Часть 32

Аппарация выплюнула их в знакомом переулке — узком, кирпичном, пахнущем летним дождём и чем-то горьковатым из мусорных баков. Алекс моргнул, приходя в себя после сжатия. Отец отпустил его плечо. — Всё в порядке? — спросила мама. — Да. Переулок был пуст. Где-то капала вода — наверное, с крыши соседнего дома. Граффити на стене напротив обновилось с Пасхи: вместо непонятных букв теперь красовалась кривая рожица с высунутым языком. Они довольно быстро вышли на Лайн-стрит. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь облака, золотило крыши домов. Детская площадка слева пустовала — слишком поздно для малышей, слишком рано для подростков. Алекс посмотрел между домами — на трёхэтажный кирпичный дом. Окна квартиры Бриджит на третьем этаже светились тёплым жёлтым. Она дома. — Соскучился по району? — спросил отец, заметив его взгляд. — Немного. Дом встретил их скрипом двери и запахом — чем-то печёным, травами из подвала, привычным духом магического жилья. На кухне сковородка сама переворачивала что-то румяное и шипящее. Колдография на стене — та самая, семейная — помахала им из рамки. Алекс остановился в прихожей. Посмотрел, как родители проходят внутрь. Отец забрал у него чемодан и понёс его наверх, мать направилась к плите — проверить, что там творит заколдованная сковородка. В гостиной всё было по-прежнему — диван, кресла, стол со стульями. Только растение у окна изменилось. То самое, которое мама принесла из Министерства, оно сейчас протягивала листья к исчезающему солнечному свету. За год — нет, не за год, с Пасхи — оно вытянулось на добрый десяток сантиметров, выбросило новые побеги. Листья потемнели, стали плотнее, жилки на них проступали отчётливее. — Руки мой и за стол, — сказала мать, не оборачиваясь. — Через десять минут ужин будет готов. Алекс поднялся к себе. Комната ждала его — строгая, чистая, без детского хлама, который он убрал ещё прошлым летом. Кровать застелена, стол пуст, на полке — пара книг, уже по нескольку раз прочитанных им и оставленных дома. Он подошёл к окну. Солнце садилось за крышами — медленно, лениво, как и положено в июне. Небо на западе наливалось золотом и розовым, облака вытягивались длинными полосами. Внизу какой-то парень выгуливал своего старого спаниеля — тот плёлся по тротуару с видом существа, уставшего от жизни. Из открытого окна соседского дома доносилась музыка — что-то с гитарами, неразборчивое бормотание певца. Пахло жареным мясом и свежескошенной травой из палисадников. Интересно, что на ужин. Может, та картошка с розмарином, которую мать готовила на Рождество — он тогда сказал, что вкусно, и она запомнила, готовила потом ещё несколько раз. — «Год назад ты называл их — «эти люди» и репетировал каждое слово, прежде чем открыть рот», — сказала Настя. — «Взвешивал каждый жест, просчитывал реакции, боялся выдать себя неправильной интонацией. А сейчас стоишь у окна и мечтаешь о картошке с розмарином, потому что однажды случайно её похвалил. Кто бы мог подумать. Ты — и привязанность к людям. Год назад я бы не поверила». Алекс хмыкнул. Возразить было нечего. — «И самое странное — они ведь действительно тебя любят. Не того Алекса, который был до тебя, не идеального сына из их фантазий. Тебя — со всеми твоими странностями, взрослыми глазами и неумением обниматься нормально. Мать замечает, когда ты устал, даже если молчишь. Отец готов часами объяснять разницу между лунным экстрактом и лунной росой». — «К чему ты ведёшь?» — «К тому, что ты получил то, чего у тебя никогда не было. И до сих пор не очень понимаешь, что с этим делать». Снизу донёсся голос матери: — Алекс! Стынет! Он отошёл от окна. — «Разберусь», — сказал он. — «Конечно. Ты всегда разбираешься. Просто… наслаждайся, пока можно». Ужин был праздничным — мясо с травами, жареная картошка с розмарином, салат. Та самая картошка, которую он похвалил на Рождество. Мать все-таки запомнила. Тарелки сами выплыли из шкафа и опустились на стол, соусник проплыл следом, аккуратно приземлившись в центре. — Ну, рассказывай, — мать подвинула ему тарелку. — В письмах ты был краток. Что там с трансфигурацией? МакГонагалл сказала — «превосходно с оговоркой» — первый раз про такую формулировку слышу. Алекс вздохнул. Знал, что этот вопрос всплывёт. — Задание было простое — превратить мышь в табакерку. Я решил сделать музыкальную шкатулку с балериной внутри. — Амбициозно, — заметил отец, накладывая себе картошки. — Слишком амбициозно. Снаружи получилось идеально — лак, перламутр, золотые прожилки, механизм работает. А внутри… — он поморщился. — Балерина вышла из того, что осталось от мыши. Розовая шерсть, странные пропорции, что-то вроде хвоста вместо ног. Кружилась рывками, будто её заставляли танцевать против воли. Мать фыркнула. — Ханна позеленела, — продолжил Алекс. — Лаванда отвернулась и смотрела в стену до конца экзамена. Джастин не мог отвести взгляд, хотя очень старался. — И что МакГонагалл? — отец явно веселился. — Сказала — «амбициозно» примерно тем же тоном, что и ты. Потом прочитала лекцию о том, что дополнительные элементы нужно добавлять в процессе формирования основного образа, а не после, когда структура уже застыла. Иначе они не получают достаточно магии и выходят… — он помедлил, подбирая слово. — Кошмарными. — Могло быть хуже, — мать покачала головой. Потом посмотрела на отца — коротко, со значением. — Джон, расскажи про зеркало. Ему полезно знать, к чему приводят амбиции. Отец поморщился. Отложил вилку, потёр переносицу. — Это старая история, — сказал он. — Не самая приятная. — Именно поэтому полезная. Отец вздохнул, кивнул. — Первый год в Отделе, — начал он. — Конфискованный артефакт из имения Розье — маленькое складное венецианское зеркальце, якобы показывающее истинную суть вещей. Смотришь на яблоко — понимаешь, червивое оно внутри или нет. Смотришь на документ — понимаешь, подделка или оригинал. Полезная штука для экспертизы, если научиться ею пользоваться. — И? — Мой напарник решил ускорить исследование. — Отец замолчал, крутя чашку в руках. — Амбициозный, нетерпеливый, хотел произвести впечатление на начальство в первую же неделю. Не понимал, с насколько опасными вещами нам порой приходится работать. Вместо стандартных тестов по инструкции он сразу посмотрел в зеркало сам, на своё отражение. Хотел понять, работает ли оно на людях. Пауза. Мать слушала молча — она явно знала эту