Часть 29

Коридор перед кабинетом ЗОТИ был непривычно тихим. На прошлой неделе здесь толпились студенты — нервный шёпот, лихорадочное повторение заклинаний, движение, суета, жизнь. Сейчас — тишина. Первокурсники стояли вдоль стены, почти не разговаривая. Смотрели на закрытую дверь кабинета. Джастин переступал с ноги на ногу. Руки сжимали палочку так, что костяшки побелели. — Вы его видели за завтраком? — он говорил быстро, глотая слова. — Он же… он выглядел как… — Как труп, — закончил Эрни. Голос ровный, но лицо бледное. — Хуже, — Лаванда Браун, гриффиндорка с косичками, обхватила себя руками. — Моя бабушка выглядела лучше. За день до… Она не договорила. — Думаете, он вообще сможет принять экзамен? — спросил кто-то. Никто не ответил. Захария стоял чуть в стороне, прислонившись к стене. Руки скрещены на груди, лицо спокойное. Почти скучающее. — Он не умрёт прямо на экзамене, — сказал он. — Это было бы слишком… драматично. — Откуда ты знаешь? — Джастин обернулся к нему. — Не знаю. Просто не вижу смысла паниковать заранее. Ханна сидела на подоконнике, бледная, теребила край мантии. Не смотрела на дверь — не могла. — Он же болен, — сказала она тихо. — Может, его заберут в Мунго. Может, экзамен отменят… — Не отменят, — Эрни покачал головой. — Флитвик бы объявил. Дверь открылась. Все замерли. Вышел слизеринец — Нотт, кажется. Бледный, с непроницаемым лицом. Прошёл мимо, не глядя ни на кого. — Нотт! — Джастин шагнул ему наперерез. — Ты что там делал? У нас же сейчас будет экзамен… Нотт остановился. Посмотрел на него — холодно, оценивающе. — Не твоё дело, — сказал он. И пошёл дальше. — Но… Нотт уже скрылся за поворотом. — Дружелюбный, — пробормотал Эрни. — Это Нотт, — Захария пожал плечами. — Чего ты ожидал? — Э-экзамен н-начинается. Заходите по одному, пожалуйста, — голос изнутри кабинета. Слабый, срывающийся. — М-мисс Эббот. Ханна вздрогнула. Встала медленно, будто ноги не слушались. — Удачи, — прошептала Сьюзен. Ханна кивнула. Шагнула к двери. — Интересно, что Нотт там делал? — спросил Джастин. — Зачем приходил к Квирреллу перед нашим экзаменом? — Может, сдавал что-то, — предположила Ханна. — Долг какой-нибудь. — Или шпионил для папочки, — хмыкнул Эрни. — Все знают, кем был Нотт-старший. — Макмиллан, — Захария бросил на него острый взгляд. — Не сейчас. Минуты тянулись. Джастин ходил туда-сюда — три шага влево, три вправо, разворот. Палочка в руках крутилась, как пропеллер. — Что он спрашивает? Кто-нибудь знает? Что если там что-то сложное? Что мы не проходили. — Если не проходили, — уверено сказал Алекс. — Значит, не спросит. Джастин посмотрел на него — с надеждой, почти с отчаянием. — Ты уверен? — Нет. Но это как минимум логично. Дверь открылась. Ханна вышла — глаза чуть влажные, но держалась. Кивнула Сьюзен, прошла мимо. — Ну? Как? — шёпотом спросил Эрни. — Три вопроса. Несложные. — Что спрашивал? — Как отличить проклятие от сглаза. Объяснить разницу между щитом и барьером. И как понять, что на предмете лежит проклятие. — Это всё из учебника, — Джастин выдохнул с облегчением. — Это мы знаем. — Да. Только... — Ханна замялась. — Он почти не слушал. Смотрел куда-то мимо меня. А потом вдруг сказал «достаточно» — и я даже не закончила последний ответ. Тишина. — Следующий, — голос из кабинета. — М-мистер Макмиллан. Эрни выпрямился. Расправил плечи. Пошёл к двери — твёрдым шагом, будто на казнь. Экзамен шёл быстро. Слишком быстро. Эрни вышел через четыре минуты. Сьюзен — через три. Кто-то — ещё быстрее. Все выходили одинаковые: растерянные, но не напуганные. Экзамен оказался проще, чем ожидали. — Он почти ничего не спрашивает, — шептала Лаванда. — Два вопроса и всё. — Может, ему плохо? — предположил кто-то. — Может, он просто не может… — Мистер Финч-Флетчли. Джастин вздрогнул. — Удачи, — сказал Алекс. Джастин кивнул — судорожно, быстро. Пошёл к двери. На пороге обернулся, будто хотел что-то сказать. Не сказал. Исчез внутри. Три минуты. Четыре. Дверь открылась. Джастин вышел — руки тряслись, глаза широко раскрыты. — Что? — Эрни шагнул к нему. — Что случилось? — Он… — Джастин сглотнул. — Он на меня как-то странно посмотрел. — Странно? — Не знаю. Как будто… — Джастин замолчал, подбирая слова. — Как будто сквозь меня. На секунду. А потом — снова обычный. Дрожащий. Заикающийся. Алекс слушал молча. — «Волдеморт», — сказала Настя. — «Проверял. Или просто смотрел». — «Зачем?» — «Может, от скуки. Может, уже не может держаться в теле. Он же умирает». — Мистер Хлой. Алекс шагнул к двери. Квиррелл сидел за столом. Руки лежали на столешнице — дрожали мелкой дрожью. Лицо — как пергамент, натянутый на кости. — М-мистер Хлой, — голос был едва слышен. — П-подойдите. Алекс подошёл. Остановился в двух шагах от стола. Квиррелл смотрел на него — мутными, усталыми глазами. Человеческими. — Н-на какую оценку рассчитываете? — Превосходно, сэр. Пауза. Квиррелл кивнул — медленно, будто даже это движение давалось с трудом. — Х-хотите ответить на вопрос? Алекс помедлил. — Если нужно, сэр. — Н-нет, — Квиррелл покачал головой. — Я… я уверен в ваших знаниях, мистер Хлой. В-вы уже показали всё, что нужно. Д- давно показали. Перо скрипнуло по пергаменту. Одно движение. — М-можете идти. Алекс кивнул. Повернулся к двери. Остановился на пороге. — Сэр. Квиррелл поднял голову. — Удачи, — сказал Алекс. — С тем, что вы запланировали. Тишина. Тишина. Потом — изменение. Глаза стали другими. Дрожь в руках прекратилась. — Удача… — голос без заикания. Тихий, задумчивый. — Забавное слово. Слово для тех, кто не способен различать причину и следствие. Пауза. Взгляд — изучающий, оценивающий. — Но спасибо за… пожелание. Алекс вышел, дверь сама закрылась за спиной. Коридор показался слишком светлым после полумрака кабинета. Слишком живым. — «Рассказывать правду о том, что там было — глупо», — сказала Настя. — «Будут лишние вопросы». — «Знаю». Джастин ждал у противоположной стены. Увидел его — шагнул навстречу. — Уже? Так быстро? — Два вопроса, — сказал Алекс. — Лёгкие. — Два? Интересно, как он решает сколько кому задать? — сказала Ханна. Она выглядела лучше, чем до экзамена — бледность отступила, руки больше не дрожали. Эрни пожал плечами. — Может, к концу он совсем выдохся. Вы видели, как он выглядит? Я думал, он прямо там и… Он не договорил. Не нужно было. — И ведь оценки мы узнаем только через месяц, — Сьюзен вздохнула. — Письмом. Целый месяц гадать, сдал или нет. — Месяц пыток, — согласился Джастин. — Мама будет спрашивать каждый день. — «Ну что, пришло? А сегодня? А завтра?» — Моя наверняка скажет, что гордится мной, даже если оценки будут не очень, — Ханна улыбнулась Захария стоял чуть в стороне, прислонившись к подоконнику. — Моим родителям важно только одно, — сказал он ровно. — Чтобы по всем предметам было не ниже — «Выше ожидаемого». Всё остальное их не касается. — Это непросто, — заметил Эрни. — Я Смит, — Захария пожал плечами. — В нашей семье это традиция. — А твои? — Сьюзен повернулась к Энн. Энн стояла ближе к остальным, чем обычно — не у дальней стены, а почти в кругу. Услышав вопрос, она чуть напряглась, но не отступила. — Моей маме… — она запнулась. Опустила глаза. — Ей… всё равно. Она не знает, когда экзамены. Не спрашивала. Тишина. Неловкая. Ханна открыла рот — хотела что-то сказать. Закрыла. Не нашла слов. — Все… — Энн сглотнула. — Все в порядке. Мне… все равно. Это была ложь. Алекс видел — по напряжённым плечам, по пальцам, сжавшим край мантии. — Чары через три часа, — Эрни посмотрел на часы, меняя тему. — Кто-нибудь знает, что будет? — Левитация, — сказала Сьюзен. — Я спрашивала у второкурсников — говорят, у них были ананасы. — Ананасы? — Джастин моргнул. — Ага. Нужно было поднять и удержать. Один ананас — «Удовлетворительно». Несколько сразу — оценка выше. — Почему ананасы? — Ханна нахмурилась. — Почему не перья, как на уроках? — Понятия не имею. Может, Флитвик их любит. — Или ненавидит, — хмыкнул Захария. — И хочет, чтобы их швыряли об стену. Лёгкий смех — нервный, но настоящий. Энн улыбнулась — коротко, почти незаметно. — Несколько ананасов, — Джастин замялся. — Я все ещё плохо поднимаю больше двух предметов… — Мы с тобой тренировались весь год, — сказал Алекс. — Справишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что я видел, как ты колдуешь. И Флитфик тоже наверняка видел. Будет странно, если он поставит тебе меньше — «Превосходно». Джастин посмотрел на него — с надеждой, почти с благодарностью. — Ладно. Ладно. Ананасы. Это не сложно. Я справлюсь. Они двинулась по коридору. Джастин что-то рассказывал Эрни про Левиосу, Ханна шла рядом с Сьюзен, Алекс с Энн за ними и в конце их группу замыкал Захария. После обеда мир изменился. Не буквально, конечно. Замок остался тем же — каменные стены, высокие окна, эхо шагов в коридорах. Но после кабинета Квиррелла, после его запаха и обстановки, обычная жизнь казалась ярче. Громче. Живее. Контраст с Квирреллом был почти болезненным. После тёмного кабинета с запахом гнили — свет, движение, жизнь. На Зоти они заходили по одному, тут же — сели все вместе. Профессор Флитвик уже ждал их — маленький, энергичный, стоящий на стуле и стопке книг, чтобы всех видеть. Глаза блестели, рука с палочкой дернулась, и в такт ей на стол взлетели ананасы. — Заходите, заходите! — он махнул рукой, чуть не потеряв равновесие. — Не толпитесь в дверях! Студенты расселись за столами. — Сегодня — ваш первый экзамен по чарам! — объявил Флитвик, взмахнув палочкой. На столе перед ним покачнулись пять ананасов. Большие, с зелёными хохолками. — Правила просты, — Флитвик улыбнулся. — Поднимите хотя бы один ананас и продержите тридцать секунд — «Тролля» у вас уже не будет. Но! — он поднял палец. — Я хочу, чтобы вы проявили воображение. Заставьте ананас танцевать. Кружиться. Делать что-то интересное. Чем оригинальнее демонстрация — тем выше оценка. Джастин, стоявший рядом с Алексом, побледнел ещё сильнее. — Танцевать, — прошептал он. — Танцевать… — Справишься, — сказал Алекс. — Мистер Финч-Флетчли! — позвал Флитвик. — Вы первый. Джастин сглотнул. Посмотрел на Алекса — быстро, почти панически. Алекс кивнул. Джастин вышел к столу. Руки дрожали. Поднял палочку. — Вингардиум Левиоса. Один ананас немного приподнялся. Покачнулся. Выровнялся. — Хорошо, хорошо, — Флитвик