Часть 30

Хаффлпафцам в четверг предстояло сдать два экзамена. История магии была такой же, как и в начале года — Биннс, его монотонный голос, напоминающий правила экзамена, студенты, уже засыпающие что-то в пергамент. Алекс писал без напряжения: что помнил — писал, что не помнил — пропускал. Перо скользило по бумаге легко, почти само — бесконечные чернила ложились ровно, буквы получались чёткими. Рядом Эрни отчаянно вспоминал гоблинские восстания. — Третье — 1612-й, — бормотал он. — Или 1621-й? Проклятье, я совсем не помню. Алекс закончил раньше большинства. Перечитал написанное — сухо, но достаточно. Кое-где зияли пробелы: даты договоров, имена второстепенных министров, несколько государственных деятелей. Ерунда, которую он не счёл нужным запоминать. Биннс смотрел в окно своим обычным отсутствующим взглядом. Алекс осторожно положил учебник на колени под партой. Открыл на нужной странице. Неторопливо, спокойно дописал недостающее. Биннс не заметил. Он продолжал глядеть в окно, возможно вспоминая о прошлом. Астрономия ночью далась хуже. Башня, холодный ветер, карты неба. Звёзды рассыпались по черноте — яркие, далёкие, бесконечные. Профессор Синистра указывала на созвездия, называла звёзды, положение которых они должны зарисовать. Алекс смотрел вверх и думал о другом. Астрономия была важна — он это понимал. Фазы луны влияли на сбор трав и варку зелий. Положение планет учитывалось в сложных ритуалах. Даже расположение некоторых магических мест привязывалось к движению звёзд. Но запоминать всё это? Свежие звёздные карты всегда будут под рукой. В — «Ежедневном пророке» каждый день печатают астрономический столбец — фазы луны, положение планет, благоприятные и неблагоприятные дни. Если когда-нибудь понадобится знать, где сейчас Сатурн — он просто посмотрит. Зачем забивать голову тем, что можно найти за минуту? У него было что еще почитать и поучить. Вещи, которые нельзя найти ни в газете, ни в обычной библиотеке. Поэтому он почти не готовился. И теперь сидел над картой неба, путая Денеб с Альтаиром и пытаясь вспомнить, в каком созвездии находится Ригель. Профессор Синистра ходила между учениками, проверяя работы. Алекс выждал момент, когда она склонилась над картой рейвенкловца у дальнего края башни. Вытащил конспект из сумки. Сверился. Дописал несколько названий созвездий и звезд. Убрал. Синистра выпрямилась. Повернулась — но не к нему, а в другую сторону, где Джастин держал поднятую руку, видимо что-то собираясь спросить. Алекс выдохнул. Убрал конспект обратно в сумку — спокойно, не торопясь. — «Повезло», — сказала Настя. — «Повезло», — согласился он. Он вернулся к карте. Дописал последнее созвездие — уже из памяти, не из конспекта. Может, стоило уделить астрономии больше времени. Может, в следующем году он так и сделает. А может, и нет. Пятница, день последних экзаменов, началась с полётов на метле. Квиддичное поле залито солнцем. Трава ещё влажная от росы, воздух пахнет летом. Ряд школьных мётел лежал на земле — старых, потрёпанных, с торчащими прутьями. Алекс смотрел на них без энтузиазма. — Командуем — вверх! — голос мадам Хуч разнёсся над полем. Метла прыгнула в руку. Холодное дерево, неудобная хватка. Древко чуть вибрировало — нервно, неровно, будто метла сама не хотела лететь. Полёты — это прекрасно. Алекс понимал, почему люди любят квиддич, почему мечтают о собственных мётлах, почему часами обсуждают модели и характеристики. Ветер в лицо, земля далеко внизу, ощущение свободы, которое не даёт ничто другое. Это действительно прекрасно. Когда ты летишь с комфортом. А когда единственное, что держит тебя в воздухе — древняя школьная метла, которая помнит ещё студентов прошлого века, — возникают вопросы. Много вопросов. Например: почему древко такое тонкое и неудобное? Почему прутья торчат в разные стороны? И главное — почему эта штука на поворотах так подозрительно поскрипывает? Взлёт прошёл нормально. Земля ушла вниз, воздух стал прохладнее, горизонт раздвинулся до самых гор. На секунду — только на секунду — Алекс почувствовал это: лёгкость, невесомость, мир, раскинувшийся под ногами как живая карта. Потом начались манёвры. Школьная метла слушалась с задержкой — небольшой, в доли секунды, но ощутимой. Он наклонялся вправо — она начинала поворот чуть позже, чем нужно. Тормозил — она проносила его вперёд ещё на метр-полтора, прежде чем замедлиться. Каждое движение требовало поправки, каждая поправка — ещё одной. Это как вести разговор с человеком, который отвечает невпопад. Вроде слышит, вроде реагирует — но всё время мимо. Алекс стиснул зубы. Выполнил поворот. Потом второй. Едва разминулся с шестом главного кольца — метла дёрнулась в последний момент, будто сама испугалась столкновения. — Шире дугу, Хлой! — крикнула Хуч снизу. Он кивнул. Сделал шире. Метла заскрипела — недовольно, жалобно, будто он требовал от неё невозможного. Ветер бил в лицо, холодил мокрую от пота спину. Внизу зелёное поле казалось далёким и твёрдым — очень, очень твёрдым. Алекс старался не думать о том, что случится, если метла решит окончательно взбунтоваться. К концу экзамена он приземлился — неуклюже, но на ноги. Руки ныли от напряжения, мантия прилипла к спине. Напряжение уступило место легкой усталости. Все