историю, но не перебивала. — Работало, — сказал отец тише. — Зеркало показало ему всё. Каждую мысль, каждую мелкую подлость, которую он прятал даже от себя. Всё одновременно . Он смотрел и не мог оторвать взгляд, прошло секунд тридцать, прежде чем мы обратили на него внимание. — Что с ним стало? — Полгода в Мунго. Потом — работа в архиве, подальше от артефактов и зеркал любого рода. — Отец посмотрел на Алекса прямо. — Люди редко готовы увидеть себя без прикрас. Зеркало не сделало ничего плохого — просто показало правду. Но правда без подготовки бьёт сильнее любого проклятия. Алекс кивнул. Понял — и про зеркало, и про напарника. Но чувствовал, что история рассказана не просто так. — Это к тому, — сказала мать, будто прочитав его мысли, — что талант без терпения — опасная комбинация. Твоя шкатулка с балериной — мелочь, курьёз. Но привычка прыгать выше головы ради эффекта… — она помолчала. — Во Франции будет соблазн. Произвести впечатление, показать, на что способен. Судьи это видят сразу. И не ценят. — Они ценят понимание, — добавил отец. — Не сложность ради сложности. Простое зелье, сваренное безупречно, побеждает сложное, сваренное с ошибками. Я это уже говорил, но… — Но история лучше запоминается, чем совет, — закончила мать. Алекс посмотрел на них — на обоих сразу. Они не читали нотаций, не ругали за шкатулку. Просто делились опытом. Предупреждали, потому что хотели, чтобы он не повторил чужих ошибок — Понял, — сказал Алекс вслух. — Не буду делать музыкальные шкатулки с балеринами из крыс на соревнованиях. Мать фыркнула — почти смешок. Отец покачал головой, но уголок его рта дрогнул. — У Джастина, кстати, — добавил Алекс, пользуясь моментом, — табакерка вышла с тремя лапками. И убежала прямо по столу МакГонагалл, пока та не поймала её рукой. — Талантливый курс, — заметила мать. — Это ещё не всё. Драко рассказывал про экзамен по Чарам у слизеринцев. Гойл должен был поднять ананас и заставить его танцевать — вместо этого ананас взорвался, забрызгал полкласса. А Крэбб попытался убрать, но сколдовал что-то настолько странное, что исчез весь стол с ананасами целиком. Драко сказал, на Флитвика было жалко смотреть. Мать вежливо улыбнулась, отец хмыкнул. — Представляю, как Люциус радуется таким успехам охранников сына, — сказал Алекс. — Столько лет их семьи готовили этих двоих к службе наследнику, а они на экзаменах взрывают фрукты и испаряют мебель. Ценные кадры. — Алекс, — мать укоризненно покачала головой, но губы подёргивались. Какое-то время ели, обмениваясь историями. Мать вспомнила случай из своих школьных лет — что-то про котёл, который убежал из подземелья и терроризировал коридор второго этажа целую ночь. Отец добавил деталей, которые она якобы забыла, она возразила, что он всё выдумывает. — Кстати, — Алекс отпил сока. — На финальном пиру Дамблдор устроил занятное представление. — В смысле? — мать нахмурилась. — Слизерин выиграл кубок школы. Честно, по очкам — с отрывом больше чем в сотню. Зал уже был украшен в зелёное и серебряное, Снейп почти улыбался. — Почти улыбался? — переспросил отец. — Снейп? — Почти. Это было заметно. А потом Дамблдор встал и начал раздавать очки задним числом. Пятьдесят — Уизли за лучшую партию в шахматы. Пятьдесят — Грейнджер за логику и хладнокровие. Шестьдесят — Поттеру за храбрость. Мать и отец переглянулись. — Сто шестьдесят очков после объявления победителя? — мать отложила вилку. — И ещё десять — Лонгботтому. За то, что противостоял друзьям. Итого сто семьдесят. Гриффиндор выиграл с перевесом в десять очков, знамёна сменились с зелёных на красно-золотые прямо над головами слизеринцев. — Такого в наше время не было, — отец покачал головой. — Очки начислялись за конкретные достижения, сразу. Не задним числом на пиру. — Изящный способ унизить весь факультет публично, — мать подбирала слова осторожно. — И при этом выглядеть щедрым благодетелем. — Драко плохо это пережил. Сначала победа, потом — ведро холодной воды на голову. Его отец написал, что поднимет вопрос в Попечительском совете. — Очередной раунд, — отец хмыкнул. — Они с Дамблдором уже лет десять меряются влиянием. Люциус продвигает своих людей, Дамблдор блокирует; Дамблдор проводит реформы, Люциус тормозит. Вечный танец. — Кстати о Малфоях, — Алекс решил, что момент подходящий. — Драко сказал что я должен приехать к нему пятнадцатого июля. Мать и отец переглянулись — быстро, почти незаметно, но Алекс уловил. — Мы это обсуждали, — сказала мать, отодвигая тарелку. — Я поеду с тобой. — Хорошо. — Не — «хорошо», а обязательно. — Её голос стал жёстче, профессиональнее. — Люциус Малфой не из тех, у кого одиннадцатилетние мальчики гостят без присмотра. — Я понимаю. Мать смотрела на него секунду-другую. Потом кивнула, вернулась к еде. — На платформе, — начал отец, и его голос звучал осторожно, — я заметил... Причарды были рядом. Мэри с тобой не попрощалась? Алекс отложил вилку. — Мы поссорились. Ещё зимой. — Из-за чего? — Мать не спрашивала — уточняла. — Из-за Драко. Пауза. — Она считает, что нельзя дружить с теми, кто обижает её друзей, — продолжил Алекс ровно. — Драко не ладит с Поттером и Уизли. Мэри дружит с ними. Для неё все просто: он плохой, они хорошие, я выбрал неправильную сторону. — А для тебя? — спросил отец. — Для меня люди не делятся на плохих и хороших. Драко бывает невыносим. Но он также бывает... — Алекс подобрал слово, — честен. По-своему. Мэри этого не видит. И пока не готова видеть. Мать слушала, не перебивая. Когда он закончил, кивнула: — А её брат, Том? — Он... младше. Но вместе с тем и умнее. Не понимает всего, но пытается. Мы с ним переписываемся. Мэри сказала, что не против. — Да, он умный мальчик, — сказала мать, и это прозвучало почти тепло. — Причарды — достойные люди. Алекс вернулся к еде. Сосиски остывали, но есть не особо хотелось. — Кстати, — мать произнесла это слишком небрежно, чтобы быть небрежной, — о преподавателях. Квиррелл. Как он в этом году? Вилка Алекса замерла на полпути ко рту. Он положил её обратно. Медленно, спокойно. — Он умер. Тишина. Абсолютная. Даже сковородка, оттирающая сама себя в раковине, замерла. — Что? — Отец первым нашёл голос. — В последнюю ночь. Перед отъездом. Дамблдор объявил утром. Мать отодвинула тарелку. Её глаза — серые, острые — впились в него. — Как? — Дамблдор сказал: противостоял тёмным силам. Сделал неправильный выбор давно, но