кивал. — Продолжайте. Джастин нахмурился. Сосредоточился. Второй ананас оторвался от стола. Третий. Четвёртый. Четыре ананаса висели в воздухе. Покачивались, но держались. — Теперь — заставьте их двигаться, — подбодрил Флитвик. Джастин закусил губу. Палочка дрогнула. Ананасы начали кружиться — неровно, рывками. Один накренился влево, другой вправо. Что-то похожее на танец — если танец был бы исполнен пьяным. Три секунды. Пять. Один ананас упал. Глухой стук о стол. Джастин вздрогнул, но не сдался. Три оставшихся продолжали кружиться — медленнее, увереннее. Он выровнял их, заставил двигаться по кругу. — Достаточно! — Флитвик захлопал в ладоши. — Очень хорошо, мистер Финч-Флетчли! Очень хорошо! Джастин опустил ананасы. Руки тряслись, но на лице — улыбка. Широкая, счастливая. — Четыре, — прошептал он, проходя мимо Алекса. — Я поднял четыре. Один уронил, но с тремя справился спокойно. Как ты думаешь, что он мне поставил? — Ты молодец, Джастин. Мне кажется у тебя как минимум — «Выше ожидаемого». — Мистер Хлой! Ваша очередь. Алекс вышел к столу. Пять ананасов лежали перед ним — неподвижные, ждущие. Посмотрел на ананасы. Пять штук. Можно поднять все пять — это впечатлит. Он был уверен, что сможет заставить их кружиться, «танцевать». Но можно сделать и кое-что другое. — «Воображение», — прокомментировала Настя. — «Он сказал — проявите воображение. Ананасы — слишком мелко». Алекс чуть улыбнулся. Поднял палочку. Сосредоточился — но не на ананасах. Стол. Верхняя книга под ногами Флитвика. Стул, на котором профессор устроился. И один ананас — для затравки. Он потянулся магией ко всем четырём объектам одновременно. Сжал стул и верхнюю книгу чуть плотнее — чтобы стопка не рассыпалась. — Вингардиум Левиоса. Один ананас медленно поднялся. Завис в воздухе — ровно, без дрожи. Флитвик подождал несколько секунд. Посмотрел на ананас. На Алекса. Потом опять на ананас. Чуть заметно вздохнул — разочарованно. Опустил глаза к свитку, начал что-то писать. Алекс усмехнулся. Стол дрогнул. Оторвался от пола — на пять сантиметров, десять. Свитки и чернильницы начали съезжать к краю, но Алекс успел выровнять стол, они не упали. Флитвик поднял голову. Стул — с со стопкой книг и стоящем на них профессором — медленно, аккуратно поднялся следом. Флитвик охнул, выронил свиток, вцепился в спинку. Стопка книг под его ногами осталась на месте — Алекс держал верхнюю книгу и стул на одном расстоянии, не давая ей рассыпаться. Теперь всё кружилось вместе. Ананас — быстро, но плавно. Стол — чуть медленнее, по широкой дуге. Стул с Флитвиком — осторожно, без резких движений. — О! — Флитвик перестал держаться за спинку. Глаза засияли. — О-о-о! Кто-то из студентов ахнул. Джастин уставился с открытым ртом. — Он поднял Флитвика, — прошептала Ханна. — Он поднял профессора… — И стол, — добавил Эрни. — И ананас. Одновременно. Захария молчал. Смотрел — внимательно, оценивающе. На лице — что-то похожее на уважение. Энн стояла чуть в стороне. Её не интересовал кружащийся стул или ананас. Она смотрела на Алекса — на его лицо, на сосредоточенность в глазах. Флитвик рассмеялся — звонко, радостно. Захлопал в ладоши, всё ещё вращаясь в воздухе. — Превосходно! — воскликнул он. — Превосходно, мистер Хлой! Контроль! Точность! Воображение! Этого я от вас и ожидал! Алекс мягко опустил всё на место. Стул коснулся пола без звука. Стол встал ровно, свитки даже не сдвинулись. Ананас лёг точно туда, где лежал. Флитвик спрыгнул со стула. Подбежал к своему свитку, зачеркнул что-то, написал заново — быстро, энергично. — Превосходно! — повторил он. — Можете идти, мистер Хлой. Алекс кивнул. Пошёл к своему месту. Джастин еле дождался пока он сядет и энергично зашептал: — Ты поднял Флитвик. Вместе со стулом. И столом. И ананасом. — Он сказал — «прояаите воображение». — Это… — Джастин покачал головой. — Это не воображение. Это… я даже не знаю, как это назвать. Алекс пожал плечами. — Практика, например. Любой так может, если постарается. Джастин уставился на него. Потом рассмеялся — коротко, почти истерично. — Практика, — повторил он. — Ну да, конечно. Практика. Алекс остался сидеть между Энн и Джастином. Экзамен продолжался. Студенты поднимали ананасы — кто-то успешно, кто-то не очень. Ханна подняла два ананаса — аккуратно, без выкрутасов. Эрни — три, заставил их кружиться вокруг друг друга. Сьюзен попыталась поднять четыре, уронила один почти сразу, потом ещё один, но остальные удержала. Были и другие, плохо знакомые ему однокурсники, но с подниманием одного ананаса справлялись все. Он видел их выступления — краем глаза, как сквозь туман. Не запоминал. Что-то тянуло за глазами — не боль, скорее давление. Мир вокруг стал чуть размытым по краям, звуки доходили с запозданием в полсекунды. Это не было похоже на магическое истощение. Возможно просто слегка перенапрягся. Он раньше держал и пять, и шесть предметов одновременно. Перья, книги, чернильницы. Это было несложно — после месяцев практики. Но сегодня — было по-другому. Не просто поднять. Держать стол параллельно полу, чтобы ничего не съехало. Контролировать стул — перемещать плавно, без рывков, без наклона. Уделять внимание верхней книге в стопке, одновременно прижимая ей остальные книги к стулу и позволяя Флитфику удобно стоять. И ананас — почти фоном. Четыре объекта. Четыре разных типа контроля. Одновременно. Это стоило ему больше, чем он рассчитывал. Энн все ещё сидела рядом. Тихо, незаметно — как всегда. — Ты в порядке? — спросила она. Негромко. Алекс повернул голову. Она смотрела на него — внимательно, чуть нахмурившись. — В порядке, — сказал он. Энн помолчала. Не отвела взгляд. — Ты бледный. И немного потный — Просто устал немного. Это было… сложнее, чем выглядело. Она кивнула. Не стала расспрашивать подробнее. — Мисс Каспер! — позвал Флитвик. Энн встала. Посмотрела на Алекса — коротко, почти незаметно. Пошла к столу. Алекс смотрел. Она подняла палочку. Сосредоточилась. Один ананас поднялся. Второй. Энн закусила губу. Стол дрогнул. Оторвался от пола — несколько сантиметров. Гораздо меньше по высоте, и с меньшей скоростью чем это делал Алекс, но сам факт точного контроля над столом был неопровержим. Два ананаса и стол. Всё кружилось — медленно, неровно, с небольшим наклоном. Но держалось. Флитвик захлопал в ладоши. — Очень хорошо, мисс Каспер! Очень хорошо! Энн опустила всё на место. Стол стукнул о пол чуть громче, чем нужно. Один ананас покатился к краю. Но она справилась. Вернулась к скамье. Села рядом с Алексом. Щёки раскраснелись — от усилия или от волнения. — Два ананаса и стол, — сказал Алекс. — Ты отлично справилась. Энн посмотрела на него. В глазах — что-то похожее на удивление. — Правда? — Правда. Далеко не все так могут. Алекс улыбнулся. Она улыбнулась в ответ — коротко, почти застенчиво. Потом отвернулась. Смотрела на следующего студента — Захарию, который поднял четыре ананаса, сначала заставил их выстроиться в ряд, а потом начал формировать из них разные фигуры Алекс откинулся на спинку скамьи. Вечер принёс облегчение — не полное, но ощутимое. Гостиная Хаффлпаффа гудела голосами. Первый день экзаменов закончился, и напряжение, копившееся неделями, начало отступать. Кто-то смеялся громче обычного. Кто-то пересказывал свой экзамен в пятый раз, каждый раз добавляя новые драматические детали. Камин потрескивал, медовый свет ламп смешивался с отблесками пламени. Растения в горшках тянулись к окнам, сквозь которые виделись привычные корни. Алекс сидел в кресле у камина. На коленях — книга, которую он не читал. Просто смотрел по сторонам. Слушал. Эрни уже сидел над учебником Трансфигурации, бормоча теорию. Ханна и Сьюзен листали журнал, обсуждая что-то про моду. Энн устроилась рядом с Алексом. Через пару минут — поднялась. Алекс заметил это краем глаза. Проследил взглядом, как она пересекает гостиную — неуверенным шагом, не зная куда деть руки. Ханна сидела одна у камина. Сьюзен куда-то отошла. Ханна всё ещё выглядела бледной, теребила край мантии — нервный жест, который Алекс видел у неё весь день. Энн остановилась рядом. Помялась. — Ты... — голос дрогнул. Она откашлялась. — Ты хорошо справилась. На Чарах. Ханна подняла голову. Удивление на лице — искреннее, неподдельное. — Спасибо, Энн. Энн кивнула. Открыла рот, будто хотела сказать что-то ещё — и замолчала. Не знала, как продолжить. Пауза. Неловкая. — Ты тоже хороша, — сказала Ханна. — Я видела, как ты подняла стол. Для того чтобы его не перевернуть нужен хороший контроль. Энн порозовела. Кивнула снова. — Спасибо. Ещё пауза. Ещё неловкость. — Ладно, — сказала Энн наконец. — Я... я пойду. Она вернулась к Алексу. Села на своё место. Щёки розовые, руки чуть дрожат. Молчание. Треск камина, чей-то далёкий смех. — «Первый шаг», — сказала Настя. — «Неуклюжий». — «Но её собственный. Это главное». Позже, когда гостиная начала пустеть, Настя заговорила. — «Ты должен продолжить». Алекс не сразу понял, о чём она. — «Сеансы с Энн», — пояснила Настя. — «Ты не занимался с ней после каникул. Уже больше месяца». — «Там немного осталось. С периферией я почти закончил». — «Это не ответ». Алекс промолчал. Она была права — и они оба это знали. — «Во-первых, ты обещал», — продолжила Настя. — «А она помнит. Ждёт каждый день, пусть и не говорит. Смотрит на тебя, не подойдёшь ли ты после ужина, не позовёшь ли за собой. Ты знаешь, что она смотрит». Алекс знал, видел. Короткие взгляды, полные… ожидания? Надежды? — «Во-вторых, бросить сейчас — хуже, чем не начинать вообще. Она решит, что сделала что-то не так. Что ты заглянул внутрь и увидел что-то отвратительное. Что-то, из-за чего больше не будешь заниматься с ней». — «Я ничего такого не видел». — «Ты знаешь это. Она — нет. Для неё есть только факт: ты перестал с ней заниматься, перестал топить воспоминания. А причину она найдёт сама. В себе, конечно. Где же ещё». — «Экзамены… », — сказал Алекс. — «Много занятий. Снейп, Тамара…» — «Отговорки. Ты находил время раньше». — Пауза. — «Это из-за марта, да? Когда соскользнул». Алекс не ответил. Угли в камине догорали. — «Я потерял контроль», — сказал он наконец. — «Попал туда, куда не планировал. Это моя ошибка». — «И ты боишься, что повторится». — «Я не боюсь. Просто…» — он замолчал, подбирая слова. — «Слишком много фантазий. Черезчур реалистичных. То, как она