упражнения выполнил. Не красиво, не изящно — но выполнил. Жив. Цел. Мадам Хуч поставила галочку в списке. — Приемлемо. Алекс вернул метлу в общий ряд. С удовольствием. Травология после обеда стала облегчением. Теплицы, запах земли и зелени, яркий, но мягкий свет сквозь стеклянные стены. После утреннего хаоса — почти медитация. Практика прошла гладко. Дьявольские силки, которые нужно было усмирить, съёжились от его Люмоса сразу — отползли в угол, спрятались от света. Определение лечебных трав — девять из десяти. — Хорошая работа, мистер Хлой, — Спраут кивнула одобрительно. Теория оказалась сложнее. Не провал — но и не блеск. Он перепутал сроки созревания аконита, неточно описал условия произрастания бадьяна. Мелочи, которые вылетели из головы в нужный момент. Спраут просмотрела его ответы. Чуть нахмурилась — но тут же разгладила лоб. — Ничего страшного, — сказала она мягко. — Практика у вас прекрасная. А теория… — она улыбнулась, — …теория приходит с опытом. Экзамены закончились. Студенты высыпали из теплиц на залитый солнцем двор. Кто-то смеялся, кто-то обнимался, кто-то уже строил планы на вечер. Воздух пах травой и летом. — Требетерик, — говорил Джастин Эрни, пока они шли к замку. — Это возле Бристольского залива. Бабушка там живёт, у самого пляжа. — Звучит неплохо. — Было бы неплохо. — Джастин поморщился. — Если бы она не думала, что я учусь в обычной школе-интернате. В Шотландии. Где нас учат латыни и хорошим манерам. Эрни фыркнул. — И что, всё лето будешь притворяться? — А что мне остаётся? — Джастин развёл руками. — Показать ей Люмос? — «Смотри, бабуля, я волшебник!» Она решит, что я спятил. Или что это фокус. Или — что хуже — поверит и получит сердечный приступ. А потом мне придёт предупреждение от министерства, ага. — Может, стоит рассказать? — предположил Эрни. — Всё-таки семья. — Я думал об этом. — Джастин замолчал, глядя себе под ноги. — Много думал. Но даже если расскажу — что дальше? Показать ничего не смогу, а без доказательств… — он пожал плечами. — Просто мальчик, который рассказывает странные сказки. — Паршиво. — Ага. — Джастин вздохнул. — Так что буду врать. Про латынь, про строгих учителей, про друзей-аристократов. — Он покосился на Эрни. — Ты, кстати, сойдёшь за аристократа. Девять поколений волшебников — это ведь почти как дворянство? — Почти, — согласился Эрни с притворной важностью. — Можешь использовать моё имя. Скажи бабушке, что мы вместе играем в крикет. — Ты хоть знаешь, что такое крикет? — Что-то маггловское и жутко скучное. Они рассмеялись — легко, беззаботно. Как смеются люди, у которых впереди каникулы. Ужин в Большом зале был шумным — облегчение после экзаменов, предвкушение лета. Голоса, смех, звон посуды. Потом Дамблдор встал. Стукнул вилкой по бокалу, раздался звонкий звук. Зал притих. Взгляды повернулись к нему. — Срочные дела, — голос Дамблдора был спокойным, будничным, — требуют моего присутствия в Министерстве. Я вернусь завтра. Профессор МакГонагалл остаётся за меня, если вам будет что-то необходимо, можете смело обращаться к ней. Он улыбнулся — добрая, рассеянная улыбка старика. Вышел из зала. Алекс смотрел на учительский стол. Квиррелл. Лицо изменилось — едва заметно, на долю секунды. Напряжение ушло. Плечи чуть опустились. Пальцы, сжимавшие кубок, разжались. Облегчение. Он почувствовал облегчение. Снейп сидел неподвижно. Челюсть сжата, глаза прищурены, взгляд направлен на Квиррелла. За гриффиндорским столом Поттер переглянулся с друзьями и они начали шептаться. — «Сегодня ночью», — предположила Настя. — «Скорее всего. Дамблдор уезжает. Снейп не сможет следить всю ночь. Квиррелл понимает — это его шанс». Алекс посмотрел на зал. На студентов, которые ели, разговаривали, смеялись. Они даже представить себе не могли, что произойдёт этой ночью. Гостиная Хаффлпаффа вечером была полна голосов. — Наконец-то! — кто-то кричал. — Свобода! — Что будете делать летом? — Спать. Неделю. Может, две. Смех. Споры. Планы. Алекс сидел в кресле у камина, книга на коленях была раскрыта на случайной странице. Он просто ждал, наблюдая, как один за другим студенты уходят в спальни. Эрни ушёл первым, ещё до десяти, зевая так широко, что едва не вывихнул челюсть. Джастин продержался до одиннадцати, потом сдался и поплёлся наверх, бормоча что-то про — «ещё пять минут, только пять минут». Ханна и Сьюзен ушли вместе, о чём-то шепчась и хихикая. Энн задержалась дольше остальных — сидела рядом с ним, читая книгу, и изредка поглядывая в его сторону. Но в конце концов и она встала, пожелала ему спокойной ночи и ушла в спальню . Последними ушли двое семикурсников — парень и девушка, которые весь вечер сидели в углу, обложившись свитками и пустыми кружками из-под чая. Алекс слышал обрывки их разговора: что-то про ЖАБА по Трансфигурации, про несправедливость экзаменаторов, про то, что — «если мама узнает — она меня убьёт, а потом воскресит и убьёт ещё раз». Теперь — никого. Алекс подождал ещё полчаса, на всякий случай, он не хотел нарваться на Квиррелла, выходящего из кабинета. Тишина. Только потрескивание углей и далёкий скрип где-то в глубине замка. Час ночи. Пора. Он встал, палочка привычно легла в руку. Короткий взмах, почти незаметное движение запястья. — Силенсио. Силенсио. Заклинание