен — насколько можешь». «Насколько могу». Энн подняла голову, почувствовав его взгляд. — Что? — спросила она. — Ничего, — сказал Алекс. — Думаю. Она кивнула и вернулась к книге. Алекс смотрел на неё ещё секунду. Потом сказал — мысленно, только Насте: «Хорошо. Попробуем». Настя не ответила сразу. Алекс чувствовал, как она подбирает слова — не торопясь, будто выкладывала карты на стол по одной. «Есть ещё кое-что». «Что?» «Ты ведь понимаешь, почему я не предлагаю учить её окклюменции?» — добавила Настя после паузы. Алекс понимал. Но хотел услышать. «Объясни». «Во-первых, время. Ты сам учился месяцы — и это с моей помощью, с матерью-аврором, с книгами из Запретной секции. И даже тогда — всего лишь несколько кирпичей к Рождеству. Базовая защита». «И у меня изначально было преимущество». «Именно. Ты годами работал с ментальным пространством ещё до переноса. Вондерленд, визуализация, создание меня — всё это тренировало то, что магам приходится осваивать с нуля. Для тебя войти внутрь себя и что-то там построить — привычка. Для неё это будет как учиться ходить заново». Алекс вспомнил первые попытки окклюменции здесь. Как легко далось само пространство — коридор, двери, образы. Сложность была в другом: в материале для стен, в связях между кирпичами. Но фундамент — умение осознавать себя внутри собственного разума и что-то там менять — уже существовал. Энн этого не имела. Для неё даже концепция «внутреннего пространства» была бы абстракцией. «Во-вторых», — продолжила Настя, — «её состояние. Окклюменция требует стабильности. Контроля над эмоциями. Она сейчас — открытая рана. Каждая попытка построить стену будет упираться в то, что внутри хаос. Нельзя строить дом на болоте». «А легилименция?» «Легилименция — это когда ты входишь и делаешь всю работу. Ей нужно только довериться и не сопротивляться. С этим у неё проблем не будет». В голосе Насти мелькнуло что-то — не насмешка, но близко. «И в-третьих», — она помолчала, будто решая, говорить ли. — «Если ты научишь её окклюменции — ты потеряешь к ней доступ». Алекс не ответил сразу. «Сейчас она открыта. Ты можешь видеть, что происходит внутри. Можешь вмешаться, если станет хуже. Можешь контролировать… ситуацию». «Ты имеешь в виду контролировать её?» «Я имею в виду только то, что говорю. Ты и так её используешь — как мишень для заклинаний, как источник информации о Поттере, как будущий полигон для легилименции. Окклюменция даст ей инструмент, который может обернуться против тебя. Не сейчас. Но когда-нибудь». Алекс смотрел на Энн. На её склонённую голову, на пальцы, сжимающие перо слишком крепко. «Ты предлагаешь держать её уязвимой…» «Я предлагаю быть реалистом. Ты не её психолог. Ты не её друг — по крайней мере не в том смысле, в каком она думает. Ты — человек, который решает свои проблемы. И иногда — чужие. А её проблема решается легилименцией, а не обучением, которое займёт годы и может дать ей оружие против тебя». Пауза. «Это жёстко». «Это честно. Ты сам признал, что используешь её. Я просто называю вещи своими именами». Алекс закрыл книгу. Положил ладонь на обложку — холодную, гладкую. «Хорошо», — сказал он. — «Легилименция. Не окклюменция». «Разумно». Он посмотрел на Энн ещё раз. Она подняла голову, поймала его взгляд, улыбнулась — осторожно, вопросительно. Алекс кивнул ей и снова опустил глаза к книге. «Ты ей помогаешь», — сказала Настя тихо, — «И контролируешь. Одно не мешает другому». Алекс не ответил. Но и не возразил. — Пойдём в класс, — сказал он вслух, обращаясь к Энн. — Хочу кое-что попробовать. Она вскочила так быстро, что чуть не уронила учебник. — Что именно? — Скоро увидишь. Пустой класс встретил их тишиной и пылью. Алекс закрыл дверь, проверил щеколду — привычка, въевшаяся в мышцы ещё с первых тренировок. Окна выходили во внутренний двор, и январский свет падал косо, рисуя на полу бледные прямоугольники. Энн стояла посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу. — Сядь, — сказал Алекс. Она моргнула. — Сесть? — Да. То что я собираюсь сделать… это не совсем заклинание. Энн медленно опустилась на пол, скрестив ноги. Так ей было привычнее — Алекс помнил, как она сидела у камина в тот вечер, когда плакала. Поза защиты. Он сел напротив. Достаточно близко, чтобы видеть её глаза. — Я читал кое-что, — начал он. — Про то, как маги работают с памятью. Не стирают. Не ломают. А убирают то, что мешает жить. Энн слушала, не перебивая. — Ты можешь сама решить.. Я ничего не сделаю без твоего согласия. — Что именно? — спросила она тихо. — Мне нужно будет войти в твой разум. Ненадолго. Я буду искать одно воспоминание — то, которое ты сама выберешь. И помогу его утопить. Энн молчала. — Я согласна, — сказала она. Слишком быстро. — Какое воспоминание? Она опустила глаза. — День, когда он ушёл. Алекс кивнул. Не спросил «кто». — Теперь смотри на меня. Не отводи взгляд. Их глаза встретились — карие, с расширенными зрачками. Алекс поднял палочку. — Легилименс. Переход был мягче, чем он ожидал. Не удар — скольжение. Как войти в воду, которая сама расступается. Энн не сопротивлялась. Совсем. Её разум принимал его так, будто ждал этого всю жизнь. «Слишком открыта», — отметила Настя. — «Будь осторожен». Первое, что он ощутил, — пространство. Не комната. Не библиотека. Что-то живое, текучее, постоянно меняющееся. Как стоять в центре тумана, где каждая капля — мысль, воспоминание, ощущение. Всё переплетено. Потянешь за одну нить — потянутся десятки других. И якоря, как их называла мать — звёзды. Они светились в тумане — яркие эмоциональные точки, как маяки в ночи. Алекс видел их чётко: страх, одиночество, голод, стыд. Каждый пульсировал своим цветом, своей интенсивностью. Страх был ярче всего. Багровый, воспалённый. Страх одиночества. Страх быть брошенной. Страх, что никто никогда не останется. Алекс не стал тянуть за него. Слишком много нитей, слишком глубокая паутина. Он искал конкретное. День, когда он ушёл. Воспоминание нашлось быстро — оно было связано с главным страхом тысячей нитей. Момент-исток. Первая трещина. Алекс потянул. Кухня. Маленькая, тесная, с жёлтыми обоями в цветочек. Пятно на потолке — от протечки, давней, забытой. Запах — подгоревший тост и что-то кислое, несвежее. Энн — семь лет, может восемь. Сидит за столом, болтает ногами, которые не достают до пола. Перед ней тарелка с овсянкой — остывшей, с коркой на поверхности. Она не ест. Она слушает. Голоса из коридора. Мужской — низкий, раздражённый, с той усталостью, которая давно превратилась в злость: — …больше не могу. Ты понимаешь? Не