меня видит. Каким хочет видеть. Эти… слова, взгляды, улыбки, которых никогда не существовало — кроме как в её голове.» — «Ты увидел себя её глазами». — «Я увидел не себя. Я увидел… персонажа. Героя. Которого она создала из меня». — Он покачал головой. — «Это слишком странно. Быть внутри чужой головы — в этом нет ничего сташного. Видеть чужие воспоминания, страхи, боль — к этому можно привыкнуть. Но видеть себя в чьих-то фантазиях…» — «Интимно?» — Настя усмехнулась. — «Дискомфортно». — «Бедный Алекс», — протянула она. — «Одиннадцатилетняя девочка мечтает, что ты её обнимешь и скажешь что-то тёплое. Какой ужас. Как ты это пережил». — «Ты понимаешь, о чём я». — «Понимаю». — Перестала она кривляться. — «Ты привык быть наблюдателем. Тем, кто смотрит, анализирует и только потом действует. А тут — ты сам под микроскопом. Её микроскопом. И тебе это не нравится». Алекс молчал. — «Но это не причина останавливаться», — сказала Настя мягче. — «Ты соскользнул один раз. Теперь знаешь, где граница. Будешь осторожнее». — «А если снова?» — «Ну, тогда увидишь ещё одну фантазию о том, как ты держишь её за руку и говоришь, что никуда не уйдёшь. Переживёшь». — Пауза. — «Или тебя это задело сильнее, чем ты признаёшь?» — «Меня это не задело». — «Тогда в чём проблема?» Алекс смотрел на последние угли. Оранжевые, тлеющие. Скоро погаснут. — «Ни в чём», — сказал он. — «Я продолжу». — «Хорошо». — Пауза. — «Но это ещё не всё». — «Что ещё?» — «Подумай, что с ней будет, когда ты закончишь работу с воспоминаниями». Алекс нахмурился. — «Когда закончу?» — «С периферией ты почти закончил — твои слова. Два-три сеанса, может четыре. И всё. Травмы утоплены, боль отступила. Что дальше?» Он не думал об этом. — «Дальше… она будет чувствовать себя лучше. Как сейчас, только стабильнее». — «Стабильнее?» — Терпеливо переспросила Настя. — «Давай порассуждаем. Что ты топил последние месяцы?» — «Школьные унижения. Моменты, когда её игнорировали. Мелкие жестокости». — «Еще?» — «Воспоминания о матери. Когда та проходила мимо, не замечая. Когда забывала что-то важное». — «Хорошо. А что у неё осталось? Я сейчас не о воспоминаниях, а о разуме в целом». Алекс задумался. — «Золотой узел. Я сам. В центре». — «Не только». — Настя помолчала. — «Ты топил воспоминания. Конкретные моменты, которые приносят боль. Но убеждения — остались». — «Убеждения?» — ««Я та, кого не замечают». «Я недостаточно хороша, чтобы меня любили». «Если бы я была другой — мать бы меня любила, отец бы не ушёл»». — Пауза. — «Это не воспоминания. Это выводы, которые она сделала из сотни воспоминаний. Ты топишь их все — но выводы останутся на месте. Они находятся не на виду, внутри». Алекс понял. — «Я убрал симптомы. Не болезнь». — «Именно. Ей легче — потому что боль отступила. Но способ думать о себе — не изменился. И при первом же ударе…» — «Вернётся». — «Может вернуться. Не сразу, не целиком. Но убеждения — живучие твари. Они найдут новую пищу, из новых моментов жизни, новых воспоминаний. И все повторится». Камин потрескивал. Где-то в замке хлопнула дверь — далеко, еле слышно. — «И впереди лето… », — сказал Алекс. — «Лето», — согласилась Настя. — «Три месяца дома. С матерью, которая её не замечает. В пустом доме, в тишине. Без тебя, без Хогвартса, без всего, что давало опору». — «Я буду писать». — «Да, конечно. Раз в неделю. Письма, слова на бумаге. Просто представь со стороны». — Голос Насти стал мягче, почти сочувствующим. — «Она будет ждать их. Каждый день проверять, не пришёл ли почтальон. А между письмами — пустота. И в этой пустоте — старые убеждения, которые ты оставил». Алекс молчал. Картина складывалась четкая — и она ему не нравилась. — «Что ты предлагаешь?» — «Прежде чем я отвечу — скажи мне кое-что. Чего ты хочешь? От неё. Не сейчас, не через год, после». Вопрос застал врасплох. Алекс задумался — по-настоящему задумался. — «Чтобы она... держалась. Не развалилась на части». — «И зачем тебе это?» Он открыл рот — и понял, что не знает ответа. Вернее, знает, но не хочет произносить. — «Она полезна», — сказал наконец. — «Внимательная, толковая, делает что скажешь… » — «И?» — «И она мне верит. Не из выгоды, не из страха. Просто — верит, доверяет. Безоговорочно». — Слова выходили тяжело, как камни. — «Я не хочу это потерять. И дело не только в её пользе» — «Хм». — В голосе Насти — что-то новое. Не насмешка, не одобрение. Интерес? — «Ладно. Тогда слушай». Она помолчала, собираясь с мыслями. — «Ты уже хорошо освоился в её ментальном пространстве. Топить воспоминания, находить якоря, ориентироваться в связях. Это база. Но легилименция — это нечто большее». — «Я знаю. Можно смотреть чужие сны, внедрять образы…» — «Можно влиять на восприятие», — перебила Настя. — «Не факты менять — а то, как человек их видит. Усиливать одно, ослаблять другое. Эти манипуляции работают тоньше, чем кажется». Алекс начал понимать, к чему она ведёт. — «Ты говоришь о том, чтобы изменить её убеждения. Изнутри». — «Я говорю о следующем шаге. Логичном шаге после того, что ты уже почти сделал». — «Это… другой уровень». — «Да. И ты к нему готов». Алекс покачал головой. — «Создавать ложные воспоминания? Это же…» — «Нет». — Резко, почти сердито. — «Ложные воспоминания — плохая идея. Очень плохая». Он удивился. Ожидал другого. — «Я сама думала об этом», — сказала Настя. — «Не скрою. Ложные воспоминания — мощный инструмент. Красивый, как можно сперва подумать. Вложил нужное — получил нужный результат». — «Но?» — «Но ты не справишься. Пока». — В её голосе не было упрёка, просто констатация. — «Помнишь Обливиэйт на Поттере?» — «Эхо. Его память застряла во мне на несколько дней». — «Это побочка для тебя. А для него?» Алекс вспомнил разговоры в коридорах. Троица, шёпот: — «Как будто дыра. Целый вечер провалился». — «Он почувствовал». — «Именно. Плохой Обливиэйт — это дыра. Пустота, которая саднит, царапает изнутри. Человек не помнит, что было — но знает, что что-то было». — Пауза. — «С ложными воспоминаниями — наверняка та же история, только наоборот. Плохо внедрённая память будет торчать, как заноза. Не вписываться в остальное. Ты попробуешь вложить ей тёплый момент с матерью — а она проснётся с ощущением, что в голове что-то чужое. Не её. Как твои обрывки от Поттера, только хуже — потому что она не будет поначалу осознавать, что это чужое, не её». Алекс кивнул медленно. — «А мелкие внедрения возможны? » — «Возможны. В теории. Но ты пока не умеешь делать это чисто. Годы практики нужны, чтобы вложить воспоминание так, чтобы человек не заметил». — Настя помолчала. — «И это ещё полбеды. Допустим, ты научился. Допустим, одно воспоминание легло идеально. А потом ещё одно. И ещё. Знаешь, что будет?» — «Что?» — «Каждое ложное воспоминание — это кирпич, который не совпадает с остальной кладкой. Один — почти незаметен. Два — уже чувствуется неправильность. Десять... двадцать...» — Голос Насти стал твёрже. — «Однажды она посмотрит в зеркало и не узнает себя. Память говорит одно, тело — другое, реальность — третье. Это дорога в одну сторону, Алекс. К безумию». Молчание. — «Ложные воспоминания — инструмент власти», — закончила Настя. — «Контроля над врагом, над тем, кого не жалко сломать. Не лечения». — «Понял». — «Хорошо. Потому что есть другие пути». — «Какие?» Настя помолчала. — «Первый: модификация реального воспоминания. Не создавать то, чего не было — а усилить то, что было». — «Помню, читал об этом». — «Берёшь настоящий момент. Например, когда ты сказал ей — «просить — не слабость». Она помнит слова, помнит облегчение. Ты делаешь это облегчение — глубже. Добавляешь тепло, которое могло быть, но не было осознано. Ощущение, что — «всё будет хорошо». Это не ложь — это… интерпретация. Воспоминания и так неточны». Алекс обдумывал. — «А второй путь?» — «Внедрение убеждения. Не воспоминания — мысли. Находишь момент, когда она думает о матери, об одиночестве. И рядом с этой мыслью — подсаживаешь другую. — «То, как мать ко мне относится — это про неё, не про меня». Она будет думать, что сама до этого додумалась». — «Это сработает?» — «По отдельности — слабо. Скажи ей "ты достойна любви" — она не поверит. Нечем подкрепить. Дай ей тёплый момент — она забудет через неделю. Утонет в сотне холодных». — Пауза. — «Но если вместе…» — «Момент как доказательство. Мысль как вывод». — «Именно. Одно подкрепляет другое. — «Мать не замечает — но он заметил. Значит, дело в ней, не во мне»». Алекс смотрел на угасающие угли. — «Это даст ей опору на лето». — «Не гарантию. Но шанс. Что-то внутри, что останется, когда писем нет, когда ты далеко». Он молчал. Думал. Потом — медленно, будто пробуя слова на вкус: — «Ты давно это планировала?» — «Что именно?» — «Всё это». — Алекс смотрел в темноту за окном. — «Не только сегодняшний разговор. С самого начала. Когда предложила использовать легилименцию на Энн. — «Практика плюс помощь, два в одном», помнишь?» Молчание. — «Ты тогда сказала — она сломана, зеркало показало ей меня и забрало. Предложила топить воспоминания. Я согласился, потому что это звучало… разумно. Полезно для неё, полезно для меня». — «И?» — «И вот мы здесь. Полгода спустя. Ты говоришь о внедрении убеждений, о модификации памяти. О том, чтобы изменить её изнутри». — Он повернулся, хотя смотреть было не на что — она была в его голове. — «Ты вела меня именно к этому?» Пауза. Долгая. — «А ты как думаешь?» — В голосе Насти — улыбка. Та самая, которую он знал годами. Мягкая снаружи, острая внутри. — «Думаю, что ты начала с малого. С того, с чем я не мог не согласиться. Лёгкая практика, безобидная помощь. А потом — шаг за шагом. Топить воспоминания. Искать якоря. Ориентироваться в чужом разуме. Каждый раз чуть глубже, чуть дальше. Пока — «помочь с травмами» не превратилось в — «изменить то, что она думает о себе»». — «Хм». — «И сегодня — то же самое. — «Ты обещал». — «Она ждёт». С этим не поспоришь. А потом — что будет летом, почему письма не помогут, почему нужно что-то внутри неё. Логично, правильно, неизбежно. Шаг за шагом, я пришёл в рассуждениях туда, куда ты хотела с самого начала». Настя молчала. Алекс ждал. — «Ты злишься?» — спросила она наконец. Он задумался. Злился ли? — «Нет», — сказал он. — «Потому что ты права. Каждый раз была права. И потому что я сам выбираю что мне делать. С Энн. Со