попытался исправить в конце. — Тёмные силы, — повторила мать. Голос плоский. — В Хогвартсе. — Видимо, да. Отец смотрел в стол. Мать — на Алекса. Её пальцы, лежавшие на краю стола, начали быстро стучать по нему. — Ты говорил что занимался с ним, — сказала она. — Дополнительно. Окклюменцией. — Да. — Весь год. — Да. — И ничего не замечал? Алекс выдержал паузу. Не слишком долгую — иначе будет выглядеть как ложь. Не слишком короткую — иначе как заготовленный ответ. — Он был странным, — сказал он наконец. — С самого начала. Заикался, нервничал, не мог смотреть в глаза дольше секунды. Я думал — просто характер такой. Потом, после Рождества, он начал чем-то заболевать. — Заболевать? — Бледный. Худой. Руки тряслись. Последние недели он пропускал уроки, другие преподаватели заменяли. — И ты продолжал заниматься с ним? — Он хорошо учил. — Алекс пожал плечами. — Лучше, чем кто-либо ещё мог бы научить окклюменции первокурсника. И... он меня не трогал. Не угрожал. Просто учил. Мать молчала. Думала. — Тёмные силы, — повторил отец тихо. — Какие именно? Он сказал? — Нет. Но иногда... — Иногда? — Мать подалась чуть вперёд. — Иногда он менялся. На секунду, на две. Заикание исчезало. Голос становился другим — ровным, холодным. И глаза… — Алекс нахмурился, будто вспоминая. — Ледяные. Будто кто-то другой смотрел изнутри. Тишина. Отец отложил газету. Мать не двигалась. — Ты говорил кому-нибудь? — спросила она. Голос ровный, профессиональный. — Снейпу. Он спрашивал о Квиррелле после… после всего. И Драко упоминал, что его отец интересовался — я рассказал. — Люциусу Малфою, — уточнила мать. Не вопрос. — Через Драко. Не напрямую. Она кивнула. Обменялась взглядом с отцом — коротким, тяжёлым. — Хорошо. — Мать откинулась на спинку стула. — Если из Министерства будут вопросы — а они возникнут, если будет официальное расследование — ты ничего не знал. Занимался с ним, видел, что он болеет, всё. — А то, что я сейчас рассказал? Вы не будете никому говорить? — Это останется между нами. — Мать кивнула, встала, начала убирать тарелки. Палочка в её руке двигалась чётко, механически. — Пока я не разберусь, что происходит. Отец тоже встал. Положил руку на плечо жены — короткое, молчаливое прикосновение. Она не отстранилась. Алекс смотрел на них. На двух взрослых людей, которые пытались защитить его от чего-то, о чём он знал куда больше, чем они могли вообразить. — «Они волнуются», — сказала Настя. — «Знаю». — «Это... приятно?» Алекс не ответил. Остаток вечера прошёл в странной, хрупкой обычности. Мать ушла в кабинет — Алекс слышал, как она что-то пишет, перо скрипит по пергаменту. Докладная? Письмо коллеге? Отец остался в гостиной, листал сегодняшний — «Ежедневный Пророк». — Про соревнования, — сказал отец, когда Алекс проходил мимо. — Во Франции. Ты же серьёзно настроен? — Да. — Тогда начнём завтра. Вечером, после работы. — Он перевернул страницу. — Чем дольше готовишься, тем больше вероятность победить. Хорошо? — Хорошо. Отец кивнул, не отрываясь от газеты. Но уголок его рта дрогнул — почти улыбка. Алекс поднялся к себе. Комната казалась меньше, чем он помнил — или это Хогвартс с его огромными залами изменил восприятие? Чемодан стоял у кровати, нераспакованный. Алекс встал на коленки, открыл крышку. Сверху — учебники, свитки, перья. Под ними — одежда, аккуратно сложенная. Ещё ниже... Он достал сумку, открыл. Алекс вытащил палочку Квиррелла, подержал в руке. Странное ощущение: его собственная палочка, тисовая, всегда казалась тёплой, почти живой, будто откликалась на прикосновение. Эта же была холодной, равнодушной. Рядом лежал дневник Квиррелла — потрёпанный, в кожаном переплёте, с бурыми пятнами на обложке. Алекс убрал и то, и другое под матрац кровати. Подождёт. Лучше это делать ночью, когда все уснут. Он достал кое-что другое — маггловскую тетрадь в клетку, ту самую, которую начал вести ещё давно. Записи о магии, о заклинаниях, о наблюдениях. Он старался писать мелко, но за год она закончилась полностью: последние заметки теснились на внутренней стороне обложки, убористым почерком, немного заходя даже на фабричный штамп. Алекс сел у окна, открыл первую страницу. Почерк — его собственный, но будто чужой. Ровнее, осторожнее. Почерк человека, который ещё не знал этого мира. — «Люмос — свет на кончике палочки. Работает через намерение, слова...» Он листал медленно, перечитывая. Записи о Левиосе, о трансфигурации, о первых попытках окклюменции. Схемы ментальных стен, ловушек, нарисованные от руки. Заметки о боевых заклинаниях. За окном солнце садилось за крыши — медленно, лениво. Небо наливалось золотом и розовым. Алекс читал до темноты, иногда прерываясь на перекус. Ночь приходила медленно. Алекс лежал в темноте, слушая, как стихает дом. Скрип двери — отец вошел в свой кабинет. Шорох за стеной — мать в коридоре. Тихий щелчок — дверь совятни. Что-то отправляет? Или просто хочет еду сове положить? Ещё некоторое время в доме были слышны её шаги, но, наконец, и она улеглась. Алекс уже начал проваливаться в дрёму, когда снизу донеслись голоса. Приглушённые, но отчётливые в ночной тишине. Он сел. Прислушался. — …целый год, Джон. — Голос матери, напряжённый. — Целый год он учился у человека, который потом погиб при — «невыясненных обстоятельствах». — Дамблдор сказал — несчастный случай. — Отец, спокойнее. — Дамблдор много чего говорит. Например: — «противостоял тёмным силам» — ты понимаешь, что это значит? Пауза. Скрип половицы — кто-то ходил внизу. — Что он был замешан в чем-то серьёзном, — признал отец. — Я двадцать лет в Аврорате. Такие формулировки не появляются просто так. — И что ты хочешь делать? — Узнать правду. Неофициально, через старые контакты. — Осторожнее. Если Дамблдор влезет… — Плевать. Это мой сын. Молчание. Долгое, тяжёлое. — Он в порядке, Анна. — Голос отца мягче. — Живой, здоровый. Квиррелл его не тронул. — А если бы Алекс что-то заподозрил? Задал неправильный вопрос? — Но не задал. — Ему повезло. Нам всем повезло. Голоса стали тише — родители, видимо, ушли к себе в один из кабинетов. Алекс различал только обрывки: — «…написала…», — «…другие источники…». Потом — тишина. Скрип ступеней. Дверь спальни. — «Она будет копать». — «Пусть копает». — безразлично сказала Настя. — «Не боишься, что она найдёт что-то лишнее?» — «Дамблдор контролирует информацию». — коротко ответила она. Алекс помолчал. — «Она аврор. Двадцать лет опыта». — «И что? Дамблдор играет в эти игры дольше, чем она живёт. Мать найдёт ровно столько, сколько он позволит найти. Ни словом больше». Он ждал ещё минут десять, пока дом окончательно не затих. Потом сел, зажёг Люмос — привычный жест, свет на кончике палочки. Сначала — дневник. Алекс открыл первую страницу. Почерк ровный, аккуратный — почерк человека, который привык записывать мысли для себя. Дневник оказался старше, чем он думал. 