могу. Женский — тихий, надломленный: — Но она же… — Она — твоя проблема. Я не подписывался на это. На… странности. На то, что вещи летают, когда она злится. На соседей, которые смотрят. Я не подписывался. Алекс чувствовал то, что чувствовала Энн. Холод в животе — физический, реальный. Непонимание, которое было хуже понимания. И первый, настоящий страх. Что сейчас случится что-то непоправимое. Дверь хлопнула. Шаги — тяжёлые, решительные — по коридору к выходу. Энн соскочила со стула. Побежала — ноги маленькие, неуклюжие, тапочки шлёпают по линолеуму. Успела увидеть его спину в дверном проёме. Куртка — коричневая, потёртая на локтях. Чемодан — старый, с оторванной ручкой. — Папа? Он не обернулся. Дверь закрылась. И тишина. Алекс ощущал её — густую, давящую. Тишина, в которой мать плакала где-то в ванной, закрыв воду. Тишина, в которой маленькая девочка стояла в коридоре и смотрела на закрытую дверь. Почему он не вернулся? Почему не обернулся? Почему она не была достаточно хорошей? Вопросы пульсировали в воспоминании — не слова, а чистая эмоция. Вина. Стыд. Уверенность, что это она виновата. Что если бы она была другой — нормальной, без странностей — он бы остался. Алекс увидел, как от этого момента тянутся нити. К другим вечерам — когда мать молчала часами. К школе — где никто не садился рядом. К письму из Хогвартса — которое должно было стать спасением, но только подтвердило: она другая, сломанная, неправильная. И к зеркалу. К образу, где она была счастлива. Где он — Алекс — держал её за руку. «Не отвлекайся», — сказала Настя. — «Работай с тем, что есть». Алекс сосредоточился. Воспоминание было как камень — тяжёлый, с острыми краями. Оно не хотело двигаться. Вросло в ткань её разума, пустило корни. Он начал отделять его. Осторожно, слой за слоем. Искал края — где заканчивается этот момент и начинаются другие. Нити натягивались, сопротивлялись. «Не рви», — предупредила Настя. — «Отсоединяй». Алекс работал медленно. Отцеплял связи одну за другой. Чувствовал, как воспоминание становится легче, отделяется от остальных. Теперь — вниз. Он представил озеро — тёмное, глубокое, бездонное. То самое, которое мать показывала ему. То, куда он сам бросал свои камни. И толкнул. Воспоминание поплыло вниз — медленно, неохотно. Сопротивлялось, цеплялось за края. Но Алекс давил — ровно, методично — пока оно не ушло в темноту. Вода сомкнулась. Тишина. Алекс начал отступать. Он отпускал связь постепенно, слой за слоем. Туман редел. Пространство сжималось. Выход. Пустой класс. Серый свет. Пыль. Энн сидела напротив, глаза закрыты. По щекам текли слёзы. — Как ты? — спросил Алекс. Голос хриплый. Она открыла глаза. Несколько секунд смотрела на него, будто не узнавая. — Странно, — сказала она наконец. — Легче. Как будто… что-то давило, и вдруг перестало. Алекс кивнул. Он помнил это ощущение. — Голова болит? — Нет. Просто… пусто немного. Она потрогала щёку — мокрую. Удивилась слезам, будто не замечала их. — Спасибо, — сказала она тихо. Алекс не ответил. Смотрел, как она улыбается — осторожно, неуверенно. «Получилось», — сказала Настя. «Посмотрим». Они сидели ещё минуту. Энн дышала глубоко, ровно. Цвет возвращался на щёки. Она даже улыбнулась — осторожно, неуверенно, как человек, который боится спугнуть хорошее. — Легче, — прошептала она. — Правда легче. Как будто… Она не договорила. Сначала Алекс не понял, что происходит. Её лицо изменилось — улыбка застыла, глаза расширились. Она прислушивалась к чему-то внутри, к чему-то, что он не мог слышать. А потом он почувствовал это — даже без легилименции. Как волна, которая откатилась и вернулась. Как камень, который вытолкнули на поверхность. Воспоминание всплывало. Энн вздрогнула всем телом. Схватилась за голову обеими руками, пальцы впились в волосы. — Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет… — Энн. Дыши. Она не слышала. Глаза заблестели — не слезами, чем-то другим. Паникой. Отчаянием. — Он ушёл, — голос сорвался на всхлип. — Он ушёл и не обернулся. Я звала его. Я кричала «папа», а он просто… просто… Она раскачивалась, обхватив себя руками. Маленькая. Сломанная. Такая же, как в том воспоминании — девочка в коридоре, смотрящая на закрытую дверь. — Почему он не обернулся? — Голос детский, ломкий. — Что я сделала не так? Почему я была недостаточно… — Энн. — Алекс положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Посмотри на меня. Она подняла голову. Лицо мокрое, искажённое болью. — Ты сказал, оно уйдёт, — прошептала она. — Ты сказал… — Я ошибся. Слова вышли жёстче, чем он хотел. Но они сработали — Энн моргнула, фокусируясь на нём. — Воспоминание вернулось, — сказал он ровнее. — Я недостаточно глубоко его утопил. Это моя ошибка. Не твоя. — Но мне было так хорошо… — Она всхлипнула. — Целую минуту. Может, две. Я думала… я думала, что всё… Она не договорила. Слёзы текли по щекам, капали на мантию. Алекс не убирал руку с её плеча. Не знал, что ещё сделать. Слова утешения застревали в горле — он никогда не умел их говорить. Не знал, какие правильные. — Можешь попробовать снова? — спросила она наконец. Голос хриплый, но уже не детский. — Пожалуйста? «Нет», — сказала Настя. — «Не сейчас. Её разум нестабилен. Второй вход за день — слишком рискованно». Алекс смотрел на Энн. На её лицо — мокрое, отчаянное. На руки — сжатые в кулаки так, что костяшки побелели. На плечи — всё ещё вздрагивающие от беззвучных всхлипов. — Не сегодня, — сказал он. — Ты устала. Я устал. Если попробую сейчас — могу сделать хуже. Что-то погасло в её глазах. Надежда, которая вспыхнула на секунду, — и исчезла. — Когда? — Скоро. Мне нужно подготовиться лучше. Понять, что я сделал не так. Она кивнула — медленно, механически. Как человек, который слышит слова, но не верит им. — Извини, — сказала она. — Что я… такая. Что со мной столько проблем. — Ты не виновата. Слова вышли мягче, чем он ожидал от себя. Энн подняла на него глаза — удивлённые, благодарные. Как будто никто никогда не говорил ей этого. — Правда? — Правда. Техника сложная. Это не ты сломанная — это я недостаточно умелый. «Ты не соврал», — сказала Настя. — «Но и не сказал всего». «А что я должен был сказать? Что её травмы слишком глубоки для одного сеанса? Что нужны недели работы, чтобы хотя бы начать? Она бы это не поняла». «Она бы не услышала. Это разное». Алекс не ответил. — Вставай, — сказал он Энн, протягивая руку. Она схватилась за неё — как всегда, слишком крепко. Поднялась. Пошатнулась. — Практика? — спросила она. Голос ещё хриплый, но уже ровнее. Алекс помедлил. Посмотрел