мягко обволокло ботинки, приглушая любой звук. Алекс сделал пробный шаг, другой — тишина. Только едва слышный шорох мантии, но и тот можно контролировать, если двигаться достаточно плавно. Бочка-вход отозвалась на знакомый ритм — два удара, пауза, три удара, пауза, два удара. Крышка отъехала бесшумно, выпуская его в темноту коридора. Подземелья Хаффлпаффа ночью выглядели иначе, чем днём. Факелы горели вполсилы — тусклые огоньки в железных держателях, едва разгоняющие тьму. Тени лежали густо, и знакомые повороты казались чужими, незнакомыми. Алекс двинулся вперёд, держась у стены. Шаг за шагом, не торопясь, но и не медля. Коридоры возле гостиной Хаффлпаффа он запомнил наизусть. За первым поворотом — лестница наверх, узкая, с истёртыми ступенями. За ней — длинный переход мимо кухонь, откуда даже ночью доносились какие-то звуки: позвякивание посуды, тихое бормотание, шорох. Домовики никогда не спали, или спали по очереди, или вообще не нуждались во сне — Алекс так и не разобрался. Он прошёл мимо, не задерживаясь. Ещё одна лестница, ещё один коридор. Портрет с храпящим рыцарем, потом ниша со статуей какого-то древнего волшебника — бородатого, с посохом, с выражением вечной мудрости на каменном лице. Второй этаж. Восточное крыло. Здесь было тише и темнее, чем внизу. Факелы горели через один, и лунный свет из высоких окон лежал на полу косыми полосами — бледный, холодный, неживой. Алекс свернул за угол — и замер. Филч. В десяти шагах от него, может, в двенадцати. Стоял спиной, ссутулившись, и смотрел куда-то вперёд, в темноту коридора. Фонарь в опущенной руке бросал желтоватый круг света на каменный пол. Миссис Норрис сидела рядом, у самых его ног — уши торчком, хвост обёрнут вокруг лап. Алекс не дышал. Сердце ударило — раз, два, три. Громко, оглушительно громко, хотя он знал, что это только кажется, что никто не слышит стук чужого сердца за десять шагов. Секунда. Две. Три. Филч не оборачивался. Стоял неподвижно, будто прислушивался к чему-то — или ждал чего-то. Бормотал себе под нос, слишком тихо, чтобы разобрать слова. Миссис Норрис повела ушами. Медленно, лениво, будто почуяла что-то на границе восприятия — но не поняла, что именно. Не обернулась. Алекс отступил. Один шаг назад — плавно, осторожно, перенося вес с носка на пятку. Ещё шаг. За угол. Он прижался к стене. Сердце колотилось — не от страха, от адреналина. Знакомое чувство, почти забытое за этот год мирной школьной жизни. — «Жди», — сказала Настя. Голос ровный, спокойный. — «Он просто патрулирует. Рано или поздно пойдёт дальше». Алекс ждал. Минуты тянулись бесконечно. Он считал удары сердца — сто, сто пятьдесят, двести. Прислушивался к звукам из-за угла: шарканье подошв по камню, бормотание Филча, тихое мяуканье кошки. Пять минут прошло. Потом десять. Потом, кажется, все пятнадцать — хотя время в темноте течёт иначе, и минуты растягиваются в часы. Потом — вибрация. Короткая, едва заметная. Пол под ногами дрогнул — на долю секунды, не дольше. Будто что-то тяжёлое упало где-то далеко-далеко, в другом конце замка. Или взорвалось. Алекс замер, вслушиваясь. — «Это с третьего этажа», — сказала Настя, и в её голосе появилось напряжение. — «Началось. Поттер столкнулся с ловушками». Из-за угла донеслось мяуканье — резкое, тревожное. Миссис Норрис явно почуяла вибрацию, И это её обеспокоило. — Ты что-то слышишь, моя милая? — голос Филча, приглушённый расстоянием, но отчётливый в ночной тишине. — Что там такое? Студенты шляются? Нарушители? Шаги — торопливые, неровные. Удаляющиеся. — Пойдём, моя красавица. Пойдём посмотрим, кто это там безобразничает… Голос становился тише, шаги — глуше. Потом — тишина. Алекс выждал ещё минуту. Две. Для верности — чтобы Филч успел уйти достаточно далеко, чтобы не столкнуться с ним на обратном пути. — «Чисто», — сказала Настя. — «Он пошёл наверх, к третьему этажу. Туда же, куда и все остальные». — «Туда, где сейчас решается судьба камня». — «Да. Но это не наше дело». — «Не наше». Алекс выдохнул — медленно, беззвучно, выпуская напряжение, которое скопилось в груди за эти пятнадцать минут. И двинулся дальше — к кабинету Квиррелла Коридор встретил его тишиной и лунным светом. Высокие окна слева пропускали бледное сияние, которое ложилось на каменный пол неровными прямоугольниками. Тени от оконных рам расчерчивали коридор на клетки — будто замок сам разметил путь для тех, кто бродит по ночам. Алекс шёл вдоль стены, считая двери. Первая — класс, судя по табличке с выцветшими буквами. Вторая — кладовая, из которой тянуло чем-то пыльным и забытым. Третья — ещё один класс, заброшенный, с покосившейся табличкой, которую, похоже, не трогали годами. Четвёртая дверь была той, что ему нужна. Он остановился, прислушиваясь. Ни звука из-за двери, ни шагов в коридоре — только его собственное дыхание, ровное и контролируемое, да далёкий скрип где-то в глубине замка. Хогвартс жил своей жизнью. Палочка легла в руку. — Алохомора. Ничего. Ни щелчка, ни движения — дверь даже не дрогнула, будто заклинание просто растворилось в воздухе. Алекс нахмурился и попробовал снова: — Алохомора. Тот же результат. Замок игнорировал его так демонстративно, словно издевался. Он потянул за ручку — просто на всякий случай, хотя уже