1 сентября 1986 Первый день в должности. Кабинет маленький — два на три метра, если не меньше. Окно выходит на внутреннюю стену замка. Никакого вида, только серый камень. На первом занятии трое заснули. Буквально — положили головы на парты и захрапели. Я не решился их разбудить. Магловедение. Кому вообще нужно магловедение? Алекс перевернул страницу. 3 октября Коллега — Батильда, преподаёт Историю на полставки — сказала, что я — «слишком мягкий». Посоветовала — «найти свой голос». Пробовал быть строже. Снял пять баллов за невыполненное задание. Студент — пятикурсник, слизеринец — посмотрел на меня так, будто я насекомое. Сказал: — «Вы же понимаете, профессор, что это ничего не значит?» И ушёл. Он прав. Следующая запись — через несколько месяцев. 17 января 1987 Дамблдор вызвал на чай. Расспрашивал о занятиях, о планах, о — «видении предмета». Я что-то мямлил — не помню что именно. Он улыбался — доброжелательно, понимающе. — «У вас есть потенциал, Квиринус», — сказал он. — «Но потенциал нужно развивать. Путешествуйте. Изучайте мир». Не понял — совет это был или вежливый намёк уйти. Алекс пролистал несколько страниц. Записи становились реже — раз в месяц, иногда реже. Одно и то же: одиночество, разочарование, ощущение собственной ненужности. 22 декабря 1990 Рождественский банкет. Сидел в конце учительского стола, между пустым стулом и каким-то чиновником из Министерства. Дамблдор произносил тост. Упоминал каждого преподавателя по имени. Когда дошёл до меня — запнулся. — «И, конечно, профессор Квиррелл». Пять лет я здесь — и директор не помнит моего имени без запинки. — «Как же он жалок», — прокомментировала Настя с отвращением. Алекс не ответил. Листал дальше. 14 февраля 1991 Решено. Уезжаю. Грант одобрен — минимальный бюджет, никакой поддержки, но это шанс. Единственный. Профессор Флитвик сказал, что это — «храбрый выбор». По его тону я понял, что он имел в виду — «глупый». Когда вернусь — всё изменится. Я привезу знания, которых многие боятся, которых нет ни в одной библиотеке. Темные знания. У меня есть несколько предположений, где я смогу их найти. Напишу книгу. Получу должность преподавателя ЗОТИ. Они все увидят. — «Пять лет», — съязвила Настя. — «Пять лет он ныл в дневник вместо того, чтобы что-то делать. А потом решил, что тёмные искусства — это отличный способ заработать уважение коллег». — «Гениальный план». — «Особенно в этой истории мне нравится часть, где он добровольно пустил в себя безносого паразита. Из преподавателей Хогвартса в носителя Тёмного Лорда. Карьерный рост по-гриффиндорски». — «Он был рейвенкловцем». — «Тем хуже». Алекс перелистнул к путевым записям. Почерк здесь живее, торопливее — Квиррелл писал на ходу, в поездах, в дешёвых гостиницах. 17 апреля 1991. Белград. Город разделён — не физически, но это чувствуется. Связной из Министерства не пришёл на встречу. Жду второй день. 20 апреля. Связной нашёлся. Вернее, нашли его — в Дунае, без крови. Местные говорят: вампиры. Война между кланами идёт уже второй год — проблемы не только у магглов. 25 апреля. Встретил торговца зельями. За огневиски и три галлеона рассказал примерную ситуацию: маггловская страна, Югославия, развалилась, магический Совет Кланов, это что-то вроде нашего Министерства, тоже раскололся. Территории вампиров оказались в разных государствах, поэтому старые договоры перестали работать. Война магглов, война волшебников и вампиров — на одной земле, в одно время. Нужно отсюда уезжать, пока не стало слишком поздно. 3 мая. Один из клана Теней наблюдал за мной два дня. Специально показывался мне, чтобы я понимал — мне тут не рады. Ночью не спал, боялся что он придёт. Когда садился на поезд — тот же вампир стоял на платформе, кивал мне на прощание. Алекс отложил дневник на секунду. За окном — полная темнота, только далёкие фонари. — «Балканы», — сказала Настя. — «Вампирские кланы. Может пригодиться. Интересно, что в Англии про них мы вообще ничего не слышали». Он перелистнул дальше — к Албании. Почерк здесь менялся: буквы неровные, наползают друг на друга. Чернила расплываются — от сырости? от дрожащих рук? Албания. Я нашёл его. Или он нашёл меня. Голос в темноте, в глубине леса, там, где не растёт ничего живого. Он слаб — почти бестелесен, тень тени. Но разум острый, как бритва. Он знает вещи, которых нет ни в одной книге. Он обещает научить. Ему нужен носитель. Тело. Временно, говорит. Пока не найдёт способ восстановиться. Я согласился. Дальше — короткие записи, в том числе и те, что он уже читал, почти обрывки. Боль. Постоянная. Он говорит — временно. Говорит, что я сильный. Забываю вещи. Целые часы. Просыпаюсь в местах, куда не помню, как попал. Кровь на руках. Не знаю — чья. Он говорит — не думать. Жертвы необходимы. Алекс перелистнул в конец — Хогвартс. Сентябрь 1991. Всё идёт по плану. Камень спрятан, но Дамблдор слишком самоуверен. Хозяин упоминал союзников. Кого-то, кого оставил давно. Говорит — поначалу действовать осторожно, они могут уже быть здесь, в замке. Не объясняет. Только улыбается — я чувствую его улыбку внутри черепа. 