на неё — на бледное лицо, на дрожащие руки. — Не сегодня. Идём обратно. Тебе нужно отдохнуть. Энн хотела возразить — он видел это по её лицу. Но не стала. Кивнула послушно. Энн вытерла лицо рукавом. Вдохнула глубоко, пытаясь успокоиться. — Ты… ты не бросишь? — спросила она тихо. — Не решишь, что это слишком сложно, и… — Я обещал. Я продолжу. Она смотрела на него ещё секунду. Потом кивнула — и в этом кивке было что-то окончательное. Решение. Доверие. Абсолютное, безоговорочное доверие. Они вышли из класса молча. Коридор был пуст — вечер, большинство студентов уже в гостиных. Энн шла рядом. Близко, как всегда. Но молчала. «Урок», — сказала Настя, когда они уже подходили к бочкам. «Какой?» «Ты можешь войти. Можешь найти. Можешь даже сдвинуть. Но удержать — другое дело. Для этого нужно убрать не один камень, а всю гору». «Или научить её строить стены самой». «Что ты уже решил не делать». Алекс не ответил. Энн постучала по бочке. Крышка открылась. Гостиная встретила их теплом и светом. Кто-то смеялся у камина. Джастин махнул рукой. Энн посмотрела на Алекса — долго, измученно. — Завтра? — спросила она. — Посмотрим. Она кивнула. Ушла к лестнице в спальни. Алекс остался стоять у входа. «Первая попытка», — сказала Настя. — «Провал». «Частичный провал». «Провал. Воспоминание вернулось. Она нестабильнее, чем была. Ты устал. Единственный плюс — ты понял, чего не хватает». «Чего?» «Времени. Практики. И другого подхода». Алекс прошёл к камину. Сел в кресло. Огонь потрескивал. Тепло обнимало. А внутри — холодное понимание: это было только начало. И дорога будет длинной. К подземельям Алекс спустился за десять минут до назначенного времени. Кабинет зелий выглядел иначе без толпы первокурсников. Столы стояли кругом, обращённые к центру, где возвышался рабочий стол Снейпа — массивный, тёмного дерева, с рядами склянок и инструментов. У каждого места — котёл, медный, начищенный до блеска. Явно не учебные. Около дюжины старшекурсников уже были здесь. Пятый курс, шестой, несколько семикурсников. Все в рабочих мантиях, волосы девушек аккуратно убраны. Разговоры велись вполголоса — обрывки фраз, короткие кивки, сосредоточенные лица. Алекс занял свободное место между парнем в жёлто-чёрном галстуке — хаффлпаффец, шестой или седьмой курс — и девушкой со слизеринским значком, которая даже не подняла головы. Парень покосился на него. Нахмурился. — Ты первокурсник, — сказал он шёпотом. Не вопрос. — Да. — Что ты здесь делаешь? — Учусь. Парень открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но дверь распахнулась. Снейп вошёл ровно в десять. Мантия не развевалась — он шёл медленно, почти лениво. Обогнул круг столов, занял место в центре. Обвёл взглядом присутствующих — и взгляд на секунду задержался на Алексе. — Сегодня, — голос негромкий, но слышно каждое слово, — эликсир Плавного Сна. Не путать с Напитком Живой Смерти и не путать с обычным снотворным. Кто скажет разницу? Девушка с шестого курса — рейвенкловка, судя по цветам — подняла руку: — Плавный Сон не подавляет сновидения. Он структурирует их. Используется целителями при работе с ментальными травмами. — Верно. — Снейп взмахнул палочкой. С его стола взлетели свитки пергамента — дюжина штук — и разлетелись по кабинету, опускаясь перед каждым студентом. Алекс поймал свой. Развернул. Инструкция была длинной. Три этапа варки, семнадцать ингредиентов, четыре критических момента, где ошибка означала провал. Пометки на полях: «температура критична», «не перемешивать против часовой», «лунный камень добавлять только в виде порошка». — Два часа, — сказал Снейп. — Начинайте. Кабинет пришёл в движение. Зазвенели склянки, зашуршали ингредиенты. Кто-то уже разжигал огонь под котлом, кто-то перечитывал инструкцию в третий раз. Парень-хаффлпаффец рядом с Алексом работал быстро, уверенно — видно, что не первый раз на этих занятиях. Алекс разложил компоненты в порядке добавления. Сверился с инструкцией. Начал. Первый этап прошёл гладко. База — вода с настоем валерианы — закипела ровно, без пузырей. Лунный камень растворился, окрасив жидкость в бледно-голубой. Второй этап. «Добавить три капли эссенции белладонны при температуре ровно 72 градуса». Алекс опустил термометр в котёл. Ртутный столбик медленно полз вверх. 68… 70… 71… Он добавил белладонну. Зелье вспенилось. Резко, неожиданно — пена поднялась до краёв котла и опала, оставив на поверхности серые хлопья. Провал. Алекс смотрел на испорченное зелье. Не понимал. Температура была правильная — он видел на термометре. Количество капель — точное. Что он сделал не так? — Мистер Хлой. — Снейп оказался рядом беззвучно. — Термометр. — Сэр? — Где он находился, когда вы снимали показания? Алекс посмотрел на термометр в своей руке. Понял. — На дне котла. — А белладонну вы добавляли… — На поверхность. — И разница температур между дном и поверхностью в котле такого размера… — Три-четыре градуса, — закончил Алекс. Голос ровный, но внутри — злость на себя. Элементарная ошибка. — Поверхность была холоднее. Я добавил при 68, не при 72. Снейп смотрел на него секунду. Потом — коротко, почти незаметно — кивнул. — Начните заново. У вас есть время на одну попытку. Алекс услышал, как кто-то за спиной хмыкнул — не злобно, скорее сочувственно. «Эванеско», — сказал Снейп, и испорченное зелье исчезло. Преподаватель продолжил свое движение по кабинету. Новая порция ингредиентов. Новая попытка. Вторая попытка шла медленнее. Он проверял всё дважды. Термометр держал у поверхности, не на дне. Следил за каждым градусом. Белладонну добавил ровно при 72. Зелье не вспенилось. Хороший знак. Вокруг кипела работа. Рейвенкловка-отличница двигалась с точностью метронома, каждый жест выверен. Парень-хаффлпаффец рядом работал сосредоточенно, его зелье уже приобретало правильный серебристый оттенок. Семикурсница-слизеринка у дальнего стола закончила раньше всех — её котёл мерцал тем самым «рассветным» цветом, о котором говорилось в инструкции. Третий этап — самый сложный. Алекс смотрел на песочные часы, добавляя лепестки лунной розы один за другим. Тридцать секунд между каждым. Одновременно — помешивать против часовой. Первый лепесток. Помешать. Перевернуть часы. Второй. Помешать. Перевернуть. Он держал ритм — ровный, механический. Зелье меняло цвет с каждым лепестком, становилось светлее, прозрачнее. Третий. Четвёртый. Пятый. Рука с шестым лепестком уже двигалась к котлу, когда сбоку грохнуло. Звон стекла о камень. Сдавленное ругательство — гриффиндорец-пятикурсник, судя по голосу. Осколки разлетелись