всеми». — «Именно», — сказала Настя. В голосе — что-то похожее на удовлетворение. — «Ты понимаешь. Не осуждаешь, потому что сам играешь в те же игры». — «Но это не делает тебя менее предсказуемой». Тихий смех. — «Так с какого момента ты начала это все планировать? С осени?» — «Я всегда планирую. Ты же знаешь». — Пауза. — «Но — «планировала» — громкое слово. Скорее… видела возможности. Предполагала куда это все может привести, если всё пойдёт правильно. Рассказывала тебе. А дальше — просто не мешала». — «Не мешала». — «Ты сам выбирал. Каждый раз. Я только… показывала двери. Открывал ты». Алекс покачал головой. Не в несогласии — в признании. — «И куда ведёт эта дверь?» — «К человеку, который будет тебе предан. По-настоящему, не из страха, не из зависимости — из благодарности и собственного выбора. Это редкость». — Голос Насти стал мягче. — «Не разбрасывайся». Он встал. Ноги затекли. — «Поговорю с Энн после Трансфигурации». — «Хорошо». Он пошёл к спальням. — «Алекс». Он остановился. — «Ты спросил, планировала ли я с самого начала. Но не спросил — для чего». — «И для чего?» Молчание. Не её обычное — тактическое, просчитанное. Другое. Будто она собиралась с духом. — «Прагматизм», — сказала она наконец. Голос ровный. — «Я живу в тебе и…» Пауза. — «И?» — спросил Алекс. Ещё молчание. Дольше. — «И я не хочу, чтобы ты был один». — Голос тише. Без усмешки, без иронии. Просто слова. — «Снова. Как тогда. Когда закрыл дверь». Алекс не двигался. — «Я была там», — продолжила она. — «По другую сторону. Полтора года. И потом я увидела, что с тобой сделало одиночество. Что ты сам делаешь с собой, когда думаешь, что один». Пауза. Короткая. — «Энн — не единственная. Родители, Драко, даже Джастин… Люди, которые рядом. Которым не всё равно на тебя, которым нравится общение с тобой». — «Ты хотела, чтобы я завёл друзей?» Молчание. — «Спасибо», — сказал Алекс. Тихо. — «Не за что благодарить. Это был чистый прагматизм». — Пауза. — «В основном». Он почувствовал — она улыбается. Не той острой улыбкой, которую знал годами. Другой. Мягче. Что-то тёплое шевельнулось в груди — знакомое, почти привычное. Может, она и планировала всё с самого начала. Может, это было именно то, что ему было нужно. На следующий день за завтраком Алекс заметил тишину сразу. За их столом обычно смеялись, спорили, кто-то громко жевал тост. Сегодня — только шелест страниц, редкие реплики и звон ложек. Трансфигурация. МакГонагалл. Один из самых сложных экзаменов. — Мышь в табакерку, — бормотала Сьюзен, листая учебник так быстро, что страницы сливались в белое пятно. — Это же было на уроках, последний месяц только этим и занимались! Почему я не помню порядок? Сначала форма или сначала материал? — Сначала намерение, — сказала Ханна. Она выглядела лучше, чем вчера — щёки порозовели, голос увереннее. — Потом форма. Потом детали. — Откуда ты знаешь? — Потому что слушала на уроке. В отличие от тебя. — Я слушала! — Ты рисовала. Цветочки и сердечки. Сьюзен покраснела. — Это были… диаграммы. Магические диаграммы. — С сердечками. — Заткнись. Алекс допил чай. Гонг прозвучал над залом — низкий, гулкий. Пора. Коридоры проглотили толпу первокурсников. Через пять минут Алекс уже сидел за партой. Класс, где проходил экзамен, был строгим — каменные стены без единого гобелена, высокие стрельчатые окна, ряды парт, выстроенные в ряд с удивительной точностью. Никаких украшений, никаких отвлекающих деталей. Только доска, стол профессора и клетка с мышами в углу. МакГонагалл стояла у доски, прямая как палочка. Очки поблёскивали в утреннем свете. — Экзамен состоит из двух частей, — голос ровный, без эмоций. — Письменная работа — тридцать минут. Затем практика: превращение мыши в табакерку. Оценивается полнота трансформации и эстетика результата. Учебники запрещены. Вопросы? Тишина. Никто не осмелился спросить. — Хорошо. Приступайте к письменной части. По взмаху её палочки свитки пергамента легли перед каждым студентом. Вопросы проявились чёрными чернилами — аккуратные строчки, ровные интервалы. Алекс пробежал глазами. Принципы трансформации живого в неживое. Три закона Гэмпа. Почему размер объекта влияет на сложность превращения. Ничего неожиданного. Он писал быстро, не задумываясь. Теория давалась легко, перо, подаренное Драко писало идеально. Слова ложились на пергамент сами. Вокруг — скрип перьев, шелест страниц, чьё-то нервное покашливание. Кто-то грыз кончик пера. Кто-то смотрел в потолок, будто там были написаны ответы. Тридцать минут прошли быстро. — Перья на стол, — голос МакГонагалл разрезал тишину. — Практическая часть. Первая по списку — Мисс Эббот. Ханна встала. Побледнела на секунду, но взяла себя в руки. Подошла к столу профессора, где ждала мышь — маленькая, серая, с подёргивающимся носом и блестящими глазками-бусинами. Алекс наблюдал. Ханна подняла палочку. Сосредоточилась — он видел, как она беззвучно повторяет формулу, как пальцы чуть сжимаются на древке. Потом — заклинание. Чётко, уверенно, без дрожи в голосе. Мышь дрогнула. Шерсть потемнела, уплотнилась. Форма потекла… На столе появилась табакерка. Простая, деревянная, с медными петлями. Ханна открыла крышку — та поддалась легко, без скрипа. Внутри — пусто, чисто, никаких следов мыши. — Приемлемо, — сказала МакГонагалл. Перо скользнуло по пергаменту. — Форма стабильная, трансформация полная. Декоративность минимальная. Ханна выдохнула. Плечи опустились — напряжение ушло. Она вернулась на место, и Сьюзен сжала её руку под партой. Экзамен продолжался. Студенты подходили один за другим. Мыши превращались в табакерки — или пытались превратиться. Табакерка Эрни вышла внушительной, из тёмного дерева с резьбой, но из крышки торчали усы. Настоящие, мышиные, подёргивающиеся. — Неполная трансформация периферийных элементов, — констатировала МакГонагалл. — Работа над деталями требует внимания. Эрни вернулся, бормоча что-то про — «проклятые усы». Сьюзен справилась чисто — её табакерка была простой, но безупречной. — Хорошо, — кивнула МакГонагалл. — Стабильная работа. Захария подошёл к столу с каменным лицом. Его табакерка получилась элегантной — серебряные петли, инкрустация на крышке. МакГонагалл осмотрела её со всех сторон, открыла, потом закрыла. — Отлично, — сказала она. Без улыбки, но с ноткой одобрения. — Полная трансформация, внимание к эстетике. Захария кивнул — сдержанно, будто иного не ожидал — и вернулся на место. За ним МакГонагалл вызвала Джастина. Он подошёл к столу на негнущихся ногах. Заклинание. Вспышка. Табакерка... почти получилась. Деревянная, лакированная, с узором на крышке. Даже красивая — если не считать трёх мышиных лапок, торчащих снизу. МакГонагалл не успела её коснуться. Табакерка дёрнулась. Качнулась на лапках — неуклюже, как младенец, который учится ходить. И побежала. Кто-то ахнул. Кто-то засмеялся. Табакерка неслась по столу, перебирая лапками, — прямо к краю. МакГонагалл поймала её одним движением, без палочки, без усилия. Просто накрыла ладонью. Из-под крышки раздался писк. Возмущённый. — Частичная трансформация, — констатировала МакГонагалл, поднимая табакерку и разглядывая лапки. Те дёргались, пытаясь вырваться. — Сохранение инстинктов. Удовлетворительно. Она поставила табакерку обратно. Та снова попыталась сбежать — но теперь профессор придерживала её пальцем. Джастин вернулся на место багровый до ушей. — Ты это видел, Алекс? — прошептал он. — У меня табакерка сбежала. — Это экзамен. Ты его сдал. И всех развеселил. Джастин застонал, уткнувшись лицом в ладони. Но Алекс заметил — уголки его губ дрогнули. Ещё несколько студентов. Чья-то табакерка развалилась, когда её попытались открыть. Чья-то оказалась пустой оболочкой — красивой снаружи, но без дна. Кто-то вместо табакерки создал нечто среднее между шкатулкой и клеткой. Наконец: — Хлой. Алекс встал. Подошёл к столу. Мышь смотрела на него — маленькие чёрные глаза, подёргивающийся нос. Живая. Дышащая. Он поднял палочку. — «Табакерка — это скучно», — сказала Настя. — «Согласен». Он сосредоточился. Музыкальная шкатулка. Лакированное дерево, тёмное, с золотыми прожилками. Инкрустация — перламутровые цветы на крышке. Скрытые петли, изящные, тонкие. Механизм внутри — шестерёнки, пружины, валик с зубцами. Он видел это ясно. Каждую деталь. Каждый изгиб. Но все равно чего-то не хватало. Изюминки. И в последний момент он представил фигурку балерины, которая кружится под мелодию. Произнёс заклинание. Мышь изменилась. Она увеличилась, шерсть потемнела, уплотнилась, превращаясь в полированное дерево. Форма потекла, перестраиваясь… На столе появилась шкатулка — именно такая, какой он её представлял. Лак блестел в свете из окон. Перламутр переливался розовым и золотым. Петли — тонкие, почти невидимые. Несколько студентов подались вперёд, разглядывая. МакГонагалл взяла шкатулку в руки. Осмотрела со всех сторон — лак, инкрустацию, петли. Провела пальцем по крышке. — Внешняя работа безупречна, — сказала она. Открыла крышку. Полилась мелодия — нежная, тонкая. Почти правильная. Только… с призвуком. Что-то в ней напоминало писк. Высокие ноты срывались, дрожали, будто механизм не мог решить — играть или плакать. И фигурка. Она кружилась на маленькой платформе — как и должна была. Розовая, изящная, на одной ножке. Но это была не балерина. Что-то розовошёрстное, скрученное из того, что осталось от мыши. Тонкие лапки, вывернутые под неправильным углом. Хвост, обмотанный вокруг тела как лента. Крошечная головка без глаз, без ушей — просто комок плоти, который дёргался в такт мелодии. Оно танцевало. Кружилось — но не как балерина. Рывками, судорожными движениями, будто пыталось вырваться и не могло. Будто танец был не выбором, а приговором. Ханна отвернулась — резко, прижав ладонь ко рту. Лицо позеленело. — Мерлин, — прошептала Сьюзен. Голос дрогнул. — Что это… что это такое? Лаванда Браун схватила подругу за руку — обе смотрели на шкатулку широко раскрытыми глазами. Не восторг — ужас. Джастин побледнел. Сглотнул. Отвёл взгляд — и снова посмотрел, будто не мог оторваться. — Это… — он не договорил. Не нашёл слов. Захария смотрел — не с отвращением, с интересом. Голова чуть наклонена, глаза прищурены. Будто изучал что-то. Энн стояла неподвижно. Смотрела не на фигурку — на Алекса. На его лицо. Кто-то тихо пробормотал: — Жуть