17 ноября Он не говорит, как он выжил ту ночь. Но я слышу его мысли иногда. Обрывки. Он думает о «страховках». О том, что смерть — не конец. Я спросил однажды. Он рассмеялся. «Смерть — это для тех, кто боится жить вечно». Потом добавил: «Я позаботился. Давно. Несколько раз». Несколько. Не один. Март …Есть моменты, когда я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается Он. Границы размываются. Хуже всего — когда Он спит. Тогда я почти свободен. Почти. Но если бы Он умер в этот момент… я не знаю, что бы осталось от меня. Пустота. Несколько секунд чистой пустоты, когда тело не принадлежит никому… Алекс закрыл дневник. Союзники. Страховки. Что-то, что Волдеморт оставил давно. — «Идеи?» — спросил он. — «Никаких конкретных», — ответила Настя. — «Может, люди. Может, артефакты. Может, бред умирающего носителя. Без дополнительной информации — гадание на кофейной гуще». — «Согласен». Он посмотрел на закрытый дневник. История человека, который хотел быть кем-то значимым, но стал всего лишь вместилищем для чужой воли. — «Классика», — сказала Настя. — «Искал величие, нашёл хозяина». — «Каждое изменение казалось ему маленьким». — «Они всегда кажутся маленькими. Пока не просыпаешься с чужой кровью на руках и чужим голосом в голове». — Пауза. — «Полезный урок». Алекс убрал дневник в чемодан — глубоко, под одежду, под книги. Не на виду. Теперь — палочка. Алекс взял её в руку. Дерево было прохладным, почти холодным, несмотря на тёплую ночь. Противное ощущение — как пожать руку незнакомцу. — Люмос. Свет вспыхнул — тусклый, неровный, совсем не такой, как от его палочки. И тут же дерево под пальцами стало... скользким. Будто покрылось чем-то влажным, маслянистым. Алекс едва не выронил палочку. — «Сопротивляется? », — удивилась Настя. Он сжал крепче. Попробовал снова: — Нокс. Свет погас. Скользкость осталась. — Вингардиум Левиоса. Направил на перо, лежащее на столе. Перо дёрнулось — и упало обратно. Палочка в руке стала ещё более скользкой, почти выворачивалась из пальцев. Алекс не отступил. Повторил. И ещё раз. И ещё. Десять минут. Пятнадцать. Люмос — Нокс — Левиоса. Снова и снова. Пальцы болели от напряжения, пот стекал по спине. Постепенно — очень медленно — что-то менялось. Скользкость уменьшалась. Свет становился ровнее. Перо поднималось на секунду, на две, на пять... Через двадцать минут палочка всё ещё ощущалась чужой — но слушалась. Как лошадь, которую укротили, но не приручили. Алекс взял из ящика стола карандаш, сломал его и направил палочку. — Репаро. Карандаш сросся. Чисто, ровно. Но вместе с тем он чувствовал, что сил и концентрации на это простейшее волшебство у него ушло в десяток раз больше, чем должно было. Он выдохнул. — «Похоже, именно поэтому палочка для волшебников — не просто инструмент», — сказала Настя. — «Старик, который тебе подбирал палочку что-то бурчал про то что палочка сама выбирает кому служить. В таком случае удивительно, что она вообще слушается». — «Слушается — и ладно. Надзора нет, работает. Этого достаточно». — «Для начала — да ». Он спрятал палочку Квиррелла в носок, засунул в угол чемодана. Свою — положил на тумбочку. Два инструмента. Один — для школы, для официальной жизни. Другой — для всего остального. Алекс подошёл к окну. За стеклом — ночной Лондон, фонари, тёмные силуэты домов. — «Я все размышляю. Балканы», — сказала Настя задумчиво. — «Девяносто первый год. Квиррелл писал про войну». — «Югославия», — Алекс потёр переносицу, вспоминая. — «Сербия, Хорватия, Босния. Где-то рядом Сараево — там, кажется, было совсем плохо. Снайперы, осада города». — «Это позже. Девяносто второй, девяносто третий? К девяносто пятому вроде улеглось. Или нет — там ещё Косово было, уже в конце девяностых. НАТО вводили войска». — «Точно не помню. Но если война магглов наложилась на войну вампирских кланов, или наоборот...» — «Хаос. Идеальные условия для тех, кто умеет ловить рыбу в мутной воде». — Пауза. — «Жаль, что тебе одиннадцать». Алекс хмыкнул. — «Если бы мне было восемнадцать — там можно было бы неплохо подняться. Контрабанда, посредничество, информация». — «Война всегда создаёт спрос на вещи, которые сложно достать обычным путём. Зелья, артефакты, документы. Лечение для тех, кого не примут в обычной больнице». — Настя говорила быстро, идеи цеплялись одна за другую. — «Наверняка среди вампиров и местных волшебников есть прагматики. Если бы ты мог предложить что-то ценное...» — «Если бы», — перебил Алекс. — «Сейчас я ребёнок. Нет денег, нет связей, нет репутации. Нет даже возможности туда добраться без родителей.». — «А через Бриджит?» Алекс задумался. Бриджит — взрослая, маггл, с растущим бизнесом. Но... — «Что она может предложить на Балканах? Починенные магнитофоны?» — Он покачал головой. — «Там нужны другие товары. Оружие, медикаменты, валюта. Ничего из этого у нас нет». — «Информация?» — «Какая? Мы не знаем ни языка, ни местных раскладов, ни даже точно — что там происходит. Квиррелл там был, разговаривал с людьми — и то едва выбрался живым. А я — что я могу по обрывкам будущего из памяти?» Настя помолчала. — «СССР тоже разваливается», — сказала она. — «Или уже развалился — когда это случилось? Девяносто первый?» — «Кажется, да. Где-то сейчас или совсем недавно». — «Там тоже будет хаос. Приватизация, переделы, люди, которые за ночь становятся миллионерами или трупами». — «И те же проблемы», — отрезал Алекс. — «Я в Лондоне. Нет ни капитала, ни контактов, ни возможности туда попасть». Пауза. Настя переваривала. — «Ладно. Допустим, Балканы и Россия — не сейчас», — сказала она. — «Вернёмся к тому, что обсуждали в поезде. Ресурсы, информация, пути отхода. Помнишь с чего начинать?» — «С ресурсов. Остальное требует денег». — «Тогда вопрос конкретнее: допустим, к концу лета у нас будет пять тысяч. Или десять, если сильно повезёт. Куда вкладывать? Репаро на технике — это стабильный доход, но нужно вкалывать самому, и потолок низкий. Антиквариат — следующий уровень, нужен начальный капитал и знания. Тоже сильно зависит от тебя. Нам нужно что-то, что будет приносить деньги само по себе». Алекс ждал. Она явно уже думала об этом. — «Акции — очевидный вариант», — продолжила она. — «Ты из будущего, должен знать, что вырастет. Эппл, Интел, что там ещё…» — «Названия знаю. Даты и цены — нет». — «Совсем?» — «Эппл чуть не обанкротилась, как раз в девяностых. Когда именно — не помню. Гугла ещё не существует. Амазона тоже». — «То есть твоё великое знание будущего…» — «Сводится к общим принципам». — «Бесполезно», — констатировала Настя. — «Без конкретики это не преимущество, а просто слова. Любой аналитик скажет то же самое». Алекс кивнул. — «Недвижимость отпадает», — продолжала она. — «На пять тысяч в Лондоне не купишь ничего. Патенты — ты не изобретатель, не сможешь объяснить, как что-то построить». — Пауза. — «Остаётся вопрос: есть ли что-то, где твоё знание даёт реальное преимущество?» Алекс лёг на спину, глядя в потолок. Перебирал в памяти обрывки будущего. Не даты, не цифры — образы. Что он помнил чётко? Что видел своими глазами, а не читал в новостях? Игры. Он играл в них. Часами, ночами. Знал не абстрактно — «это будет популярно» — знал, как это ощущается. Почему затягивает. Что делает игру хорошей. — «Игры», — сказал