по полу, что-то зашипело, запахло горелым. Рука дрогнула. Лепесток упал в котёл — не в центр, как положено, а ближе к краю. И на полсекунды позже, чем нужно. Алекс продолжил помешивать — останавливаться нельзя — но ритм уже сбился. Он видел, как зелье мутнеет по краям, как серый оттенок расползается от того места, куда упал лепесток. Седьмой лепесток. Вовремя. В центр. Но поздно — ошибку не исправить. Он закончил. Посмотрел на результат. Цвет готового зелья должен был быть «серебристо-лиловым, как рассветное небо». У него получился мутновато-серый с едва заметным лиловым отливом. На грани. Ещё чуть хуже — и полный провал. Снейп обходил котлы, делая пометки в свитке. Останавливался у каждого, смотрел, иногда комментировал — коротко, режуще. У семикурсницы-слизеринки — идеально. Снейп даже не стал комментировать, только кивнул. У рейвенкловки — почти идеально. «Приемлемо, мисс Фоули». У соседа-хаффлпаффца — хорошо, серебристое с правильным оттенком. «Удовлетворительно, мистер Уоррен». У слизеринца-шестикурсника — тоже хорошо. Кивок без слов. Дальше — хуже. Гриффиндорец, уронивший склянку, смотрел на своё зелье с отчаянием — оно было откровенно зелёным. — Мистер Дэвис. Безнадёжно. — Снейп даже не остановился. Дэвис тихо выругался сквозь зубы. Ещё один провал — девушка-хаффлпаффка, чьё зелье расслоилось на три цвета. — Мисс Томпсон. Вы перепутали порядок добавления лепестков. Элементарная невнимательность. Она покраснела до корней волос. Снейп дошёл до Алекса. Посмотрел на зелье долго — дольше, чем на остальных. — Цвет, — сказал он наконец. — Мутный. Недостаточно серебра. Слишком много серого. — Почему? — Сбился с ритма на предпоследнем лепестке. На секунду, может полторы. Снейп молчал. Алекс ждал вердикта. — Зелье на грани, — сказал Снейп наконец. — Для лечебных целей — категорически непригодно. Для учебных… — пауза, — едва достаточно. Ещё одна ошибка — и был бы незачёт. Он сделал пометку в свитке и отошёл к центру круга. — Итоги. — Голос заполнил кабинет. — Мисс Уилсон, мисс Фоули, мистер Уоррен, мистер Флинт — результаты, пригодные для использования. Мистер Беннетт, мисс Смит — приемлемо. Мистер Берк, мисс О'Брайен — на грани. Мистер Хлой — тоже на грани, и это без учёта провала первой попытки. Остальные — незачёт. Гриффиндорец Дэвис уставился в свой котёл с лицом человека, который хочет провалиться сквозь пол. — На следующей неделе — тот же эликсир. Те, кто провалился, подготовьтесь дополнительно. Свободны. Студенты начали расходиться. Уоррен — сосед-хаффлпаффец — задержался рядом. — Первокурсник на дополнительных у Снейпа, — сказал он вполголоса. — Первый раз такое вижу. И «на грани» после первого занятия — это, знаешь ли, неплохо. Я на своём первом получил полный незачёт. Алекс кивнул, не зная, что ответить. — Хлой. — Голос Снейпа. Уоррен замолчал, посмотрел на того, увидел кивок головы профессора и быстро вышел. Алекс подошёл к центру. Снейп смотрел на него — тем взглядом, который видел насквозь. — Разрешение на Запретную секцию, — сказал он. — От Квиррелла. Полагаю, он продлит его на это полугодие? Алекс моргнул. — Продлит, сэр? Снейп приподнял бровь — едва заметно, но достаточно, чтобы Алекс понял: он сказал что-то не то. — Разрешения в Запретную секцию, мистер Хлой, выдаются максимум до ближайших каникул. Рождественские закончились. Ваше — истекло. Алекс держал лицо. Внутри — холод. Он не знал. Квиррелл не сказал. Или сказал, а он не услышал. Или… — Я уточню у профессора Квиррелла, сэр. — Уточните. — Снейп смотрел на него ещё секунду. — И будьте осторожны. С тем, что читаете. И с тем, у кого берёте разрешения. К тому же, раз у вас будет полный доступ, мое разрешение на литературу вам без надобности. — Да, сэр. Алекс вышел в коридор. Холод подземелий пробирал сквозь мантию. «Девятый из двенадцати», — сказала Настя. — «Среди лучших старшекурсников. Для первого раза — хорошо». «Для первого раза — на грани провала». «Это одно и то же. Ты здесь, чтобы учиться. Не чтобы блистать». Алекс шёл по тёмному коридору, и факелы потрескивали на стенах. Он поднялся из подземелий, прошёл через входной холл. На часах — начало третьего. До ужина — полно времени. Кабинет ЗОТИ пах чесноком и чем-то ещё — кислым, застоявшимся. Квиррелл сидел за столом, перебирая пергаменты. Поднял голову, когда Алекс вошёл. — А-а, м-мистер Хлой, — протянул он, заикаясь. — Р-рад видеть в-вас в добром здравии… Дверь закрылась. Заклинание щёлкнуло на замке. Заикание исчезло. — Садись, — сказал голос из-под тюрбана. Холодный, лишённый нервозности. Алекс сел на край стула. — Каникулы прошли продуктивно? — Да. — Что нового о Поттере? — Он обзавёлся чем-то, что позволяет исчезать по ночам. Мой источник теряла его посреди пустого коридора несколько раз. — Наверняка это мантия-невидимка, — процедил голос. — От Дамблдора. Сентиментальный старый дурак. — Ещё я заметил что Снейп что-то подозревает. Пауза. Квиррелл постучал пальцами по столу. — Продолжай наблюдать. — Хорошо. Алекс помедлил. Потом сказал: — Разрешение на Запретную секцию. Снейп сказал, оно истекло с каникулами. Квиррелл — вернее тот, кто управлял Квирреллом — чуть наклонил голову. — Снейп, — повторил голос с лёгким презрением. — Он прав. Формально. Рука Квиррелла потянулась к ящику стола. Достала чистый пергамент, перо. Несколько строк — почерк ровный, совсем не похожий на нервные каракули, которыми Квиррелл писал на уроках. — Держи. — Пергамент скользнул по столу к Алексу. — До летних каникул. Этого должно хватить. Алекс взял разрешение. Посмотрел на подпись — «К. Квиррелл» — и на дату. — Спасибо. — Не благодари. — Голос стал холоднее. — Передай своей хозяйке, чтобы она воспользовалась им с умом. И не заставляй меня жалеть о потраченном на тебя времени. Алекс встал. Кивнул и двинулся к выходу. У двери голос догнал его: — Снейп будет следить. Но пока он ничего не знает. Постарайся, чтобы так и оставалось. Коридор был пуст. Он шёл к библиотеке, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. «Короткая встреча», — сказала Настя. «Ему нужна информация. Не разговоры». «И это хорошо. Меньше времени рядом с ним — меньше риска». Библиотека. Запретная секция. Мадам Пинс взяла записку Квиррелла, посмотрела на Алекса слишком внимательно. Но ничего не сказала — просто отступила в сторону. Он прошёл мимо неё, в полумрак стеллажей. Здесь пахло иначе — старой бумагой, пылью, чем-то горьким. Книги стояли плотно, корешок к корешку. Некоторые шевелились, когда он проходил мимо. Другие — шептали. Алекс не останавливался. Он