какая… МакГонагалл смотрела на фигурку долго. Потом закрыла крышку. Мелодия оборвалась. Тишина. Тяжёлая, неловкая. — Амбициозно, мистер Хлой. Алекс ждал. — Внешняя форма — превосходная. Корпус, механизм, отделка — безупречны. — Она положила шкатулку на стол. — Но фигурка… — Я добавил её в последний момент, профессор, — сказал Алекс. — Её не было в изначальном образе. МакГонагалл кивнула. — Именно. Элементы, которые вы добавляете после формирования основного образа, требуют отдельного контроля. Отдельного намерения. Вы этого не учли — и результат… — она посмотрела на шкатулку, — …не соответствует замыслу. — Я понимаю. — Это распространённая ошибка при сложных трансфигурациях. Маг формирует образ, начинает превращение — и решает добавить что-то ещё. Деталь, украшение, механизм. Но магия уже направлена. Новый элемент не получает достаточно внимания, а объект… сопротивляется. Она постучала пальцем по крышке. — В вашем случае — сопротивлялась мышь. Вернее, то, что от неё осталось. Вы дали ей форму, но не дали сути. И она заполнила её тем, что было. Алекс кивнул. — Превосходно — с оговоркой, — МакГонагалл сделала пометку в пергаменте. — Основа впечатляющая. Контроль над дополнительными элементами — требует работы. Алекс вернулся на место. Джастин покосился на него. — Это было… — он замялся. — Впечатляюще. Шкатулка. Музыка. Всё. Пауза. — А то, что внутри… — Ошибка, — сказал Алекс ровно. — Добавил элемент в последний момент. Не рассчитал. — Ошибка, — повторил Джастин. Не то чтобы поверил — скорее принял объяснение, потому что другого не было. — Ладно. Ошибка. Он отвернулся к своим записям. Но Алекс заметил — Джастин больше не смотрел в сторону стола, где всё ещё стояла шкатулка. Алекс посмотрел на стол профессора. Она всё ещё стояла там — красивая, блестящая, идеальная снаружи. Но Алекс знал, что внутри. — «Не то, что ты хотел», — сказала Настя. — «Нет». — «Но урок ценный». Он не ответил. Вечер пришёл незаметно — солнце скользнуло за горы, тени удлинились, воздух в коридорах похолодел. Факелы на стенах разгорелись ярче, отбрасывая оранжевые блики на камень. Алекс сидел в кресле у окна. Книга на коленях — та же, что и вчера. Гостиная гудела голосами — облегчение после Трансфигурации, обсуждение экзаменов, споры о том, кто лучше справился. Эрни доказывал Сьюзен, что усы на табакерке — «характерная деталь, а не ошибка». Джастин рассказывал историю о сбежавшей табакерке уже в третий раз — каждый раз она становилась немного драматичнее. — Она неслась по столу! — он размахивал руками. — На трёх лапках! И пищала! — Она не пищала, — заметила Ханна. — Я была рядом. Не было никакого писка. — Была! Изнутри! — Это ты пищал. От страха. Смех. Джастин покраснел, но тоже улыбнулся. Энн сидела на подоконнике в дальнем углу. Обхватила колени руками, смотрела на что-то за окном. Может быть на червяка, ползущего между земли и корней, а может заметила кого-то покрупнее. Алекс наблюдал за ней. Она не участвовала в общем веселье. Не потому что не хотела — просто не знала как. Сидела на периферии, слушала, иногда улыбалась — но не подходила, не встревала, не пыталась стать частью. И всё же — что-то изменилось. Вчера она подошла к Ханне. Сегодня — кивнула Сьюзен на ужине. Маленькие шаги, почти незаметные. Но шаги. — «Пора», — сказала Настя. Алекс встал. Положил книгу на подлокотник. Пересёк гостиную — мимо Джастина, который теперь показывал, как табакерка — «чуть не сбила МакГонагалл с ног», что было явное преувеличение, мимо Эрни, который закатывал глаза, мимо старшекурсников, играющих в плюй-камни у камина. Энн подняла голову, когда он подошёл. В глазах — вопрос. Настороженность. Надежда? — Можем поговорить? Она кивнула. Медленно, осторожно. Они отошли в дальний угол, за высокие кресла у восточной стены. Здесь было тише. Растения в горшках тянулись к окну, создавая подобие завесы. Энн села на низкий пуфик. Алекс остался стоять — потом передумал, сел напротив. — Энн, извини. Я должен был продолжить сеансы после каникул. Молчание. Энн смотрела на свои руки — пальцы теребили край мантии, привычный нервный жест. — Прошло больше месяца, — продолжил Алекс. — Почти два. Просто я… отвлёкся. На другие вещи. Он не стал объяснять на какие. Близнецы. Волдеморт. Обливиэйт. Дамблдор. Слишком много всего — и ничего из этого она не должна знать. — Почему ты не напомнила? Энн не ответила. Продолжала смотреть на свои руки. Минута прошла. Другая. — Мне стало лучше, — сказала она наконец. Голос тихий, осторожный — будто пробовала слова на вкус, прежде чем произнести. — Правда лучше. После каникул… после всего, что ты сделал… я думала, может, уже не нужно. Может, я дальше справлюсь сама. Она замолчала. Пальцы сжали ткань сильнее. — И я хотела… — голос стал ещё тише, — …доказать. Что могу. Что я уже не… не такая, как была. Алекс слушал. Не перебивал. — Я не хотела быть обузой, — продолжила Энн. — Ты и так столько сделал. Учил меня. Помогал. Слушал, когда я… когда мне было плохо. Я не хотела, чтобы ты думал, что… что без тебя я ничего не могу. Она подняла голову. Посмотрела на него — глаза влажные, но не от слёз. От чего-то другого. От усилия говорить правду. — Не знаю, кому хотела доказать. Тебе. Себе. Может, обоим. Алекс помолчал. Обдумывая. — И как? — спросил он. — Получилось? Энн криво улыбнулась. — Частично. Днём — да. Когда уроки, когда люди вокруг, когда есть чем занять голову. Я даже говорила с Ханной вчера. И сегодня кивнула Сьюзен. Это немного, но… — Это огромный шаг. Для тебя. Она посмотрела на него. Что-то дрогнуло в лице — благодарность? Удивление? — Но когда остаюсь одна — хуже. Лежу и думаю. О лете. О доме. О… Она не договорила. Не нужно было. — О матери. Энн кивнула. Медленно, тяжело. — Она не написала ни разу с каникул. Я отправляла письма раз в неделю. Я надеялась что она хотя бы ответит, рассказывала про уроки, про Хогвартс. Ни одного письма. Молчание. — Я знаю, что дело не во мне, — она махнула рукой, будто отгоняя назойливую мысль. — Ты говорил. Я помню. И днём я могу так думать. Могу убедить себя, что это правда. — А ночью? — А ночью… — Энн посмотрела в окно, на последние отблески заката, — …ночью я думаю: а вдруг она права? Вдруг я и правда… не та, кого можно… Слова висели в воздухе. Тяжёлые, как камни. Алекс не ответил сразу. Смотрел на неё — на опущенные плечи, на руки, вцепившиеся в мантию, на профиль на фоне темнеющего неба. — Просить о помощи — не слабость, — сказал он. Она повернулась к нему. — Ты не обуза, Энн. Ты попросишь — я помогу. Это не делает тебя слабой. — Он помедлил. — Это делает тебя достаточно умной, чтобы понять, когда одной не справиться. Что-то изменилось в её глазах. Что-то мягкое, тёплое. — Сегодня вечером, — сказал Алекс. — Продолжим. — Сегодня? — Она моргнула. — Но… ты же устал. После экзаменов… — Я в порядке. — Но… — Энн. Она замолчала. — Я откладывал слишком долго, — сказал он. — Впереди лето. Три месяца. Если мы не закончим сейчас… Он не договорил. Не нужно было. Энн кивнула. Медленно, серьёзно. — Хорошо. Пустой класс. Тот же, что и раньше — заброшенный, пыльный, с партами, сдвинутыми к стенам. Лунный свет падал через высокие окна, рисуя бледные квадраты на каменном полу. Энн села на стул посередине класса. Руки сложены на коленях, спина прямая. Алекс сел напротив. — Как обычно, — сказал он. — Закрой глаза. Расслабься. Не сопротивляйся. Она кивнула. Веки опустились. Алекс поднял палочку. Сосредоточился. — Легилименс. Мир изменился. Он стоял в знакомом пространстве — тёмном, бескрайнем, усеянном светящимися точками. Воспоминания Энн. Её разум. За месяцы работы он изучил это место. Знал его топографию — где лежат травмы, где прячутся страхи, где сияют редкие моменты счастья. Умел ориентироваться, находить якоря, следовать по нитям. Но сегодня что-то было иначе. — «Смотри», — сказала Настя. Он посмотрел. Золотой узел — он сам — по-прежнему сиял в центре. Яркий, пульсирующий, притягивающий всё вокруг. Это не изменилось. Может, даже стало ярче. Но вокруг него… Новые точки. Слабые, едва заметные — как первые звёзды на вечернем небе. Их не было раньше. Алекс потянулся к ближайшей. Коснулся. …Ханна смотрит на неё удивлённо. — «Спасибо, Энн». Тепло в груди — неожиданное, незнакомое. Она сказала что-то правильное. Она существует. Другая точка. …Сьюзен кивает ей в коридоре. Просто кивок, ничего особенного. Но Энн кивает в ответ, и это чувствуется как… победа? Маленькая, глупая победа, но победа. Ещё одна. …Захария говорит — «неплохо, Каспер» после какого-то урока. Голос ровный, почти скучающий — но он заметил. Он сказал что-то хорошее. Ей. Не кому-то другому. И ещё. …Джастин улыбается ей в Большом зале. Просто улыбка — ничего особенного. Но она улыбается в ответ. И это нормально. Это… нормально. — «Новые воспоминания с положительными эмоциями», — сказала Настя. Голос задумчивый. — «Слабые. Тонкие. Но их не было». — «Она прогрессирует», — сказал Алекс. — «Сама. Без твоей помощи. Маленькие шаги». Он смотрел на эти крошечные огоньки — едва различимые рядом с золотым сиянием в центре. Как свечи рядом с солнцем. Но они были. — «Хороший знак», — сказала Настя. — «Она не полностью зависит от тебя. Есть потенциал». Алекс двинулся глубже. Глянул вниз, на утопленные воспоминания — они лежали на дне, тусклые, далёкие. Школьные унижения. Моменты, когда её игнорировали. Мелкие жестокости одноклассников. Всё, что он отправил вниз за эти месяцы. Работа была почти закончена. Но чем глубже он погружался, тем отчётливее чувствовал что-то другое. Не воспоминание. Не образ. Если бы не месяцы тренировок в окклюменции и легилименции, если бы он не привык находиться в разуме Энн, он бы даже не заметил. Это было как... искажение. Как гравитация, которая тянула всё с определённой силой к себе. Каждая мысль, каждое чувство, каждый момент — все они изгибались, проходя через это место. Окрашивались. Отравлялись. — «Убеждение», — сказала Настя. — «Похоже это оно». Алекс не мог его увидеть — не так, как видел воспоминания. Оно не имело формы, не имело границ. Оно просто существовало. Пропитывало всё вокруг, как запах, который перестаёшь замечать, потому что он везде. Он попытался приблизиться к предполагаемому центру — и почувствовал. Не увидел. Почувствовал. — «Со мной что-то не так.» Не мысль — состояние. Фон, на котором существовало всё остальное. — «Если бы я была другой — меня бы любили.» Это не было голосом. Не было словами. Это было тем, как она ощущала себя. Базовой настройкой, через которую проходил весь мир. — «Я недостаточно хороша. Я не та, с кем могут дружить. Я не заслуживаю.» Алекс отступил. Не от страха — от понимания масштаба. — «Годы», — сказала Настя. Голос тихий. — «С детства. Это... своеобразная линза. Всё, что она видит, чувствует, запоминает — проходит через нее. Ханна улыбнулась — наверное, просто вежливая. Сьюзен кивнула — ей всё равно на самом деле. Ты помог — он жалеет меня, не больше». — «Можно это убрать?» — «Это не воспоминания, которые можно просто потопить. Это часть того, как она думает. Но можно...