он. — «Компьютерные?» — Настя помолчала. — «Идея неплохая. Индустрия вырастет до сотен миллиардов — это я помню. Но сейчас? Девяносто второй год. У людей компьютеры еле-еле текст показывают. Рынок есть вообще?» — «Есть. Маленький, но растёт. И именно поэтому — низкий порог входа. Через десять лет туда не сунешься без миллионов. Сейчас — можно с несколькими тысячами». — «То есть окно возможностей». — «Которое скоро закроется. Дум выйдет в девяносто третьем, установит стандарт. После него догонять будет поздно — нужно успеть раньше». Пауза. — «Ты же помнишь его концепцию?» — «Вид от первого лица — ты смотришь глазами персонажа, не сверху. Уровни-лабиринты, собираешь ключи и оружие, стреляешь в демонов. Быстрый темп, никаких пауз. И главное — мультиплеер по сети. Люди будут играть друг против друга через модемы». — «Мультиплеер?» — «Это взорвёт рынок. Никто такого ещё не делал — не в таком масштабе». Настя молчала секунду — обрабатывала. — «Интересно», — сказала она. — «Действительно, разработка первых игр стоила копейки, Дум делали четыре человека. Несколько тысяч долларов, маленький офис. Это не завод строить». — «Где мне искать программистов?» — «Университеты, демосцена, объявления в компьютерных журналах. Бриджит может спросить у клиентов — она чинит технику, наверняка кто-то знает кого-то». — Настя говорила быстро, идеи выстраивались в цепочку. — «Если к осени будет четыре-пять тысяч — точно хватит на минимальный продукт. Простой движок, несколько уровней». — «Чтобы выпустить раньше оригинала?» — «Он выйдет в девяносто третьем. Мы запускаем производство в конце лета, создаём студию на человек восемь-десять — первые на рынке. Выпустим к началу следующего года. Даже если их версия лучше — у нас уже репутация, база игроков, возможно деньги на следующий проект». — «А как продавать? В магазины без издателя не пробьёшься». — «Не нужны магазины. Точно так же, как распространяется оригинал. Первые уровни — бесплатно. Копируешь на дискеты, раздаешь знакомым, выкладываешь на электронные доски объявлений. Игра расходится сама. Понравилось — заказываешь полную версию почтой, платишь чеком или наличными». — «Вирусный маркетинг до того, как его так назвали». — «Именно. Минимум затрат, максимум охвата. Так взлетели все успешные игры того времени». — «Риски?» — «Максимум — потеряем год времени. Бриджит продолжит чинить технику, ты — учиться в Хогвартсе. Не катастрофа». — Пауза. — «И, похоже, это единственный вариант, где твоё знание будущего даёт конкретное преимущество. Понимание того, какие именно игры будут популярны». Алекс обдумал. Кивнул. — «Бриджит — официальное лицо?» — «Естественно. Контракты, счета, переговоры. Ты — консультант, сын маминой подруги с идеями, можно как угодно это назвать. Она не откажется от хорошей сделки». — «Тогда решено? Занимаемся играми?» — «Сначала — смотрим», — поправила Настя. — «Сколько заработаем к концу лета. Найдём ли программистов. Согласится ли Бриджит. Много — «если». Не строй замков на песке раньше времени». — «Не буду». — «Хорошо. И это вписывается в общую стратегию — ресурсы накапливаем, внимания не привлекаем. Игровая студия в Лондоне никого в магическом мире не заинтересует». Алекс подошёл к кровати, лёг. За окном мерцали звёзды — те же, что над Хогвартсом, но здесь, в Лондоне, их было намного меньше. — «Знаешь, что забавно?» — сказала Настя тихо. — «Что?» — «Квиррелл искал короткий путь к величию. Нашёл — и кончил оболочкой для паразита». — Пауза. — «А мы выбираем длинный. Скучный. Шаг за шагом». — «Зато свой». — «Зато свой», — согласилась она. Алекс закрыл глаза. Сон пришёл быстро. Утро началось с запаха бекона и звона посуды внизу. Солнце било сквозь шторы — яркое, летнее, настоящее. Не магические свечи и факелы Хогвартса, не зачарованный потолок Большого зала — просто солнце. Алекс спустился к завтраку. Мать уже была в мантии — тёмно-синей, строгой, с серебряной застёжкой у горла. Отец традиционно перечитывал вчерашний — «Пророк», хмурясь на передовицу. — Доброе утро, — сказала мать, не оборачиваясь от плиты. — Яичница или овсянка? — Яичница. Она кивнула. Взмах палочки — и яйца сами разбились над сковородой, скорлупа аккуратно отлетела в мусорное ведро. Алекс сел за стол, начал есть. Отец молча подвинул ему кувшин с соком. — Что пишут? — спросил Алекс, кивнув на газету. — Ерунду, — отец перевернул страницу. — Фадж опять обещает реформы. Те же реформы, что обещал в прошлом году. И в позапрошлом. — Политика, — мать поставила перед Алексом тарелку. — Не забивай голову. Она села напротив, отпила из своей чашки. Судя по запаху — тот самый чай с лавандой и мелиссой, который он ей подарил на рождество. — Кстати, — Алекс отложил вилку. — Насчёт лета. Я буду много времени проводить у Бриджит. Мать остановилась с чашкой в руке. Переглянулась с отцом. Тот отложил газету. — «Ох», — сказала Настя. — «Похоже они что-то подготовили». — Много — это сколько? — спросила мать. — Каждый день. Пока вы на работе. Иногда, может, и обед пропущу. Мать поставила чашку на стол. Медленно, аккуратно. Село напротив. — Алекс, — начала она, и по тону он понял: это не спонтанный разговор. — Мы с отцом хотели поговорить с тобой об этом. Отец кивнул, сложил газету. — Ты понимаешь, что делаешь? Что собираешься делать? — продолжила мать. — Работать на маггла. За маггловские деньги. С утра до вечера, каждый день. — Я помогаю ей с техникой. Это не... — Это работа, — перебила она. — Называй как хочешь, но это работа. Я не говорю, что это плохо. Бриджит, возможно, хорошая девушка, трудолюбивая. Но... Она помолчала, подбирая слова. — Тебе одиннадцать лет. Ты волшебник. У тебя впереди семь лет Хогвартса, потом — карьера в магическом мире. А ты хочешь проводить каникулы, чиня маггловские магнитофоны? Лучше отдыхай, читай книжки, тренируйся к августовским соревнованиям. — Мама... — Подожди. Дай договорить. — Она подняла руку. — Я понимаю, почему тебе это нравится. В округе нет волшебников с детьми твоего возраста. Скучно сидеть дома одному, я понимаю. Отец кивнул: — Мы оба понимаем. — Но если тебе нужны деньги, — продолжила мать, — маггловские деньги на газировку и комиксы — просто скажи. Это вообще не проблема. — Мама, дело не в... — И галлеоны тоже не проблема. Мы не бедная семья, Алекс, хоть и не показываем, — Отец подался вперёд. — Если хочешь зарабатывать сам, это тоже не проблема. Я