знал, что искал. «Магическая битва: заклинания высокой эффективности». Книга, которую присмотрел ещё до каникул. Нашёл. Взял. Не задержался. Одна книга на дальней полке притягивала взгляд — обложка почти чёрная, без названия. Что-то в ней... звало. Алекс прошёл мимо. «Правильно», — сказала Настя. «Не сейчас». «Не сейчас». Он вышел из секции с двумя книгами под мышкой. Пинс проводила его взглядом до самой двери. Обед прошёл спокойно. Большой зал гудел, как всегда — разговоры, смех, звон посуды. Алекс сидел на привычном месте, Энн — рядом. Она ела мало, больше смотрела на него. Он не комментировал. За гриффиндорским столом Мэри сидела спиной к нему. Не оборачивалась. На завтраке она ещё смотрела, ещё колебалась. Сейчас — нет. «Она уже приняла решение», — сказала Настя. «Или решает прямо сейчас». «Одно и то же», — ответила она. После обеда они столкнулись в коридоре почти случайно — на повороте к лестницам, где портрет рыцаря в помятых доспехах громко храпел в своей раме. Мэри шла одна. Увидев Алекса, замедлилась — ровно настолько, чтобы было ясно: она заметила и могла бы пройти мимо. Но не прошла. Алекс остановился тоже. — Мэри, — сказал он. — Подожди. Она не отступила, но лицо стало другим. Не злым — закрытым. Как ставни, которые захлопнули изнутри. — Да? — Насчёт поезда… Она резко выдохнула. — Алекс, я видела. Ты сидел с ним. С Малфоем. И не просто сидел — вы разговаривали. Как… как друзья. — Мы не… — Он называет Рона нищим, — перебила Мэри. Голос тише, но твёрже. — При всех. Каждый раз, когда может. Он смеётся над Гермионой — над тем, что она маглорождённая. Над её зубами. Над её волосами. Над всем. А Гарри? Он пакостит ему ежедневно, просто отравляет жизнь своим присутствием. Алекс молчал. — А ты сидишь с ним и… — она запнулась, подбирая слово, — …и разговариваешь. Как будто это нормально. Как будто всё, что он делает — это просто… шутка! Как будто все в порядке! — То, что он говорит при всех, и то, что он… — Мне всё равно, что он говорит не при всех, — отрезала Мэри. — Мне важно, что он делает. Как он относится к людям. К моим друзьям. Она смотрела на него — прямо, без уклонов. — Том спрашивал про тебя в утреннем письме. Хотел знать, приедешь ли ты летом. Я не знала, что ответить. Алекс почувствовал укол — маленький, неожиданный. Том. Младший брат Мэри. Тот, который пытался прочитать состав на упаковке чипсов. — Мэри… — Я не понимаю тебя, Алекс, — сказала она. И в этом было что-то окончательное. — Правда не понимаю. И я не… не могу делать вид, что всё нормально, если ты… если ты с ним дружишь. Она не кричала. Не плакала. Просто говорила — и от этого было только хуже. — Ладно, — сказал Алекс. Мэри удивлённо моргнула, как будто ожидала спора. — Ладно? — Ты имеешь право, — сказал он. — Я не буду просить тебя понимать. Она смотрела на него ещё секунду. Что-то мелькнуло в её глазах — разочарование? Надежда, что он скажет что-то другое? — Пока, Алекс, — сказала она наконец. — Пока, Мэри. Она ушла. Не бегом, не оглядываясь. Просто ушла — как человек, который закрыл дверь и не ждёт, что её откроют. «Она хотела, чтобы ты выбрал её», — сказала Настя. «Но я ничего не выбирал». «Для неё — выбрал. Тем, что не отказался от Драко». Алекс смотрел, как Мэри исчезает за поворотом. «Может, она права», — сказал он. «В чём?» «В том, что не понимает». Настя помолчала. «Вообще, понимание — не обязательное условие для отношений. Но для неё — да. Она из тех, кому нужно, чтобы мир был простым. Друзья — здесь, враги — там». «А я — между?» «А ты — между. И для Мэри это невыносимо». Лестница заскрипела и сдвинулась, будто тоже решила, что разговор окончен. Алекс кивнул про себя и отвернулся. И тогда он заметил Энн. Она стояла у дальней колонны — почти скрытая тенью, почти невидимая. Почти. Но не для него. Энн смотрела на Алекса. Не на Мэри — на него. И по её лицу он понял: девочка видела весь разговор. Или по крайней мере достаточно, чтобы сделать выводы. Их взгляды встретились. Энн не отвела глаз. Не смутилась, не попыталась сделать вид, что оказалась здесь случайно. Просто смотрела — с тем выражением, которое он уже научился узнавать. Жадным. Внимательным. Собственническим. Мэри ушла. Одной конкуренткой меньше. Алекс видел, как эта мысль проходит по её лицу — не словами, но тенью удовлетворения в уголках губ. «Она следила», — сказала Настя. Не вопрос. «Да». «И рада, что Мэри отступила». «Это видно». Пауза. Энн оттолкнулась от колонны и пошла к нему — легко, как будто не пряталась только что. Как будто имела полное право быть здесь. — Ты в порядке? — спросила она, подходя. Голос мягкий, заботливый. — В порядке. — Я видела… — она запнулась, подбирая слова. — Причард. Она выглядела расстроенной. — Мы поговорили. Энн кивнула. Не стала спрашивать о чём. Но Алекс видел: она уже знала. Или думала, что знала. — Идём? — спросила она и взяла его за рукав. Легко, естественно, как будто это было нормально. Алекс позволил ей вести себя к лестнице. «Теперь она будет следить и дальше», — сказала Настя. «Я понимаю». «Что будешь делать?» Алекс не ответил. Энн шла рядом, держась за его рукав, и улыбалась — немного, почти незаметно. Вечером они с Энн пошли в пустой класс. Тот самый — на первом этаже, с тяжело поддающейся дверью. Староста Хаффлпаффа рассказал о нем ещё в первом семестре, и с тех пор он стал их местом для практики. Манекен стоял у стены — потрёпанный, со следами прошлых тренировок. — Разомнёмся? — предложила Энн. Алекс кивнул. Поднял палочку. Сфокусировался. — Ступефай! Красный луч ударил в грудь манекена. Тот отлетел назад и глухо стукнулся о стену. — Ого, — сказала Энн. — Сильнее, чем раньше. Алекс не ответил. Ударил ещё раз. И ещё. Манекен отлетал каждый раз — стабильно, предсказуемо. Это уже не были учебные попытки. Это было оружие. «Думаю хватит и на взрослого», — сказала Настя. «Если попадёшь». «Когда попаду». — Моя очередь, — сказала Энн. Она встала перед манекеном. Подняла палочку. — Петрификус Тоталус! Манекен застыл. Алекс начал считать. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать. Манекен не двигался. Двадцать пять. Манекен обмяк. — Двадцать пять секунд, — сказал он. — Хорошо. Очень хорошо. Энн улыбнулась — ярко, гордо. — Я тренировалась на каникулах. На подушках. — Она чуть покраснела. — Не совсем то же самое, но... — Результат есть. Это главное. Она кивнула. Потом встала в стойку — неуверенно, с чуть съехавшим локтем. — Протего! Щит появился. Алекс моргнул. Голубоватый, прозрачный, с чёткими краями. Не мерцание — полноценный барьер. Он висел в воздухе перед ней, слегка подрагивая, но держался. — Ты… — Алекс осёкся. — Когда ты это освоила? Энн позволила щиту растаять и посмотрела на него — с той осторожной гордостью, которая боится показаться хвастовством. — На каникулах. Я… — она запнулась. — Я внимательно смотрела, когда ты тренировался. И слушала, что Тамара тебе говорила. Про намерение. Про то, что нужно думать не о щите, а о том, что защищаешь. Она опустила глаза. — И читала. Ту книгу, которую ты мне подарил. Там был раздел про защитные чары. Алекс смотрел на неё. Первокурсница. Маглорождённая. Освоила Протего самостоятельно, без наставника, просто наблюдая и читая. «Удивлён?» — спросила Настя. «Да». «Не будь. Посмотри на её стойку — локоть не там, запястье зажато. Формула нечёткая, она глотает окончание. Техника — на троечку. Но…» «Но?» «У неё есть кого защищать. Тебя. Вот почему щит работает». Алекс поднял палочку. — Готова? — Да. — Ступефай. Он ударил мягко — вполсилы. Энн вскинула палочку: — Протего! Красный луч ударил в щит и рассеялся, как вода о камень. Щит держался. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Потом медленно растаял. — Пять секунд, — сказал Алекс. — С заклинанием внутри. Это лучше, чем у большинства третьекурсников. Энн светилась. Буквально — щёки порозовели, глаза блестели. — Я хотела… — она запнулась. — Хотела, чтобы тебе не было стыдно за меня. Когда ты вернёшься. — Мне не стыдно. — Правда? — Правда. Она смотрела на него так, будто он только что подарил ей что-то невозможно ценное. «Её щит держится на тебе», — сказала Настя тихо. — «Буквально. Ты — её якорь. Её причина защищаться». «Это…» «Опасно. Да. Но пока — полезно». Алекс опустил палочку. — Давай ещё раз. И следи за локтем — он съезжает. Энн кивнула, поправила стойку. Глаза всё ещё блестели. Она училась ради него. Тренировалась ради него. Её магия работала, потому что он был рядом. И Алекс не знал, что с этим делать. Они вернулись в гостиную поздно вечером. Камин догорал, барсуки расходились по спальням. Джастин у окна практиковал Левиосу — два пера над столом, одно держалось, второе то и дело падало. Энн остановилась у входа в коридор к спальням. — Спасибо, — сказала она тихо. — За... всё. Алекс кивнул. Она ушла. Он смотрел ей вслед. «Первый день закончился», — сказала Настя. Алекс прошёл к своей спальне. Лёг на кровать и закрыл глаза. Суббота закончилась. На воскресенье Алекс проснулся раньше остальных. Лежал, глядя на корни в потолке. Они пульсировали медленно, почти незаметно, как будто замок дышал вместе со спящими студентами. Он встал, оделся, вышел в гостиную. Камин уже горел. Несколько ранних пташек сидели у огня: девочка-третьекурсница с учебником, двое пятикурсников, тихо спорящих о чём-то над пергаментом. Энн не было. Алекс отметил это с чем-то похожим на облегчение. Маленькая передышка. Он взял книгу — ту самую, из Запретной секции — и устроился в кресле у окна. «Магическая битва: заклинания высокой эффективности». Переплёт потёртый, страницы пожелтевшие, запах старой бумаги и чего-то ещё — пороха? Гари? Открыл на первой главе. Текст был другим, чем в обычных учебниках. Никаких «взмахните палочкой так» и «произнесите чётко». Здесь писали для тех, кто уже умел — и хотел уметь лучше. Или опаснее. Бомбарда. Конфринго. Редукто. Диффиндо в продвинутых вариациях. Инсендио как боевое заклинание, а не бытовое. Связки. Комбинации. Тактика. Алекс читал медленно, впитывая. Делал пометки в своей тетради — той самой, маггловской, которую никто здесь не мог прочитать без усилий. Половина заклинаний была непригодна для замка — слишком разрушительно, слишком шумно. Но знать о них стоило. На будущее. «Интересно», — сказала Настя. «Теория. Практиковать здесь большую часть — самоубийство». «Но когда-нибудь ты будешь не здесь». «Да. Когда-нибудь». — Что читаешь? Голос — знакомый, но неожиданный. Алекс поднял глаза. Джастин стоял рядом, ещё сонный, с торчащими во все стороны волосами. В руках — чашка с чем-то дымящимся. — «Магические битвы». — Из библиотеки? — Да. Из Запретной секции. Джастин присвистнул — тихо, уважительно. — Получается это правда, что у тебя разрешение? Все вокруг говорят, но я не был уверен… — Правда. — Круто. — Он помялся. — Можно… посмотреть? Алекс повернул книгу так, чтобы Джастин видел страницу. Тот наклонился, прищурился. — «Бомбарда… взрывное заклинание… радиус поражения…» — он сглотнул. — Это серьёзные штуки. — Да. — Ты собираешься это учить? — Когда-нибудь. Не сейчас. Джастин кивнул, явно не зная, что ещё сказать. Потом спросил: — А… Можешь меня тоже чему-нибудь боевому научить? Алекс посмотрел на него. Джастин переминался с ноги на ногу, но взгляд был серьёзный — не каприз, настоящий интерес. «Он магглорождённый», — прокомментировала Настя. — «Как Энн. Без связей, без семьи в магическом мире». «Знаю». «А союзник, который может защититься, полезнее союзника, который не может». «И если он выживет благодаря тебе — будет благодарен». Алекс закрыл книгу. — Ладно, давай после завтрака. Лицо Джастина просияло. — Договорились! Он убежал — почти вприпрыжку. «Но не только поэтому», — добавила Настя. Алекс не ответил. Смотрел, как Джастин о чём-то болтает с Эрни у камина, размахивая руками. Шарф. Кривой, неровный, связанный в темноте, чтобы никто не видел. Подарок от мальчика, у которого не было причин что-то дарить. «Может, и не только», — признал он наконец и вернулся к книге. Но через несколько минут услышал шаги — другие, знакомые. Энн. Она появилась у входа в гостиную, огляделась. Нашла его взглядом. Улыбнулась — осторожно, неуверенно. Подошла. — Доброе утро. — Доброе. Она села в соседнее кресло. Не слишком близко, но и не далеко. Достала свой учебник, открыла. Не читала — просто держала перед глазами. Алекс видел: она ждёт. Ждёт, когда он скажет, что делать. Куда идти. Чем заниматься. — После обеда, — сказал он. — Продолжим практиковаться. Энн кивнула. На лице — облегчение. Она знала, что он не забыл. Что она ему нужна. Этого было достаточно, чтобы её мир не рушился. Алекс посмотрел на Энн, которая теперь активно делала вид, что читает. На Джастина, который что-то рассказывал Эрни у камина. На Захарию, который спустился из спальни и занял своё обычное место в углу. Обычное воскресное утро. Обычный Хаффлпафф. И он — посередине. Притворяясь, что тоже обычный. Большой зал опустел быстро — воскресенье, студенты разбрелись кто куда. Кто-то в библиотеку, кто-то на прогулку, кто-то просто обратно в гостиные — валяться у камина и откладывать домашнюю работу до