знал ответ. Заперто. Крепко, надёжно. — «Защита», — констатировала Настя без особого удивления. —«Не то чтобы мы ожидали, что он оставит дверь нараспашку. Волдеморт кто угодно, но не идиот». Алекс отступил на шаг, разглядывая дверь в тусклом лунном свете. Тёмное дерево, потемневшее от времени. Железная ручка, простой замок. На вид — ничего особенного, одна из сотен таких же дверей в замке. Но о магии внутри нельзя судить по внешнему виду. Алохомора не работает — значит, замок зачарован, и стандартные отпирающие чары бессильны. Можно попробовать Финиту, но если защита непростая — а она наверняка непростая — это пустая трата времени. Можно попробовать… Он достал из сумки тетрадь — ту самую, маггловскую, в которой вёл записи весь год. Диффиндо. Режущие чары. Он практиковал их пару раз — на пергаменте, на старых тетрадях, которые нашёл в кладовке. Получалось плоховато, но получалось. Но хватит ли этого для дерева? — «Диффиндо», — заметила Настя, и в её голосе слышалось одобрение. — «Действительно, зачем ломать защиту, если можно её обойти?» Алекс убрал тетрадь обратно и поднял палочку, прицеливаясь не в дверь и не в замок, а в деревянный косяк рядом — туда, где металлический язычок замка входил в древесину. Защитные чары лежали на механизме, но озаботился ли Квиррелл защитой дверной рамы — хороший вопрос. — Диффиндо. Заклинание вылетело из палочки, по пути формируя лезвие из света. Оно получилось слабым, рассеянным — оставило даже не тонкий разрез, а скорее царапину на поверхности дерева. Несколько мелких щепок отлетело в сторону, но косяк остался почти нетронутым. Алекс выдохнул, сосредоточиться, вложил больше намерения в заклинание, представляя глубокий разрез. Попробовал снова. — Диффиндо. Лучше. Лезвие вошло глубже — на сантиметр, может полтора. Не то чтобы впечатляюще: в книгах писали, что опытные волшебники рассекают этим заклинанием камень и металл. Но для начала — неплохо. Достаточно, чтобы работать. Он повторил заклинание. И ещё раз. И ещё. К пятому-шестому разу заклинание стало получаться увереннее — луч плотнее, разрез глубже. Мышечная память формировалась на ходу, пальцы запоминали правильный угол, запястье — нужный поворот. Работа была кропотливой и требовала терпения. Диффиндо в его руках был похож на тупой скальпель, который берёт не остротой, а настойчивость. Алекс методично углублял разрезы, огибая язычок замка. Пот выступил на лбу — не от магического истощения, а от напряжения и концентрации. Каждое заклинание требовало точности. Пять минут прошло. Потом семь. Десять. Наконец косяк поддался — древесина разошлась вокруг замка, обнажая тусклое железо. Алекс убрал палочку и попытался открыть дверь. Не открылась. Он потянул сильнее, упираясь ногой в стену рядом. Дверь поддалась с тихим скрипом — нехотя, сопротивляясь. Щель в ладонь шириной, из которой потянуло спёртым воздухом и чем-то ещё, чем-то неприятным. Ещё один рывок, сильнее. Дверь открылась. — «Знаешь…» — Настя помедлила. — «От Волдеморта я ожидала большего. Одна только защита самой двери и все? ». — «Может, не ожидал, что кто-то полезет именно сегодня?» — «Или вообще не думал о кабинете. Тело Квиррелла умирает — каждое заклинание на счету. Всё внимание — на камне, на Поттере, на финальной битве. Кабинет для него уже не имеет никакого значения. Так, накинул какие-нибудь простенькие по его меркам чары и ушел». Алекс вошёл в кабинет. Запах ударил сразу — густой, тяжёлый, многослойный. Чеснок — резкий, навязчивый, явно использовавшийся в огромных количествах. Пыль — старая, въевшаяся в каждую поверхность. И сладковато-гнилой запах Волдеморта. Он поморщился, но не отступил. — Люмос. Свет залил комнату, и Алекс наконец увидел место, где Квиринус Квиррелл провёл последний год своей жизни. Кабинет оказался небольшим и тесным, будто его хозяин намеренно выбрал самое маленькое помещение из возможных. Стол у окна был завален бумагами — свитки, книги, перья в беспорядке. Книжные полки тянулись вдоль стен от пола до потолка, забитые томами разного размера и возраста. В углу возле кровати стоял сундук, обитый потёртой кожей, с медными застёжками, позеленевшими от времени. Единственное окно было наглухо закрыто тяжёлой шторой — ни лучика лунного света не проникало внутрь. И запах. Этот запах был везде, пропитал стены, мебель, сам воздух. Алекс шагнул внутрь, оставив дверь приоткрытой — чтобы слышать, что происходит в коридоре и на случай, если придётся быстро уходить. — «Нужно быстро все обыскать», — сказала Настя, и в её голосе не было обычной расслабленности. — «Берём что можем и уходим». Он кивнул и начал осмотр со стола. Свитки оказались стопкой непроверенных домашних работ — эссе студентов разных курсов, судя по почеркам и сложности тем. Сверху лежала работа какого-то третьекурсника о вампирах, написанная размашистым, уверенным почерком человека, который явно переписывал из учебника. Алекс отложил стопку в сторону — ничего интересного. Почта — несколько конвертов, уже вскрытых. Он пролистал их быстро, не тратя времени на детали. Отчёт из книжного издательства о задержке какой-то книги по защитным артефактам. Запрос из Министерства — форма о регистрации изменений в учебной программе. Письмо от кого-то по имени Герберт — всего