поместить, посадить что-то рядом. Семя, которое будет расти. Мы говорили об этом». Алекс огляделся. Воспоминания о нём — яркие, тёплые, пульсирующие — висели ближе всего. Он быстро нашёл нужное. Озеро. Осень. Холодный ветер, серая вода. Он вошёл внутрь — и мир обрёл форму. Энн сидела на камне перед ним. Худая, бледная, с тенями под глазами. Плакала — тихо, почти беззвучно. Алекс — тот Алекс, из воспоминания — сидел рядом. Говорил. — «Взрослые уходят по своим причинам. Дети думают, что это из-за них. Но это не так». Воспоминание было ярким. Почти реальным. Слова — те же. Интонация — близкая. Но Алекс чувствовал то, чего не мог вмогть глазами: как эти слова проходили через искаженное восприятие. Как они достигали её — и тут же обесценивались. »Он просто добрый. Говорит то, что положено говорить. На самом деле он не знает меня. Не понимает по-настоящему.» — «Сейчас», — сказала Настя. — «Момент, когда слова не дошли». Алекс начал работать. Не менял слова — они остались прежними. Не добавлял того, чего точно не было. Но голос — его голос в воспоминании — стал другим. Не громче, не мягче. Честнее. В нём появилось то, что было на самом деле, но Энн не распознала: узнавание. Не жалость — понимание. Человек, который знает, каково это. Который говорит не потому, что положено — а потому, что знает. Мысль появилась в ткани воспоминания — не снаружи, изнутри. Как будто Энн сама об этом подумала тогда, но забыла. «Он не просто говорит. Он действительно понимает.» Алекс добавил ощущение. Лёгкое прикосновение — рука на плече. Тепло. Присутствие. Может, оно было. Может, не было. Теперь — было. «Он остался со мной. Не отвернулся». — «Достаточно», — сказала Настя. — «Не перегружай сцену». Алекс отступил. Воспоминание изменилось. Не сильно — те же слова, то же место, тот же момент. Но теперь оно работало. Не просто звучало — убеждало. — «Теперь — перейдём к другому». Он вернулся в тёмное пространство. Туда, где искажение пропитывало всё. — «Нужна альтернатива», — сказала Настя. — «Мысль, которая будет конкурировать». Алекс нашёл момент — недавний, яркий. Энн пишет письмо матери и думает о прошлом, которое так и не получило ответа. «Почему она не пишет? Что я сделала не так?» Рядом с этой мыслью он посадил другую. Осторожно, как семечко в землю. «А если дело не во мне?» Не утверждение — вопрос. Сомнение в привычной боли. «Она не писала отцу, когда он уехал. Не писала бабушке. Она просто... такая как есть. Это её способ существовать.» Мысль была слабой. Новой. Готовой раствориться. Но Алекс соединил её с изменённым воспоминанием. «Он понимает. Он говорил — дело не во мне. И он знает, каково это.» Нить протянулась. Тонкая, но прочная. Доказательство и вывод. Эмоция и логика. Алекс отступил. Искажение — естественно, всё ещё здесь. Всепроникающее, давящее. Но рядом теперь было что-то другое. Слабое, едва заметное — как первый росток, пробивающийся сквозь асфальт. Этого было недостаточно, Алекс понимал. Одно воспоминание и одна мысль против двенадцати лет травмирующего опыта. Но это начало. — «На сегодня — всё», — сказала Настя. Алекс начал выходить. Мир вернулся. Пустой класс. Лунный свет. Пыль в воздухе. Энн сидела перед ним, глаза закрыты. Дыхание ровное. Алекс опустил палочку. Откинулся на спинку стула. Усталость навалилась сразу — тяжёлая, давящая. Голова гудела. Энн открыла глаза. Медленно, будто просыпалась от глубокого сна. — Что ты видел? — Твой прогресс. — Алекс помолчал. — Ханна. Сьюзен. Захария. Маленькие моменты радости. Она опустила взгляд. Щёки порозовели. — Это глупо, наверное. Радоваться тому, что кто-то просто кивнул. — Нет. Ты строишь связи. Сама. Это важно. Что-то изменилось в её лице — удивление? Гордость? — С периферией мы почти закончили, — продолжил он. — Мелкие, старые воспоминания не будет мешать. Энн кивнула. Ждала. — Я… буду писать тебе на каникулах, — неожиданно сменил тему Алекс. — Каждую неделю. Обычной почтой — как ты и просила. — Спасибо. — Она улыбнулась — слабой, но настоящей улыбкой Они сидели в тишине. Лунный свет перемещался по полу, рисуя новые узоры. — Спасибо, — сказала Энн. Тихо, почти шёпотом. — За что? — За… — она запнулась, — …за всё. За год. За то, что сел рядом в поезде. За то, что учил. За то, что слушал. За это. — Она махнула рукой, обводя комнату. Алекс молчал. — Другие бросали меня, забывали, — продолжила она. — Всегда. Рано или поздно. Ты… все ещё со мной. Что-то шевельнулось в груди. Что-то похожее на то, что он чувствовал с родителями. На Рождество. Когда говорил — «люблю» и не врал. Не то же самое. Но похожее. — Пойдём, — сказал он, вставая. — Уже поздно. А завтра у нас Зелья, нужно выспаться получше. Энн встала. Кивнула. Они вышли из класса. Коридоры были тёмными, пустыми — только факелы горели вполсилы, отбрасывая оранжевые тени на стены. Шли молча, в разговорах не было нужды. У входа в гостиную Энн остановилась. — Алекс. Он обернулся. — Я… — она запнулась, — …я постараюсь. Летом. Продержаться. Но если… если станет совсем плохо… — Напиши сразу. Не жди. Я постараюсь приехать в гости. Она кивнула. Серьёзно, решительно. — Хорошо. Они вошли в гостиную. Тёмную, тихую — все уже спали. Энн пошла к девчачьим спальням. Остановилась на пороге. Обернулась. — Спокойной ночи, Алекс. — Спокойной ночи, Энн. Она ушла. Алекс остался стоять у камина. Угли давно погасли — только серый пепел и холод. — «Ты сделал, что мог», — сказала Настя. — «Этого недостаточно. Если честно…» — Алекс замолчал. — «Ты объясняла мне раньше про убеждения. Я думал, что понял». — «А теперь?» — «Теперь я это увидел. Изнутри. Чувствовал, как каждая её мысль проходит через это». — Он покачал головой. — «Понимать и видеть — разные вещи. Не представляю, как она вообще живёт». — «В смысле?» — «Я думал — воспоминания. Травмы. Конкретные моменты, которые можно найти и утопить». — Он покачал головой. — «А это не момент. Это… фон. Постоянный. Каждая мысль, каждое чувство — всё проходит через эту линзу. Годами. Как можно так существовать?» Настя помолчала. Когда заговорила — в голосе слышалась усмешка. — «Ты удивлён? Серьёзно?» — «Я видел сломанных людей. Много. Но они ломались от чего-то конкретного. Война, тюрьма, потеря. А у неё… у неё нет одной большой травмы. Есть тысяча маленьких. И способ думать, который превращает всё — даже хорошее — в доказательство, что с ней что-то не так». — «И тебе это кажется странным». — «Мне это кажется… невыносимым. Я бы не смог». Пауза. Долгая. — «Напомни мне», — сказала Настя, — «откуда я взялась?» Алекс не ответил. — «Ты думаешь, я появилась из счастливого детства? Из тёплых объятий и колыбельных?» — Голос стал мягче, но что-то острое проступало сквозь эту мягкость. — «Ты создал меня из того же материала. Из боли, которую не мог вынести один. Из одиночества, которое длилось годами». — «Это другое». — «Другое?» — Настя хмыкнула. — «Твоя версия просто звучала иначе. Не «со мной что-то не так» — а «мир опасен, и никому нельзя верить». Не «я не заслуживаю любви» — а «любовь — это слабость, которую используют против тебя»». Алекс молчал. — «Ты направил боль наружу», — продолжила она. — «Сделал из неё броню. Оружие. Выжил. А она направила внутрь. И тонет в ней каждый день. Уже двенадцать лет». — «Это всё равно разные вещи». — «Разные формы. Та же боль». — Пауза. — «И знаешь, что самое интересное? Она всё ещё пытается. Улыбается Ханне, хотя уверена, что той всё равно. Пишет матери, которая не отвечает. Разговаривает с Захарией, хотя каждое слово даётся ей с трудом. Это не слабость, Алекс». — «А что тогда?» — «Упрямство. Такое же, как твоё. Просто направленное в другую сторону». Молчание. Энн всё ещё сидела напротив, глаза закрыты, дыхание ровное. — «Я не смогу это убрать», — сказал Алекс наконец. — «Это убеждение. Не за несколько сеансов. Может, вообще никогда». — «Нет. Не сможешь». — Голос Насти стал спокойнее. — «Но ты посадил сомнение. «А что, если дело не во мне?» Это немного. Но это только начало». — «Начало чего?» — «Того, что однажды она посмотрит на себя — и увидит не сломанную девочку, которую нельзя любить. А просто человека. С ментальными ранами, но живого. Способного на что-то. Заслуживающего чего-то». Алекс думал об Энн. Двенадцать лет. Каждый день. С этим внутри. И всё ещё живая. — «Она сильнее, чем я думал», — сказал он. — «Да», — согласилась Настя. — «Просто сама об этом не знает». Алекс пошёл к спальням. Подземелья всегда пахли — сыростью, камнем, чем-то древним и затхлым. Но кабинет Зелий добавлял свои ноты: травы, серу, что-то горькое и едкое, въевшееся в стены за столетия. В день экзамена запах казался сильнее обычного — или Алекс просто замечал его четче именно сегодня Снейп уже был там. Стоял у доски, неподвижный, как вырезанный из чёрного камня. Мантия не шевелилась. Лицо — маска без выражения. Только глаза двигались, отслеживая каждого входящего. — Садитесь, — голос негромкий, но заполняющий всё пространство. — Молча. Студенты расселись. Тишина — абсолютная, давящая. Даже Джастин, обычно шепчущий что-то себе под нос, молчал. Снейп выждал. Десять секунд. Двадцать. Смотрел на них — медленно, оценивающе, будто взвешивал каждого и находил недостаточным. — Зелье Забывчивости, — произнёс он наконец. — Ингредиенты перед вами. Инструкции — в ваших головах. Если они там есть. Пауза. — Учебники разрешены. Кто-то облегчённо выдохнул. — Однако, — голос стал тише, опаснее, — те, кто ими воспользуется, не получат оценку выше — «Удовлетворительно». Выбор за вами. Половина класса замерла в