последнего. Алекс закончил завтрак одним из последних. Энн сидела рядом, ковыряла овсянку вилкой. Почти не ела — только делала вид. Он заметил, но не сказал ничего. Джастин подскочил к ним, когда они уже собирались выходить. — Алекс! Ты обещал. После завтрака. Алекс кивнул. — Помню-помню. Пойдем со мной. Энн посмотрела на него — быстро, вопросительно. — Подожди в гостиной. Она кивнула. Слишком послушно. Слишком легко согласилась остаться. «Она не хочет спорить», — сказала Настя. Алекс повёл Джастина на первый этаж. Пустой класс — тот самый, где они с Энн практиковались вчера. — Петрификус Тоталус, — сказал он. — Слышал о таком заклинании? Джастин кивнул, глаза загорелись. — Заклинание полного оцепенения. Профессор Флитвик упоминал на уроке, но сказал, что практиковать будем только на втором курсе. Или даже третьем. — Он помолчал. — А ты его знаешь? — Да. — Круто. — Джастин переминался с ноги на ногу. — Ты… меня научишь? — Попробую. Но сначала — теория. Что ты о нём знаешь? Джастин нахмурился, вспоминая. — Оно… останавливает человека? Парализует? — Не совсем. — Алекс подошёл к манекену, коснулся его плеча. — Оно не парализует в обычном смысле. Оно фиксирует. Руки прижимаются к бокам, ноги сводятся вместе, тело становится жёстким. Как статуя. Жертва остаётся в сознании, видит, слышит — но не может двигаться. Не может говорить. Джастин слушал, затаив дыхание. — Его используют авроры для задержания, — продолжил Алекс. — Потому что оно не наносит вреда. Обездвиживает, но не ранит. Относительно безопасно. Но эффект — не длительный. Минута-две, если очень постараться. — А у тебя сколько держится? — Минута стабильно. Иногда чуть больше. Джастин присвистнул — тихо, уважительно. — Это… много? — Для первокурсника — да. Джастин помолчал. Потом спросил: — А движение? Я не знаю, как… — Прямой тычок вперёд. Резкий, без замаха. — Алекс показал, держа палочку свободно. — Не размашистый, как в Левиосе. Короткий, точный. Как укол ножом. Джастин моргнул. — Как… что? Алекс осёкся. Неправильное сравнение. — Забудь, — сказал он и продемонстрировал движение. — Просто запомни: короткий тычок. Без замаха. Локоть почти неподвижен, работает только запястье. Покажи. Джастин поднял палочку. Рука чуть дрожала от волнения. Он сделал движение — слишком размашисто, как будто метал дротик. — Меньше размах, — поправил Алекс. — Это не бросок. Это укол. Ещё раз. Джастин попробовал снова. Лучше, но всё ещё не то. Алекс подошёл, поправил его руку — опустил локоть, выровнял запястье. — Вот так. Чувствуешь разницу? — Да, — Джастин кивнул. — Теперь повтори. Десять раз. Джастин практиковал. Алекс наблюдал, поправлял, когда нужно. К десятому разу движение стало почти правильным — резким, точным, с минимальной амплитудой. — Хорошо, — сказал Алекс. — Теперь формула. Пет-ри-фи-кус То-та-лус. Ударение на второй слог. Медленно. — Пет-ри-фи-кус… То-та-лус. — Быстрее. Но чётко. Не глотай окончание. Джастин повторил. Ещё раз. Ещё. Каждый раз немного быстрее, чётче. — Теперь главное, — Алекс встал перед манекеном. — Намерение. Это не просто слова и движения. Ты должен представить результат. Видеть его, как будто он уже есть. — Что именно представлять? — Статую. Застывшую, неподвижную. Не «остановить движение» — а «сделать неподвижным». Разница тонкая, но важная. Ты не пытаешься что-то остановить. Ты делаешь так, чтобы это уже было остановлено. Джастин нахмурился, явно пытаясь понять. Алекс вздохнул. Объяснять было сложнее, чем делать. Джастин поднял палочку. — Петрификус Тоталус! Ничего. Даже искры не вылетело. — Ещё раз. Чётче произноси, не глотай окончание. — Петрификус Тоталус! Снова ничего. Джастин нахмурился, сжал палочку крепче. — Я делаю что-то не так? — Ты торопишься. Движение, слова, намерение. Должно быть одновременно. Одно действие, не три. Джастин вздохнул. Попробовал снова. — Петрификус Тоталус! На этот раз что-то мелькнуло на кончике палочки — слабое, едва заметное. Но не луч. Просто вспышка. — Уже лучше. Ещё. Четвёртая попытка — вспышка ярче, но всё ещё не оформилась. Пятая — из палочки вырвался луч. Слабый, мерцающий, полупрозрачный. Он долетел до манекена и рассеялся, не оставив следа. — Видел? — Алекс кивнул на манекен. — Это уже заклинание. Слабое, но заклинание. Теперь вопрос силы и концентрации. Джастин смотрел на свою палочку так, будто видел её впервые. — Я… я сделал это? — Сделал, сделал. Продолжай. Шестая попытка. Седьмая. На восьмой луч стал плотнее, ударил в манекен — тот дрогнул, замер на секунду и тут же расслабился. — Секунда, — сказал Алекс. — Прогресс. Джастин вытер пот со лба, но улыбался. — Ещё? — Ещё. Пока не устанешь. К пятнадцатой попытке его рука дрожала, лоб блестел — но манекен стабильно замирал на полторы-две секунды. — На сегодня хватит, — сказал Алекс. — Практикуй каждый день. Десять минут минимум. — Буду! — Джастин сиял так, будто ему вручили награду. — Спасибо. Я серьёзно. Ты объясняешь лучше, чем учебники. Он убежал — почти вприпрыжку. Алекс вышел в коридор. И увидел Энн. Она стояла у стены, в нескольких шагах от двери. Не пряталась — просто стояла. Ждала. «Она опять следила», — прокомментировала Настя. — «С этим нужно что-то делать». Их взгляды встретились. — Сколько ты здесь? — спросил Алекс. — Недолго, — ответила она. Голос ровный. — Я просто… думала… может, ты уже закончил. Она не извинялась. Не объясняла. Просто смотрела на него. Алекс помолчал. Потом сказал — ровно, без обвинения: — Ты следила за мной. Вчера, когда я разговаривал с Мэри. Сегодня — здесь. Энн моргнула. На секунду что-то мелькнуло в её глазах — страх? Вина? — но тут же исчезло. — Я просто хотела знать, когда ты освободишься, — сказала она. — Это не… я не следила. Правда. — Энн. — Я волновалась, — она чуть повысила голос. — После вчерашнего. После того, что ты для меня сделал. Я просто… — она запнулась, подбирая слова. — Я не хочу тебя потерять. Упустить. Пропустить момент, когда ты… когда тебе нужна помощь. Или когда я могу быть рядом. Она смотрела на него — открыто, почти с вызовом. Как человек, который знает, что делает что-то не то, но не собирается останавливаться. — Это разные вещи, — сказал Алекс. — Быть рядом и следить. — Для меня — нет. Слова прозвучали тихо, но твёрдо. Без извинений. Без обещаний измениться. Алекс смотрел на неё ещё секунду. Потом кивнул — не соглашаясь, просто принимая к сведению. — Ладно, заходи. У нас есть чем заняться. Энн улыбнулась — облегчённо, благодарно. Как будто он только что простил её за что-то, за что она даже не думала извиняться. «Она не