две строчки на плотном дорогом пергаменте: — «Квиринус, ты не отвечаешь уже пол года. Я беспокоюсь. Напиши хоть слово». Алекс положил письма обратно. Ничего полезного, ничего опасного. Просто следы обычной жизни, которая давно перестала быть обычной. Ящик стола открылся легко, без сопротивления. Внутри царил хаос: сломанные перья, высохшие чернильницы, обрывки пергамента с неразборчивыми заметками, огрызок яблока, непонятно как туда попавший и уже покрывшийся плесенью. И палочка. Она лежала в углу ящика, почти скрытая мусором — светлое дерево, простая, без украшений, без резьбы. Лежала так, будто её когда-то давно бросили туда и забыли. Будто она была не нужна. Алекс взял её осторожно, двумя пальцами, готовый к чему угодно — к ожогу, к сопротивлению, к магическому отклику. Ничего. На ощупь — ничего. Ни тепла, ни холода, ни вибрации. Будто он держал обычную деревяшку, сухую ветку, подобранную в лесу. — «Мы ни разу не видели, как он ею пользовался», — сказала Настя, и в её голосе звучала задумчивость. — «За весь год. Ни одного заклинания. Я только сейчас это осознала — он вообще не колдовал. Ни Люмос не зажигал, ни свитки не призывал. Ничего». — «Волдеморт забирал его магию?» — «Возможно. Паразит, питающийся в том числе и магией…». — Пауза. —«Но это неважно. Важно другое: она без Надзора. Палочка, принадлежавшая совершеннолетнему волшебнику. Мы полгода думали, как достать такую — а она просто падает к нам в руки. Причём принадлежит она без пяти минут мёртвому волшебнику, и без Надзора». Алекс убрал палочку в сумку. В том же ящике, под слоем мусора, обнаружился кошелёк — небольшой, кожаный, потёртый на сгибах. Он открыл его и увидел тусклый блеск золота. Галлеоны, кнаты — не россыпь, но и не жалкая горстка. Тридцать, может, тридцать пять монет. Кошелёк отправился в сумку вслед за палочкой. Алекс перешёл к полкам. Книги на первый взгляд были обычными — учебники, справочники, методические пособия. — «Тёмные силы: руководство по защите», зачитанное до дыр. — «Практическая магия в обороне», с загнутыми уголками страниц. — «Существа ночи и способы борьбы с ними». Один справочник привлёк его внимание — толстый том в тёмной обложке, стоявший чуть отдельно от остальных. — «Магические существа: полный справочник ингредиентов». Из середины торчала закладка — полоска пергамента с неровно оборванным краем. Алекс открыл на заложенной странице. Кровь единорога. Свойства и применение. Текст был подчёркнут карандашом — неровно, нервно, будто рука дрожала: — «…продлевает жизнь даже умирающему, но тот, кто прольёт кровь столь чистого существа ради собственной выгоды, будет проклят. Полужизнь, существование неполное и ущербное, начинается с того момента, как кровь коснётся губ пьющего…» На полях — заметка тем же дрожащим почерком: — «Временная мера». Алекс закрыл книгу и поставил её обратно на полку. — «Он знал что делает», — сказала Настя ровным голосом. — «Знал цену. И всё равно пил». — «Или ему было всё равно». — «К тому моменту — наверняка. Когда ты уже так далеко зашёл, ещё один шаг не кажется чем-то страшным». Верхняя полка была забита справочниками и старыми журналами, но в глубине, за рядами книг, что-то темнело. Алекс поднялся на носочки и отодвинул несколько томов в сторону. Дневник. Потрёпанный, в кожаном переплёте тёмно-коричневого цвета, с потёртостями на углах и пятном от чего-то на обложке. Выглядел не древним, но и не новым — несколько месяцев активного использования оставили свои следы. Алекс открыл его посередине. Почерк был нервным, буквы скакали и наползали друг на друга, будто рука не успевала за мыслями. Чернила местами расплылись — то ли от воды, то ли от пота. — «Албания. Я нашёл его. Или он нашёл меня — не знаю, как это работает. Голос в темноте, в самой глубине леса, там, где не растёт ничего живого. Он говорил со мной. Обещал. Так много обещал…» Алекс перелистнул несколько страниц. Записи становились короче, рваней, будто автору всё труднее было формулировать мысли. — «…он говорит, что я особенный. Что из всех волшебников выбрал именно меня. Что вместе мы изменим мир. Вместе мы…» — «…голова болит постоянно, с утра до ночи. Не могу нормально спать, а когда сплю — кошмары. Но это неважно. Он говорит, что скоро станет легче, что боль — это цена, что великие цели требуют жертв…» — «…забываю вещи. Целые часы иногда. Просыпаюсь в местах, куда не помню, как попал. Нашёл кровь на своих руках — не знаю, чью…» — «Потом», — сказала Настя, и её голос стал жёстче. — «Читать будешь потом, когда будет время и безопасное место. Сейчас — заканчивай и уходи». Алекс закрыл дневник и убрал его в сумку, к палочке и кошельку. Оставался сундук. Крышка открылась с протяжным скрипом, и изнутри пахнуло чем-то затхлым — запахом вещей, которые долго лежали без движения. Внутри обнаружилась одежда: старые мантии, свёрнутые кое-как, выцветшие рубашки, шерстяной шарф с молью. Алекс отодвинул тряпки в сторону. На дне сундука лежал флакон. Алекс поднял его к свету Люмоса. Серебристая жидкость внутри переливалась — живая, мерцающая, будто жидкий лунный свет. И что-то произошло. Он не сразу понял, что именно. Не боль, не холод — скорее, ощущение, которого раньше не было. Будто часть его, о которой он не знал, вдруг