нерешительности. Руки тянулись к учебникам — и отдёргивались. — У вас два часа. Начинайте. Алекс начал работать. Нож с нужным наклоном и силой скользил по валериане — тонкие ломтики, одинаковой толщины, Термис — мягкий зелёный свет. Переходная температура. Чуть прибавить огонь. Рядом Джастин листал учебник — быстро, судорожно. Руки дрожали, но он работал. Нашёл нужную страницу, выдохнул, начал резать. Ханна взяла учебник сразу, без колебаний. Алекс продолжал работать. Три помешивания по часовой. Пауза. Два против часовой. Снейп прохаживался между рядами. Мантия шелестела о каменный пол. Остановился у Ханны. Посмотрел в котёл. Молча пошёл дальше. У Джастина — задержался на секунду дольше. — Когда вы закончите это… зелье, — тихо сказал он, — и осмелитесь сдать его на проверку… будьте уверены, что я с удовольствием выставлю вам за него «Тролль». На большее не рассчитывайте. Если же вы хотите оценку выше, рекомендую начать заново. Джастин втянул голову в плечи. Снейп двигался дальше. Остановился у Эрни — тот тоже держал учебник открытым. — Макмиллан. Девять поколений волшебников — и вы всё ещё не можете запомнить базовое зелье? Эрни покраснел. — Я просто… освежал память… сэр. — Освежали память. — Снейп чуть наклонил голову. — Разумеется. Он пошёл дальше. Алекс добавил последний ингредиент, помешал. Зелье засияло нужным цветом. Снейп остановился рядом. Алекс не поднял головы. Продолжал смотреть на зелье, но краем глаза смотрел за профессором. Секунда. Две. Пять. Снейп смотрел. Молча. Потом — короткий кивок. Едва заметный. И пошёл дальше. Алекс выдохнул. — «Похоже у тебя будет — «Превосходно»», — сказала Настя. — «Не просто же так я пол года к нему на дополнительные ходил». Два часа закончились. — Флаконы на стол, — голос Снейпа. — Подпишите их и уходите. Студенты засуетились. Звон стекла, шорох сумок, шарканье ног. Алекс подписал свой флакон. Поставил на стол профессора. Повернулся к выходу. — Хлой. Он остановился. — Останьтесь. Остальные выходили — быстро, не оглядываясь. Никто не хотел задерживаться в подземельях дольше необходимого. Дверь закрылась. Снейп стоял у своего стола. Перебирал флаконы — не глядя, на ощупь, будто проверяя консистенцию через стекло. — Подойдите. Алекс подошёл. Снейп достал что-то из ящика стола. Конверт — плотный, кремовый, с восковой печатью. Положил перед собой. Не отдал. — Вы просили о рекомендации, — сказал он. Голос ровный, без выражения. — Для соревнований во Франции. — Да, сэр. Снейп смотрел на него. Долго, изучающе. Пальцы лежали на конверте — придерживали, не отпускали. — Я не даю рекомендаций, — сказал он наконец. — Как правило. Студенты редко их заслуживают. Большинство переоценивают свои способности. Считают, что пара-тройка лет посредственной работы даёт им право на… привилегии. Пауза. Алекс молчал. Ждал. — Вы читали Джиггера? Главы о сродстве ингредиентов и температурных режимах. — Да, сэр. — И? — Принципы применимы шире, чем описано в обязательных школьных учебниках. Взаимодействие лунных и земных компонентов следует тем же законам, что и… — Достаточно. — Снейп чуть приподнял бровь. — Вижу, что читали. Не просто листали. Он всё ещё держал конверт. Не отдавал. — Соревнования во Франции — не детская забава, — продолжил он. — Там будут студенты старше вас. Опытнее. С лучшим образованием. Вы понимаете, что можете проиграть? — Да, сэр. — И всё равно хотите участвовать? — Да. Снейп смотрел на него ещё несколько секунд. Потом — медленно, почти неохотно — подтолкнул конверт через стол. — У вас есть потенциал, Хлой. Не талант — потенциал. Талант — это то, с чем рождаются. Потенциал — то, что развивают. — Пауза. — Не разочаруйте меня. Алекс взял конверт. — Спасибо, сэр. Снейп уже отвернулся. Перебирал флаконы, проверял цвет, делал пометки в пергаменте. — Идите, — бросил он, не оборачиваясь. — У вас, полагаю, есть дела важнее, чем стоять в моём кабинете. Алекс вышел. Коридор подземелий был пуст и холоден. Факелы горели вполсилы, отбрасывая оранжевые тени на сырые стены. Он посмотрел на конверт в руках. Плотный, тяжёлый. Печать — змея, обвивающая кубок. — «Рекомендация от Снейпа», — прокомментировала Настя. — «Родители будут рады». Он спрятал конверт во внутренний карман мантии. Пошёл наверх, к остальным. У лестницы его ждал Драко. Крэбб и Гойл маячили чуть позади — как всегда, два молчаливых валуна. — Я хотел тебя сразу после зелий перехватить, но ты задержался. — Драко скрестил руки на груди. — Снейп что-то хотел? Алекс показал конверт. — Для соревнований во Франции. — А ты ещё сомневался. — Он улыбнулся — устало, но искренне. — Чтобы ты знал, Снейп такие рекомендации не каждому четверокурснику даёт. Вообще почти никому не даёт. — Я польщён. — Ещё бы. — Драко хлопнул его по плечу. — Поздравляю. Серьёзно. Он выглядел измотанным — тени под глазами, напряжённые плечи. Но держался прямо, как всегда. — Как у тебя экзамены проходят? — спросил Алекс. Драко махнул рукой. — Нормально. — Он чуть понизил голос, хотя коридор был пуст. — Отец позаботился. У него почти на каждого преподавателя свои... выходы. Что бы я ни написал — будет минимум — «Выше ожидаемого». — Усмешка. — Не то чтобы мне это нужно, я и сам неплохо справляюсь. Но подстраховка не помешает. — А эти двое? — Алекс кивнул на Крэбба и Гойла. Драко обернулся на них. Крэбб ковырял что-то в ухе. Гойл разглядывал потолок с выражением глубокой задумчивости. — Эти двое, — Драко вздохнул, — тупицы, каких ещё поискать. Но — «Удовлетворительно» у них будет. — Он хмыкнул. — Хотя после сегодняшнего я не уверен, что они заслуживают даже этого. — Что случилось? — Чары. — Драко скривился, но в глазах мелькнуло веселье. — Флитвик дал нам ананас. Нужно было по очереди заставить его танцевать в воздухе. Простейшее задание. — И? — И Гойл перепутал движение или формулу. Ананас взорвался. — Драко развёл руками. — Прямо Флитвику в лицо. Весь класс в ананасовой мякоти. Профессор чихал следующие несколько минут. А Крэбб... — он покачал головой, — Крэбб попытался помочь. Наложил что-то вроде Эванеско. На парту. — На парту? — На парту. И она исчезла. Вместе со всеми ананасами, свитками и чернильницами, которые на ней лежали. — Драко прикрыл глаза. — Флитвик выглядел жалко. Просто — пуф — и нету. — Эванеско? Крэбб? И настолько мощное? — Алекс удивился. — Впечатляет. — В том-то и дело, что не Эванеско. — Драко поморщился. — Что-то похожее. Он сам не знает, что сотворил. Типичный Крэбб — когда надо, даже Люмос не может зажечь. Сидит, пыхтит, потеет. А когда не надо — у него парты исчезают. Целиком. С концами. Алекс посмотрел на Крэбба. Тот стоял у стены с выражением полной безмятежности. Будто и не он полчаса назад уничтожил школьное имущество. — Хорошо, что он заклинание не на Флитвика наложил. Драко фыркнул. Потом представил. И рассмеялся — коротко, но искренне. — Мерлин. Флитвик исчезает прямо посреди экзамена. — Он покачал головой. — Хотя, может, никто бы и не заметил. Он и так маленький. — Заметили бы. По тишине. — Точно. Он же не затыкается ни на секунду. — Драко вытер глаза. — Ладно. Это было бы уже слишком даже для Крэбба. — Мы, кстати, вчера Трансфигурацию сдавали. Делали из крыс табакерки. — Скучно. — Не совсем. — Алекс чуть улыбнулся. — Ты знаешь Джастина Финч-Флетчли? Его шкатулка получилась... с характером. — В смысле? — В смысле — у неё выросли три ноги. И она убежала. Драко моргнул. — Убежала? — Ускакала. — Алекс слегка улыбнулся.— И если бы не МакГонагалл, которая поймала её на краю стола, Джастин бы бегал за ней по всему классу. Драко покачал головой, ухмыляясь. — Интересно, но до уровня взорвавшегося ананаса всё-таки не дотягивает. — Спорный вопрос. Они ещё немного поговорили, затем Драко пожелал напоследок удачи на остальных экзаменах, попрощался и, развернулись, махнул Крэббу и Гойлу. Те отлипли от стены и потянулись за ним. Алекс смотрел им вслед. — «Выходы почти на каждого преподавателя… », — протянула Настя. — «Интересно, насколько глубоко Люциус запустил свои руки». — «Чистокровный, древний род. У Малфоев везде свои связи». — «Да», — согласилась она. — «Но всё же. Хогвартс — вотчина Дамблдора. А он даже сюда дотянулся». Алекс на мгновение задумался. — «Попечительский совет. Люциус же там не просто член — он один из тех, кто может влиять на его решения. Бюджеты, назначения...» — «И преподаватели это знают». Алекс кивнул про себя. Не взятки. Просто понимание. Кто может повлиять на твою карьеру — с тем лучше не ссориться. — «А ведь Малфои — не единственные», — добавила Настя. — «Нотты, Паркинсоны, Гринграссы... У каждой старой семьи свои сферы. Поколениями строили их, укрепляли». — «Паутина». — «Именно. И мы пока видим только краешек». После обеда Энн уже ждала его в пустом классе. Сидела на краю стула, руки сложены на коленях. — Готова? Она кивнула. Закрыла глаза. Алекс поднял палочку. — Легилименс. Знакомое пространство. Тёмное, бескрайнее, усеянное светящимися точками. Периферия была почти чистой — месяцы работы. Но оставалось ещё с десяток тусклых огоньков. Алекс начал с них. Методично, привычно. Находил связи, обрывал, топил. Одно за другим. Воспоминания уходили вниз — послушно, без сопротивления. Когда Алекс закончил с последним, он остановился. Три воспоминания. Самые яркие. Самые болезненные. Они висели в центре — три пульсирующие звезды. — «Сколько времени прошло?» — спросил он. — «Больше трех часов», — ответила Настя. — «Периферии было много. Больше, чем ты думал. Пора заканчивать на сегодня ». Алекс посмотрел на три оставшиеся точки. Яркие, болезненные. Он помедлил. Взвесил. — «Закончим сегодня». — «Лучше отложить на следующий раз». — не согласилась Настя. — «Не нужно перенапрягаться, она до завтра никуда не исчезнет». Он все равно продолжил. Первое. Ванная комната. Тесная, с облупившейся плиткой и ржавыми разводами под краном. Запах сырости и чего-то химического — хлорка, может быть. Энн — восемь лет. Стоит перед зеркалом на цыпочках, вытянув шею, чтобы видеть своё лицо. На щеке — царапина. Длинная, от виска до подбородка. Кровь уже подсохла, стянула кожу. «Мальчик во дворе, с палкой. Он сказал что я ведьма. Сказал — его мама говорит держаться подальше. А потом ударил.» Дверь открывается. Мать. Энн оборачивается — с надеждой, с ожиданием. Мама увидит. Мама пожалеет. Мама обнимет. Мать