услышала», — сказала Настя. «Услышала. Просто решила, что это неважно». «Это хуже». «Я знаю». Энн вошла в класс. Алекс чувствовал её присутствие — острое, плотное, как будто она занимала больше пространства, чем физически. Пустой класс. Серый свет из окна. Энн сидела на полу, скрестив ноги. — Вчера не получилось, — начал Алекс, садясь напротив. — Я попытался утопить главное воспоминание — то, что болит сильнее всего. Отсоединил его от остальных и толкнул вниз. Энн слушала молча. — Но я не учёл, сколько нитей к нему тянется. Представь паутину. В центре — большой узел. Это воспоминание об отце. К нему ведут десятки связей от других воспоминаний — школа, мать, одиночество. Я оборвал нити, столкнул узел в глубину... но нити не исчезли. Они нашли его и прицепились обратно. Вытянули на поверхность. — Поэтому оно вернулось так быстро? — Да. Одна-две нити — и воспоминание бы осталось внизу. Но там были десятки. Я недооценил. — А сегодня? — Сегодня начнём с краёв. С мелких узлов, от которых тянутся эти нити. Уберём их — и связей станет меньше. Когда дойдём до главного, его почти ничего не будет держать.— А то воспоминание? Про… про него? — К нему вернёмся. Когда уберём всё, что его подпитывает. Она кивнула. — Это надолго? — Не знаю. Недели. Может, месяцы. Пауза. Энн смотрела на него — оценивающе, с затаённым страхом. — Ты… продолжишь? — Да. Что-то расслабилось в её плечах. — Тогда я готова. Алекс поднял палочку. — Легилименс. Переход был мягче, чем вчера. Её разум открылся сразу, как и вчера — без сопротивления, без барьеров. Как дверь, которую распахнули изнутри и ждали гостя. Туман. Текучий, живой. Алекс стоял в его центре. Вчера он искал боль — и нашёл её сразу. Багровые якоря страха, серые пятна одиночества. Бросился к самому яркому, самому болезненному — и не заметил остального. Сегодня он смотрел иначе. И увидел. Золотой якорь. Он светился ярче всех остальных — тёплый, пульсирующий. К нему тянулись нити отовсюду. Десятки. Сотни. Каждое воспоминание, каждая мысль, каждое чувство — всё сходилось к одной точке. К нему. К Алексу. Он видел себя её глазами. Десятки версий, десятки моментов. Алекс в поезде — первый, кто подсел и зашооворил. Алекс в главном зале — сел рядом, когда никто не садился. Алекс у озера — сказал «надеяться не глупо». Алекс в классе — учил, объяснял, не смеялся над ошибками. Алекс в зеркале — держал её за руку, улыбался. Золотые нити тянулись от каждого образа, сплетались в узел, который стал центром её мира. Вчера он этого не видел. Искал тёмное — и пропустил светлое. Пропустил, насколько глубоко он врос в её разум. «Теперь понимаешь?» — голос Насти был тихим, без обычной иронии. «Понимаю». Он стал её якорем. Не одним из многих — единственным. Всё остальное — страх, одиночество, боль — вращалось вокруг него. Он был центром, вокруг которого строился её мир. «Это… опасно». «Да. Но сейчас — работай с периферией. Не трогай золотое». Алекс отвёл взгляд от сияющего узла. Начал искать другое — малые якоря, не связанные напрямую с главной травмой. Нашёл первый быстро. Школьный коридор. Две девочки шепчутся, хихикают, смотрят на Энн. Стыд. Унижение. Алекс начал отделять воспоминание. Осторожно, по краям. Нити натягивались — они тянулись к другим похожим моментам, другим унижениям. Но не к отцу. Не к главному. Периферия. Отщепить проще. Он работал медленно. Освобождал, топил. Одно за другим. Школьная столовая — одна за пустым столом. Урок — не знает ответа, кто-то фыркает. Двор — стоит у стены, пока другие играют. Дом — мать смотрит телевизор, не замечает. Утро — завтракает одна, тишина давит. Семь воспоминаний. Маленьких, острых, отравляющих. Туман редел — едва заметно, но редел. «Хватит», — сказала Настя. — «Ты устал». Алекс чувствовал это — гул в голове, дрожь в несуществующих здесь руках. Он работал на пределе. Начал отступать. Слой за слоем. Граница приближалась. Выход. Пустой класс. Энн сидела напротив, глаза закрыты. Слёзы на щеках — но лицо спокойнее, чем вчера. — Как ты? — голос хриплый. Она открыла глаза. Несколько секунд смотрела, будто возвращаясь откуда-то далеко. — Тише, — прошептала она. — Внутри… тише. Не пусто. Просто тише. Алекс кивнул. — Голова болит? — Нет. Только устала. Она помолчала. Потом спросила — тихо, почти неслышно: — Ты видел? — Что именно? — То, что я… — она запнулась, покраснела. — Что я о тебе думаю. Алекс не отвёл взгляда. — Видел. Немного. Она опустила глаза. Плечи напряглись. — Извини. Я знаю, это… странно. Слишком. Я не хотела, чтобы ты… — Это нормально. Она подняла голову — резко, удивлённо. — Правда? — Ты привязалась. Я помогаю тебе. — Он подбирал слова осторожно. — Это… логичная реакция. Не то. Слишком холодно. Но Энн услышала другое — то, что хотела услышать. — Ты не думаешь, что я… — она не договорила. — Нет. Облегчение на её лице было почти физически ощутимым. — Спасибо, — прошептала она. Алекс встал. Протянул руку. Она схватилась за неё — как всегда, слишком крепко. Поднялась. — Завтра? — спросила с надеждой. — Через несколько дней. Тебе нужно восстановиться. И мне тоже. Она кивнула. На этот раз — без разочарования. С чем-то похожим на терпение. Они вышли из класса молча.Коридор был почти пуст — редкие студенты брели к библиотеке или обратно в гостиные. Энн шла рядом. Молча. Но её присутствие было другим — не таким напряжённым, как утром. Мягче. «Ей легче», — сказала Настя. «Но намного ли?» «Хороший ворпрос». Они дошли до бочек, ведущих в гостиную. Энн простучала ритм. Крышка открылась. — Спасибо, — сказала она ещё раз, прежде чем войти. Алекс кивнул. Гостиная встретила теплом и шумом. Кто-то играл в шахматы у камина, кто-то спорил о домашнем задании по Трансфигурации. Энн ушла к женским спальням — медленно, устало. Алекс прошёл к креслу у окна. Опустился в него. Закрыл глаза на секунду. Голова всё ещё гудела. Усталость накатывала волнами. «Семь воспоминаний за один сеанс», — сказала Настя. — «Неплохо. Но это только начало». «Сколько там ещё?» «Десятки. Может, больше. Её детство — минное поле». Алекс открыл глаза. Смотрел на огонь в камине. «Месяц минимум», — сказал он. «Да. Может, два. Если будешь работать регулярно». «И это только периферия. Главные якоря — отец, мать, одиночество — останутся». «Да. Их убрать… сложнее. Может, невозможно без окклюменции с её стороны». Алекс помолчал. «Но ей будет легче». «Немного. Да». Он откинулся в кресле. Слушал потрескивание огня, голоса студентов, тишину замка за стенами. Работа началась. Долгая, медленная, без гарантий. Но он обещал. И продолжит.