проснулась и потянулась к чему-то в этом флаконе. Он чуть не выронил стекло. — «Ты тоже это чувствуешь?» Настя не ответила сразу. Он ощущал её присутствие — сосредоточенное, напряжённое. — «Да», — сказала она наконец. Медленно, осторожно. — «Что-то откликается. Внутри тебя». — «Что это?» Пауза. Он чувствовал, как она думает — перебирает варианты, отбрасывает, возвращается. — «Может быть, метка», — сказала она. — «Пустотный след. После той книги в библиотеке он изменился. Может, теперь он не просто отпечаток. Может, он начал… работать». — «Работать как?» — «Не знаю… ». — В её голосе не было привычной уверенности. — «Так. В справочнике было написано — кровь единорога держит на границе между жизнью и смертью. Полужизнь. Может, единороги как-то связаны с тем, что за краем. С пустотой. И твоя метка это… чувствует?» Вопрос, не утверждение. Она не знала. Только предполагала. Алекс смотрел на серебристое мерцание. Флакон был полупустым — Волдеморт уже пил из него. — «Берём?» — «Нет». — Тут её голос стал твёрже. — «Слишком опасно. Мы не понимаем, что происходит. Не понимаем, почему ты это чувствуешь. Пока не разберёмся — лучше не рисковать». Он положил флакон обратно. Осторожно. Ощущение ушло — не сразу, постепенно, как затихающий звук. Но память о нём осталась. Настя молчала. Но он чувствовал — она продолжает думать. О метке. О единорогах. О чём-то, что пока не складывается в целую картину. Под слоями одежды обнаружилось ещё кое-что. Фотография. Колдография, если точнее — фигуры на ней двигались, но медленно, заторможенно, будто сквозь толщу воды или густой туман. Молодой человек смотрел в камеру и улыбался — открыто, искренне, той улыбкой, которая бывает только у людей, ещё не знающих, что мир умеет причинять боль. Лицо гладкое, без следов истощения. Глаза — живые, тёплые, карие. Никакого тюрбана, никакой нервозности, никакого заикания. Совсем не тот человек, которого Алекс видел в классе весь этот год. Рядом с ним стояла женщина постарше — похожа на него чертами лица, тем же разрезом глаз, той же формой подбородка. Она держала его за плечи и тоже улыбалась, с той особенной материнской гордостью, которую невозможно подделать. Алекс перевернул фотографию. На обороте — выцветшие чернила, аккуратный женский почерк: — «Удачи на новом месте, мой мальчик. Мама» Он смотрел на эти слова дольше, чем следовало. Четыре слова и подпись. Ничего особенного. Просто мать, желающая сыну удачи перед новой работой. Человек на фотографии — не тот, кого он знал. Совсем другой Квиррелл. Тот, кем он был до Албании, до крови единорогов, до Волдеморта на затылке и тюрбана, скрывающего его. Тот, кто радовался жизни и у кого была мать, которая им гордилась. Алекс положил фотографию обратно. Под ней лежало письмо — сложенное вчетверо, пожелтевшее от времени, с официальным гербом Хогвартса в углу. — «Уважаемый мистер Квиринус Квиррелл, С радостью сообщаем, что ваша просьба о должности преподавателя маггловедения одобрена Попечительским советом школы Хогвартс. Мы будем рады видеть вас в нашем коллективе и ожидаем вашего прибытия к началу учебного года. С наилучшими пожеланиями, Альбус Дамблдор, Директор» Дата внизу — девять лет назад. Маггловедение. Не Защита от тёмных искусств. Простое, безопасное, скучное маггловедение — рассказывать чистокровным студентам про электричество и телевизоры. Девять лет назад он был другим человеком. С другими глазами, другой улыбкой, другим будущим. С матерью, которая желала ему удачи. С работой, о которой мечтал. А потом что-то случилось. Или он сам решил, что чего-то не хватает. И поехал в Албанию искать приключений. И нашёл, на свою задницу. Алекс положил письмо обратно и закрыл сундук. Крышка опустилась с тихим стуком. — «Уходим», — сказала Настя. Он выпрямился и оглядел комнату в последний раз. Разбросанные бумаги на столе. Книги на полках. Сундук в углу. Занавешенное окно. Палочка, кошелёк, дневник — в сумке. Фотографию и письмо он оставил. Они были ему без нужды. Они принадлежали человеку, которого больше нет — человеку, который умер задолго до того, как его тело перестанет дышать. — Нокс. Свет погас, и комната погрузилась в темноту. Алекс вышел в коридор, прикрыв за собой дверь — насколько позволял изрезанный косяк. Присел на корточки и начал собирать щепки с пола — мелкие обломки, которые разлетелись, пока он работал Диффиндо. Он приложил их к повреждённому косяку, стараясь расположить как можно ближе к исходным местам. — Репаро. Дерево срослось под его пальцами — волокна потянулись друг к другу, соединились, застыли. Он продолжил работу. После пятого Репаро крупных щепок не осталось, но косяк все ещё не был идеальным. Алекс выпрямился, оглядывая работу. Достаточно хорошо для темноты. При дневном свете — возможно, заметят швы. Но кто будет смотреть? Мысль пришла сама собой: близнецы. Если они смотрели на карту этой ночью — а они вполне могли, учитывая хаос наверху — они видели, где он был. Имя «Александр Хлой» в кабинете Квиррелла, пока этажом выше Поттер сражался с Волдемортом. — «Мы договаривались о невмешательстве», — напомнила Настя. — «Договаривались, пока это не касается Рона или Гарри. А сегодня ночью это очень даже касается». Пауза. — «Будем надеяться, что они были заняты