смотрит на царапину. Лицо — усталое, пустое. — Опять? Не — «что случилось». Не — «кто тебя обидел». Просто — «опять». — Он сказал, что я... — начинает Энн. — Я знаю, что он сказал. — Мать достаёт из шкафчика вату, перекись. — Весь двор знает. Ты опять что-то сделала, да? — Я не... — Энн. — Голос ровный, мёртвый. — Просто... постарайся не выделяться. Это так сложно? «Не выделяться. Быть нормальной. Как все.» Мать обрабатывает рану. Движения механические, без нежности. Как будто чинит сломанную вещь. Энн не плачет. Уже научилась. «Я неправильная. Даже мама так думает.» Алекс работал. Связи здесь были глубокие — вросшие в саму основу. Это воспоминание было связано с десятками других, с положительными эмоциями, с нейтральными. Каждый раз, когда Энн чувствовала себя неправильной, ненужной, лишней — эхо шло в том числе и отсюда. Он обрывал нити. Одну за другой. Терпеливо, настойчиво. Воспоминание сопротивлялось. Цеплялось. Алекс старался сильнее. И оно ушло. Второе. Класс. Урок рисования. Солнце бьёт в окна, запах гуаши и мелков. Энн — девять лет. Рисует. На листе — дом, дерево, солнце. И девочка. Одна, посреди пустого двора. Учительница ходит между партами. Смотрит работы, кивает, хвалит. Останавливается у Энн. Молчит. — Это... интересно, — говорит наконец. Голос странный, напряжённый. — А почему девочка одна? Энн поднимает голову. Улыбается — открыто, доверчиво. — Она ждёт друга. Он скоро придёт. Учительница смотрит на неё. Долго, изучающе. Потом — через плечо, на других детей. Те шепчутся, хихикают. — Может, нарисуешь что-нибудь другое? — Голос мягкий, но в нём — что-то ещё. Брезгливость? Страх? — Что-нибудь... весёлое? — «Я — неправильная. Мои мысли — неправильные.» А потом началась перемена. Энн выходит в коридор. Её рисунок — на полу. Разорванный, затоптанный. Обрывки под ногами других детей. Мальчик — тот самый, о ком она думала в прошлом воспоминании, стоит рядом. Ухмыляется. — Чокнутая рисует свои чокнутые картинки. Смех. Много смеха. Со всех сторон. Лёгкие пинки, толчки. Не сильные, а, скорее, обидные. Учительница — в конце коридора. Видит. Отворачивается. «Никто не поможет. Никому я не нужна». Боль, обида, стыд поднимаются внутри Энн. Стёкла в окнах начинают дрожать. Тонко, на грани слышимости. Дети замолкают. Отступают. Кто-то кричит. Стекло лопается — одно, в конце коридора. Осколки сыплются на пол. Тишина. Мёртвая, давящая. Все смотрят на Энн. Учительница смотрит на Энн. «Монстр. Они думают что я монстр». Алекс почувствовал это — волну стыда, такую сильную, что она почти сбила его с ног. Стыд ребёнка, который не понимает, что с ним не так. Который хочет одного — быть нормальным, быть принятым — и раз за разом получает доказательства, что это невозможно. Он работал. Обрывал связи — грубее, чем хотел бы. Времени не было на деликатность. Голова уже сильно болела. Тупая пульсация. Воспоминание ушло. Провалилось в темноту. Третье. Самое тяжёлое. Кухня. Маленькая, тесная, с жёлтыми обоями в цветочек. Пятно на потолке — от протечки, давней, забытой. Запах — подгоревший тост и что-то кислое, несвежее. Энн — семь лет, может восемь. Сидит за столом, болтает ногами, которые не достают до пола. Перед ней тарелка с овсянкой — остывшей, с коркой на поверхности. Она не ест. Она слушает. Голоса из коридора. Мужской — низкий, раздражённый, с той усталостью, которая давно превратилась в злость: — ...больше не могу. Ты понимаешь? Не могу. Женский — тихий, надломленный: — Но она же... — Она — твоя проблема. Я не подписывался на это. На... странности. На то, что вещи летают, когда она плачет. На соседей, которые смотрят. Я не подписывался. Алекс чувствовал то, что чувствовала Энн. Холод в животе — физический, реальный. Непонимание, которое было хуже понимания. И первый, настоящий страх. Что сейчас случится что-то непоправимое. Дверь хлопнула. Шаги — тяжёлые, решительные — по коридору к выходу. Энн соскочила со стула. Побежала — ноги маленькие, неуклюжие, тапочки шлёпают по линолеуму. Успела увидеть его спину в дверном проёме. Куртка — коричневая, потёртая на локтях. — Папа? Он не обернулся. Дверь закрылась. И тишина. Алекс ощущал её — густую, давящую. Тишина, в которой мать плакала где-то в ванной, закрыв воду. Тишина, в которой маленькая девочка стояла в коридоре и смотрела на закрытую дверь. Почему он не вернулся? Почему не обернулся? Почему я не была достаточно хорошей? Вопросы пульсировали в воспоминании — не слова, а чистая эмоция. Вина. Стыд. Уверенность — железная, непоколебимая — что это она виновата. Что если бы была нормальной — он бы остался. Алекс смотрел на это воспоминание. Яркое, пульсирующее болью. Корень всего. Источник. Оборвал первую связь. Вторую. Третью. Воспоминание дрожало, но не двигалось. Он продолжил. Ещё одна связь. Ещё. Голова раскалывалась — острая боль за глазами, в висках. Руки — те, что существовали здесь, в этом пространстве — дрожали. — «Осторожнее», — предупредила Настя. — «Ты на пределе». Ещё одна связь оборвалась. И, повинуюсь его воле, воспоминание поплыло вниз. Медленно, неохотно, будто цепляясь за что-то. Он толкнул. Последним усилием — всем, что осталось. Оно ушло. Мир вернулся — резко, болезненно. Как удар. Пустой класс. Темнота за окном — когда успело стемнеть? Луна висела высоко, заливая комнату холодным серебром. Пыль в лунных лучах казалась застывшей, неподвижной. Он сидел на стуле — не помнил, как оказался в этой позе. Спина согнута, локти на коленях, голова опущена. Палочка лежала на полу. Тело — чужое, тяжёлое. Каждая мышца болела, будто он весь день таскал камни. Голова раскалывалась. Не тупая боль — острая, пульсирующая, с каждым ударом сердца. Во рту — привкус меди. Руки дрожали. Он попытался сжать кулак — пальцы не слушались. Через силу поднял палочку. — «Четыре с половиной часа», — сказала Настя. Голос далёкий, усталый. — «Без перерыва. Ты идиот». Он не стал спорить. Поднял голову — медленно, осторожно. Комната качнулась, но устояла. Энн сидела напротив. Неподвижно, глаза закрыты. Лицо — бледное в лунном свете, но спокойное. Никаких слёз. Никакой боли. Потом она открыла глаза. Медленно, будто просыпаясь от очень долгого сна. Несколько секунд просто смотрела перед собой. Моргнула. Подняла руку, посмотрела на свои пальцы — будто видела их впервые. — Странно, — сказала она. Голос тихий, растерянный. — Я всё помню. Но теперь как будто… — она замолчала, подбирая слово. Не нашла. — …не знаю. Она провела ладонью по груди. Медленно, будто проверяя, на месте ли что-то. — Раньше здесь было… — пальцы сжались на ткани мантии. — Тяжело. Всегда. Я просыпалась — и сразу чувствовала боль. Ещё до того, как что-то вспоминала. Она замолчала. Смотрела на свою руку, на сжатую ткань. — А сейчас… — голос дрогнул. Она сглотнула. — Пусто? Но не плохо. Просто… пусто. Алекс слушал. Не перебивал. Энн опустила руку. Посмотрела в окно — на луну, на далёкие башни. — Папа, — сказала она вдруг. Тихо, почти шёпотом. — Я помню, как он уходил. Помню дверь. Помню, что бежала за ним. Пауза. Длинная. — Раньше, когда я это вспоминала… — она не договорила. Плечи дрогнули — коротко, едва заметно. — Было очень плохо, до слез. А сейчас — просто картинка. Как будто кино смотрю. Про кого-то другого. Она повернулась к нему. Глаза влажные, но она не плакала. Смотрела — растерянно, почти испуганно. — Это же… нормально? Что я не чувствую? Алекс помедлил. — Ты чувствуешь. Просто по-другому. Энн кивнула. Не уверенно — скорее, принимая его слова на веру. Молчание. Она теребила край мантии — привычный жест, но медленнее, чем раньше. Без обычной нервозности. — Алекс, — сказала она. Не поднимая глаз. — Я… — запнулась. Начала снова: — Ты… — опять замолчала. Он ждал. — В поезде, — сказала она наконец. Голос тихий, неуверенный. — Когда ты сел рядом. Я думала — случайно. Или тебе просто некуда было. А потом… Она подняла голову. Посмотрела на него — быстро, испуганно, будто боялась, что он отвернётся. — Потом ты продолжал. Садиться рядом. Разговаривать. Учить меня. — Пальцы сжали ткань сильнее. — Я не понимала. Думала — что-то не так. Что ты ошибся. Что скоро поймёшь, какая я… — она не договорила. Алекс смотрел на неё. На худые плечи, на пальцы, вцепившиеся в мантию, на лицо — бледное, напряжённое. Что-то шевельнулось в груди. Не жалость — он давно разучился жалеть. Что-то другое. Похожее на то, что он чувствовал на Рождество, когда обнимал мать. — Но ты не уходил, — продолжила Энн. Тише. — Все уходили. Рано или поздно. А ты… Голос сорвался. Она отвернулась. Быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Прости, — сказала она. — Я не хотела… Это глупо. — Нет. Она замерла. — Не глупо, — сказал Алекс. Голос ровный, но мягче, чем обычно. — Ты не глупая, Энн. Она медленно повернулась к нему. В глазах — что-то, чего он раньше не видел. Не обожание. Не страх. Что-то другое. Энн встала первой. Подошла к нему — шаги неуверенные, осторожные. — Ты еле сидишь, — сказала она. — Руки трясутся. Он посмотрел на свои руки. Действительно тряслись — мелко, непрерывно. — Пойдём, — сказала она. — Обопрись. Я помогу дойти. Он хотел отказаться. Сказать, что справится сам. Но ноги не держали. И голова кружилась. И комната всё ещё покачивалась. Он взял её руку. Она помогла ему встать. Подставила плечо — худенькое, но твёрдое. — Я выдержу, — сказала она. Просто, без надрыва. Они вышли из класса. Коридоры — тёмные, пустые, залитые лунным светом. Факелы горели вполсилы, отбрасывая длинные тени. Шли медленно. Шаг за шагом. У окна Энн остановилась. Посмотрела наружу — на озеро, серебряное под луной. — Красиво, — сказала она. Тихо, почти про себя. Алекс посмотрел. Озеро блестело. Горы темнели на фоне звёздного неба. Где-то далеко ухала сова. — Да, — сказал он. — Красиво. Они стояли так минуту. Может, дольше. Два силуэта у окна — в серебряном свете, в тишине. Потом пошли дальше. У входа в гостиную Энн остановилась. Отпустила его руку — осторожно, будто боялась, что он упадёт. Посмотрела на него. Открыла рот — хотела что-то сказать. Закрыла. Не нашла слов. Вместо этого просто кивнула. Коротко, серьёзно. Алекс кивнул в ответ. Они вошли в гостиную. Тёмную, тихую — все уже спали. Энн пошла к девчачьим спальням. Остановилась на пороге. Обернулась. — Спокойной ночи, Алекс. — Спокойной ночи, Энн.