знаю нужных людей. Если твои зелья будут достойного качества — они готовы покупать. Не много, но на карманные расходы хватит. Мать кивнула: — Мы не против того, чтобы ты учился самостоятельности. Но не так. Не с утра до вечера у маггла, пока мы на работе. — «Они это репетировали», — прокомментировала Настя. — «Такое логикой не пробьёшь. Дави на эмоции». Алекс выдержал паузу. Посмотрел на мать, на отца. Вздохнул. — Мне правда скучно, — сказал он. Честно, просто. — Очень скучно. Вы слишком часто уходите на работу. Я остаюсь один. Мать открыла рот, но он продолжил: — Бриджит — единственный человек рядом, с которым можно поговорить. Да, она маггл. Но она... — он поискал слово, — нормальная. Не смотрит на меня как на странного ребёнка. Не задаёт вопросов, на которые я не могу ответить. — Алекс... — Я не хочу сидеть в четырёх стенах всё лето. Хочу выходить, что-то делать, с кем-то общаться. Бриджит — это возможность. Может, единственная. Тишина. Родители молча переглянулись. — Я буду приходить к ужину, — добавил он. — Каждый день. Обещаю. Мать постукивала пальцами по столу. Думала. — И если что-то случится — любые проблемы — ты скажешь нам, — сказала она наконец. — Сразу. Не будешь разбираться сам. — Скажу. Ещё один взгляд на отца. Тот пожал плечами — мол, решай сама. — Ладно, — мать встала. — Но к ужину — каждый день. Не обсуждается. — Обязательно. Она подошла, мягко потрепала его за волосы. — Ты взрослеешь слишком быстро, Алекс, — сказала тихо. Алекс не ответил. Просто кивнул. Мать взяла сумку, направилась к двери. — Дежурство до шести. Отец сегодня дома, если что-то понадобится. Люблю тебя. — Спасибо, мам. Я тебя тоже люблю. Дверь закрылась. Отец посмотрел на него поверх газеты. — Неплохо выкрутился, — сказал он. И вернулся к чтению. — «Это было близко», — сказала Настя. — «Очень близко», — согласился Алекс. Какое-то время ели молча. Потом отец отложил газету. — И… Алекс. Вчерашний разговор, — сказал он. — О Квиррелле. Алекс ждал. — Мама… переживает. — Отец подбирал слова осторожно, будто шёл по минному полю. — Она аврор. Видит угрозы везде. Это её работа. — Я понимаю. — Но если что-то ещё вспомнишь… что-то, что показалось странным тогда, но не показалось важным… — Отец не договорил, просто смотрел. — Скажу, — пообещал Алекс. — Сразу. Отец кивнул. Вернулся к газете. Завтрак продолжился в тишине — но не тяжёлой. Просто два родных человека, которым не нужно было заполнять молчание словами. После завтрака Алекс поднялся к себе. Доразобрал чемодан, а затем начал собраться к Бриджит. — «Готов?» — спросила Настя. — «К чему именно?» — «К тому, чтобы изменить её мир». — «Она заслужила знать правду». — «Красивые слова. Но действительно ли она этого заслужила, или это нам самим необходимо — как кровь из носу?» Он не ответил, они оба знали ответ. Алекс просто вышел из комнаты. Лестница дома Бриджит пахла старой краской и чем-то жареным — сосед со второго этажа готовил что-то мясное, от аромата почти текли слюнки. Алекс поднимался неторопясь, слушая звуки за дверями: телевизор, детский плач, чей-то разговор по телефону. Третий этаж. Квартира восемь. Дверь — та же, что и год назад, только краска облупилась сильнее. Он постучал. Шаги за дверью — быстрые, уверенные. Щелчок замка. Бриджит открыла почти сразу — не как раньше, когда приходилось ждать по несколько минут, слушая звон инструментов и тихие ругательства. — Аналитик, — она отступила, пропуская его внутрь. — Заходи. Алекс вошёл — и остановился на пороге. Квартира изменилась. Не радикально — всё та же комната, те же стены, то же окно на улицу. Но детали… детали были другими. Техника по-прежнему занимала большую часть пространства, но теперь она была организована — коробки с номерами, подписанные маркером: — «В работе», — «Готово», — «Запчасти», — «Брак». Пробковая доска на стене — чеки, номера телефонов, расписание, написанное крупным почерком. Рабочий стол — чистый, только текущий проект: разобранный радиоприёмник, внутренности аккуратно разложены по порядку. И запах. Не пыль и канифоль, как раньше. Кофе. И что-то жареное — видимо она недавно завтракала. Сама Бриджит тоже выглядела иначе. Волосы собраны в подстриженный хвост — не растрёпанный, аккуратный. Футболка чистая, без пятен. Синяки под глазами почти исчезли, осанка стала прямее. — Что смотришь? — она заметила его взгляд. — Изменилось тут. — А, — она махнула рукой. — Система. Помнишь, ты как-то говорил про организацию? Наконец дошли руки. Садись, чай? — Давай. Она включила чайник — все тот же, старый, с треснувшей ручкой, но рабочий. Достала из верхнего шкафа две чашки, заварку, сахар. На секунду подумала и захватила глубокую тарелку с конфетами. — Четыреста десять в прошлом месяце, — сказала она, не оборачиваясь. — Рекорд. Алекс сел на стул у окна. Тот же, что и раньше, — жёсткий, деревянный, со следами краски на спинке. — Пэрри? — Не только. Сарафанное радио заработало. Одни клиенты передают мои контакты другим, те — третьим. — Она поставила перед ним чашку, села напротив. — Уже не справляюсь одна. Думаю все-таки нанять помощника, но эти расходы, налоги, бумажки… Она отпила чай. Посмотрела на него — прямо, без предисловий. — Кстати, — сказала она. — Не думай что я забыла что именно ты обещал. Алекс молчал. Ждал. — Перо, которое пишет без чернил. Плеер, который глючит только рядом с тобой. Техника, которую ты забираешь вечером и возвращаешь утром — рабочую, хотя я точно знала, что в том состоянии, в котором я её отдавала, там попросту нечему работать. Голос ровный, без обвинения. Констатация. — Я не тупая, Алекс. Я ждала, потому что ты попросил. Теперь наступило лето. Рассказывай. Тишина. За окном снова начал накрапывать дождь — мелкий, едва слышный. Алекс поставил чашку. Посмотрел на Бриджит — на её лицо, спокойное, ожидающее. — Ты веришь в магию? — спросил он. Она фыркнула. — Я верю в то, что вижу. А видела я достаточно странного, но объяснимого. — Тогда смотри. Он достал палочку. Бриджит проследила взглядом — от его кармана до руки. — Это… — Смотри. — Люмос. Свет вспыхнул на кончике палочки — мягкий, золотистый. Не яркий, но отчётливый. Невозможный. Бриджит отшатнулась. Стул скрипнул по полу, опрокинулся — она не заметила. Стояла у стены, прижав руку к груди, глаза широко раскрыты. Алекс не двигался. Держал палочку ровно, свет горел. — Левиоса. Чашка на столе дрогнула — и