другим». Надежда — слабая стратегия. Но других вариантов не было. Коридор был пуст, и лунный свет по-прежнему лежал на полу косыми полосами, но что-то изменилось. Алекс не сразу понял что — может, воздух стал плотнее, может, ещё что-то. Замок будто затаил дыхание. Он шёл обратно быстро, но не бежал. Бег привлекает внимание, бег — это паника, а паника — это ошибки, которые потом не исправить. Мимо класса мимо кладовой, мимо первой двери. Ботинки по-прежнему молчали благодаря Силенсио, и единственными звуками были тихое шуршание мантии и его собственное дыхание — ровное, контролируемое. Поворот. Лестница наверх находилась в двадцати шагах от него — каменные ступени, уходящие во тьму, погасший факел на стене. Оттуда будет недалеко до коридора третьего этажа. До двери, за которой находился трёхголовый пёс. Там сейчас что-то происходило. Поттер там. Квиррелл там. И Волдеморт — или то, что от него осталось. Мысль мелькнула сама собой: подняться, посмотреть, может быть что-то получить… И тут же погасла. Алекс помнил разговор с Настей — каждое слово, каждый аргумент. Волдеморт, который приказал держаться подальше. Дамблдор, который появится в самый неподходящий момент. Близнецы с их картой. Сумка была полна добычи — палочка, кошелёк, дневник. Нельзя слишком жадничать. Он постоял ещё секунду, глядя на тёмную лестницу. Не из нерешительности — просто фиксируя момент. Развилку, которую он не выбрал. Потом развернулся и пошёл к гостиной. — «Правильно», — сказала Настя, и в её голосе слышалось что-то похожее на облегчение. — «Мы взяли от ситуации все что могли». Обратный путь показался короче — или просто напряжение отпустило, и время потекло иначе. Лестница вниз, холодные ступени под ногами. Он шёл по тёмному коридору первого этажа, когда это случилось. Сначала он не понял, что это. Не звук, не движение воздуха — что-то другое. Внутри. То же ощущение, что в кабинете, когда он держал флакон — только сильнее. Резче. Будто что-то дёрнулось. Не в нём — вокруг него. Или под ним. Или… Он остановился, прижав ладонь к стене. Камень был холодным и неподвижным. Всё было неподвижным. Но ощущение не уходило. — «Настя?» Она молчала. Долго — несколько секунд, которые растянулись в вечность. — «Квиррелл», — сказала она наконец. Тихо, почти шёпотом. — «Он умер. Только что». — «Откуда ты…» — «Ты сам это почувствовал. Я просто поняла, что это значит». Ощущение медленно затихало. Не исчезало — становилось слабее, как звук, который уходит вдаль. — «Подожди», — сказала Настя. Её голос изменился. Она думала вслух, он это слышал — слова шли медленно, с паузами, будто она собирала мозаику из разбросанных кусочков. — «Кровь единорога. Он пил её весь год. В справочнике было — полужизнь, существование на границе…» Пауза. — «И твоя метка. Она откликнулась на флакон. А теперь — на его смерть». Ещё пауза. Длиннее. — «Когда мы впервые встретили его — дверь резонировала. Помнишь? Я думала тогда — два паразита, похожий принцип. Ты и я внутри тебя, Волдеморт внутри Квиррелла». — «Но?» — «Но дверь — это конструкция. Искусственная, неподвижная. Она не может резонировать сама. Она может только вибрировать, если что-то другое резонирует рядом. Или, в твоём случае, вокруг неё». — Голос стал быстрее, увереннее. — «Не мы с Волдемортом. Ваши души. Твоя — с пустотным следом. Квиррелла — пропитанная кровью существ, которые живут, чувствуя границу». Алекс стоял в темноте, слушая. — «Представь две натянутые простыни», — продолжила Настя. — «Одна над другой, параллельно. Наш мир — и то, что вне его. Пустота. Обычно они не касаются друг друга. Но Квиррелл… он пил кровь единорогов, он оттягивал границу. Тянул её к себе, держался за неё, чтобы не умереть». Пауза. — «А теперь он отпустил. Умер. И граница дёрнулась обратно. Как простыня, которую притянули за середину к другой — и отпустили». — «И я это почувствовал». — «Потому что часть тебя имеет похожий контакт с той простыней. Твоя метка — это точка, где ткань уже была притянуть к нашему миру. Когда Пустота дёрнулась — тебя задело». Тишина. Ощущение почти ушло — только слабый отголосок, как дрожь, которая никак не хочет затихнуть. — «Я ошибалась», — сказала Настя. Спокойно, без драмы. Просто констатация. — «Насчёт резонанса. Дело было не в том, что вы оба — носители чего-то чужого. Дело было в Пустоте. В том, что вы оба её касались». — «А Волдеморт?» — «Паразит на паразите». — В её голосе мелькнуло что-то похожее на презрение. — «Он присосался к Квирреллу, но кровь пил не он. Границу держал не он. Когда тело умерло — он просто отцепился и сбежал». Алекс выдохнул. Двинулся дальше по коридору. — «Он вернётся». — «Вернётся», — согласилась Настя. — «И мы это знали. Но не сегодня. Не в этом теле». Остаток пути он прошёл быстро, почти не думая. Знакомый коридор, поворот, лестница вниз. Ноги сами несли его к гостиной. Бочка ждала его там же, где и всегда, неприметная и надёжная, как и всё в Хаффлпаффе. Алекс остановился перед ней и позволил себе выдохнуть — медленно, беззвучно, выпуская напряжение, которое держал в себе последние часы. Ритм. Два удара костяшками пальцев, пауза, три удара, пауза, два удара. Крышка отъехала в сторону, и из проёма пахнуло теплом, землёй, чем-то цветочным — запахом дома, запахом безопасности. Гостиная Хаффлпаффа лежала в темноте. Камин давно догорел, лампы погасли. Лунный свет сочился через круглые окна, но его едва хватало, чтобы различить очертания мебели. Пусто, подумал он. Все спят. Но гостиная была не совсем пуста. Кресло у камина — то самое, широкое, в котором он сам любил сидеть вечерами. Силуэт, маленький и неподвижный, почти сливающийся с темнотой. Только волосы чуть поблёскивали в лунном свете, падающем из круглых окон. Энн. Она сидела, поджав ноги, укутавшись в плед, который обычно лежал на спинке дивана. На столике рядом — кружка, от которой давно перестал подниматься пар. Смотрела на дверь, и когда он вошёл — не вздрогнула, не охнула от неожиданности. Будто знала, что он придёт. Будто ждала именно этого момента. — Ты был… — она замялась. — Где-то. — Да. Она помолчала. Не спросила — «где». Просто протянула ему кружку. Холодную — чай давно остыл, на поверхности плавала тёмная плёнка. Но сам жест говорил больше любых слов: она ждала, заварила чай, не спала полночи. Алекс взял кружку и сел рядом — не напротив, а в соседнее кресло, плечом к плечу. Чай был холодным и горьковатым, но он всё равно сделал большой глоток. — Давно сидишь? — Не знаю. — Она пожала плечами, глядя на угасающие угли. — Проснулась, решила зайти. А тебя не было. Пауза. Угли потрескивали тихо, почти беззвучно — последние искры жизни в остывающем камине. — Я не пошла искать, — добавила она, и в её голосе слышалось что-то новое. Не гордость — скорее удивление самой собой. — Просто… села и стала ждать. Алекс понял, что она хотела сказать. Раньше бы паниковала. Бегала по коридорам, проверяла каждый угол, разбудила бы полфакультета своими поисками. А сейчас — заварила чай, села в кресло и ждала. Потому что знала: он вернётся. — Спасибо. Энн чуть улыбнулась — краешком губ, едва заметно. — Ты всегда возвращаешься. Тишина между ними была тёплой, спокойной. Двое людей, которые научились быть рядом, не заполняя пустоту ненужными словами. Лунный свет медленно полз по полу, меняя угол, пока облака за окном плыли куда-то на восток. Где-то в глубине замка — звук. Или показалось? Что-то похожее на шаги, много шагов, торопливых и нервных. Голоса — приглушённые расстоянием и каменными стенами, неразборчивые. Может быть, крик — короткий, оборванный. Потом — тишина. Окончательная, плотная. Энн чуть повернула голову, прислушиваясь. Потом снова посмотрела на угли, и её лицо было спокойным — что бы там ни происходило наверху, это было далеко, в другом мире, который их не касался. Они сидели молча, и минуты текли незаметно — одна за другой, мягкие и тихие, как угасающий свет камина. В какой-то момент Алекс заметил, что дыхание Энн стало ровнее, глубже. Она моргала всё реже, веки тяжелели, и движения становились замедленными, сонными. Потом её голова медленно склонилась набок и опустилась ему на плечо — мягко, естественно, будто так и должно было быть. Волосы пахли чем-то цветочным — шампунь или мыло из ванных Хаффлпаффа, тот самый запах, который он уже привык ассоциировать с ней. Алекс не двинулся. Просто сидел, глядя темноту, чувствуя тепло её дыхания сквозь ткань мантии. Она не проснулась. Дышала ровно и глубоко, как дышат люди в крепком сне. Просто уснула — рядом с ним, в тёмной гостиной, пока этажами выше догорали последние искры битвы за Философский камень. — «Тебе тоже нужно поспать», — сказала Настя. — «Скоро пойду». — «Утром будет хаос. Слухи, вопросы, паника. Когда новости разойдутся — а они разойдутся быстро — тебе понадобятся силы, чтобы выглядеть удивлённым вместе со всеми». Он знал. Понимал. Но не двигался — сидел в темноте, слушая ровное дыхание девочки. Просидев так ещё несколько минут, он осторожно отодвинулся — медленно, плавно, стараясь не потревожить. Энн нахмурилась во сне, что-то пробормотала неразборчиво, но не проснулась. Её голова опустилась на подлокотник кресла. Алекс встал и посмотрел на неё — маленькую фигурку, свернувшуюся в кресле, как кошка. Лицо во сне было спокойным, расслабленным, без той тени тревоги, которая преследовала её весь год. Совсем не то лицо, которое он увидел в поезде первого сентября — напряжённое, испуганное, с затравленным взглядом загнанного зверька. Она изменилась. Они оба изменились. Он снял свою верхнюю мантию и накинул на неё — осторожно, чтобы не разбудить. Ночи в подземельях холодные даже в конце мая, а она была в одной пижаме. Год назад он бы не сделал этого. Год назад он бы ушёл, оставив её мёрзнуть, — не из жестокости, просто не подумал бы. Постояв ещё несколько секунд, Алекс развернулся и пошёл к спальням. Завтра будет хаос. Новости разлетятся по замку быстрее, чем совы — кто-то услышит от кого-то, кто слышал от кого-то ещё. Поттер станет героем или жертвой, или и тем и другим одновременно. Квиррелл станет злодеем, предателем, чудовищем. Дамблдор произнесёт речь — мудрую, печальную, полную скрытых смыслов. И все будут смотреть друг на друга, пытаясь понять, кто что знал и когда. А он будет сидеть за столом Хаффлпаффа с правильным выражением на лице — удивлённым, встревоженным, таким же, как у всех остальных. И никто не узнает, что ночью он был в кабинете мёртвого профессора и забрал то, что плохо лежало. Но это завтра. Сейчас — спать.