поднялась. Медленно, плавно, зависла в воздухе между ними. Чай внутри не пролился — он держал её ровно. Бриджит не дышала. Смотрела на чашку, на свет, на него. Алекс поставил чашку, погасил Люмос, огляделся в поисках предмета для демонстрации — Репаро. Разрезанный провод на столе — один из тех, что лежал среди остальных деталей, дрогнул. Концы потянулись друг к другу, срослись. Изоляция затянулась, будто никогда не была повреждена. Алекс опустил палочку. Тишина. Бриджит стояла у стены. Дышала часто, неровно. Бледная — он никогда не видел её такой. — Подожди, — сказала она. Голос хриплый. — Дай мне… минуту. Она отвернулась. Пошла к окну — не быстро, осторожно, будто пол мог провалиться. Открыла форточку, хотя дома было не жарко. Стояла спиной к нему — минуту, две. Алекс ждал. Не торопил, не объяснял. Давал ей время. Летний дождь за окном усилился. Капли барабанили по жестяному карнизу, стекали по стеклу косыми дорожками. Наконец Бриджит обернулась. Лицо всё ещё бледное, но глаза — другие. Не испуганные. Сосредоточенные. — То, что ты только что сделал… это все реально, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Реально. — Не фокус. Не трюк. — Нет. Она сделала шаг от окна. Потом ещё один. Подняла опрокинутый стул, села — тяжело, будто ноги не держали. — Ты мог это сделать всё время, — сказала она. — С самой нашей первой встречи. — Ну, не с первой встречи, но с рождества — точно. — И техника, которую ты — «чинил»… — Да. Длинный выдох. Она откинулась на спинку стула, потёрла лицо ладонями. — Ладно, — сказала. — Ладно. Молчание. Алекс ждал. Знал — будут вопросы. Много вопросов. — Сколько вас… таких? — спросила она наконец. — Тысячи. Десятки тысяч. Целый мир, скрытый от обычных людей. — Целый мир, — она повторила медленно. — Скрытый. — Да. — Почему я не знала? Почему никто не знает? — Законы. Секретность. Статут о неразглашении — так это у нас называется. Она кивнула. Медленно, механически. — А если бы ты не сказал, — голос тише, — я бы так и не узнала? Никогда? — Скорее всего — да. Пауза. Она смотрела на него — по-новому, будто видела впервые. — И ещё кое-что, — сказал он. — Есть магия, которая позволяет читать воспоминания. Если постараться, можно понять, о чём человек думает. Бриджит замерла. — Есть магия, которая стирает память. Полностью или частично. Молчание — тяжёлое, густое. — Ты… — она не договорила. Отступила на шаг. Потом ещё на один. — Я учусь этому. Пока владею плохо. Но — да, могу. Бриджит смотрела на него — и Алекс видел, как меняется её лицо. Не страх. Понимание. — Всё это время, — сказала она медленно. — Ты мог... — она сглотнула. — Читать мои мысли. Стереть память. И я бы даже не узнала. Не вопрос. Констатация. — Мог, — сказал Алекс. Не отвёл взгляд. — Но не делал. — Почему? — Потому что ты мне нужна как партнёр. Не как марионетка. Тишина. Бриджит не двигалась. Смотрела на него — оценивающе, холодно. Взгляд человека, который пересчитывает риски. Потом что-то в её лице изменилось. Не доверие — ещё нет. Но решение. — Почему говоришь мне это? — спросила она. — Мог бы соврать. Сказать, что такой магии не существует. — Мог бы. Но тогда ты узнала бы потом — и перестала доверять. — Алекс пожал плечами. — Я играю вдолгую. Бриджит фыркнула. Коротко, невесело. — Играешь вдолгую. Тебе одиннадцать лет. — Да. Она смотрела на него ещё несколько секунд. Потом кивнула — резко, будто ставя точку. — Ладно. — И ещё кое-что. — Алекс не дал ей расслабиться. — Правила. Если кто-то узнает, что ты в курсе о магии — придут люди. Из Министерства. Сотрут память. Тебе, соседям, всем, кто был рядом. — Какие люди? — Отдел контроля. Они следят за соблюдением тайны. Бриджит переварила это. — То есть если я проболтаюсь... — То они сделают то, что я делать не умею. Качественно и без ошибок. Странно — но это её успокоило. Угроза извне понятнее, чем угроза от одиннадцатилетнего мальчика, который — «играет вдолгую». Что-то изменилось в лице, напряжение чуть ослабло. — И это — моя проблема. Обеспечить, чтобы никто не узнал. — Наша проблема, — поправил он. — Мы оба рискуем. Она кивнула. Встала, прошлась по комнате — три шага туда, три обратно. — Ладно, — сказала она наконец. — Хватит… переживать. Давай к делу. — К делу? — Ограничения, — она обернулась к нему. — Что можешь, что нет. Если мы работаем вместе — я должна понимать границы. — «Быстро оправилась», — заметила Настя. — «Она прагматик. Истерики — не её стиль». Алекс кивнул — и Бриджит, и Насте одновременно. — Заклинание восстановления, — начал он. — Репаро. Оно возвращает вещь в прежнее состояние. Но не создаёт из ничего. — То есть? — Если деталь отсутствует — потеряна или украдена — заклинание бесполезно. Нечего восстанавливать. Она кивнула, достала блокнот. Начала записывать. — Размер? — Чем больше объект, тем сложнее. Мелочь — легко. Крупное — по частям, иначе заклинание распыляется. — Скорость? — Зависит от повреждения. Царапина — секунда. Серьёзная поломка — минута. Условно, конечно. Она записывала быстро, не поднимая глаз. — А чистить? Убирать грязь, ржавчину? Алекс достал палочку. Показал на пыльную коробку в углу — одну из тех, что стояли без дела. — Тергео. Пыль исчезла. Не сдулась, не осела — просто исчезла, будто её никогда не было. — Сухая грязь, — объяснил он. — Для въевшегося есть другое — Скургифай. Сильнее, но требует больше усилий. Бриджит смотрела на чистую коробку. Потом — на него. В глазах появилось что-то новое. Расчёт. — Знаешь, о чём я думаю? — сказала она. — Антиквариат? — Антиквариат. Алекс ждал. — Старые часы, шкатулки, мебель. — Она отложила блокнот. — Там главная проблема — не механика. Механику я могу починить сама, если есть все детали. Проблема — внешний вид. Царапины, потёртости, грязь въевшаяся за десятилетия. Восстановить это обычными средствами почти невозможно. — А с магией… — А с магией — легко. — Она кивнула. — Маржа выше, работы меньше. Антикварные часы в идеальном состоянии стоят в три раза дороже, чем — «требующие реставрации». Алекс понимал логику. Понимал и ценил — она думала как бизнесмен, не как человек, которому только что показали, что мир устроен иначе. — Могу попробовать, — сказал он. — Поговорю с Пэрри. У него есть контакты. Она встала, подошла к телефону. Набрала номер, прижала трубку к уху. — Привет, это Бриджит, — сказала она. — Да, всё идёт… Слушай, вопрос. У тебя контакты по антиквариату?.. Часы, шкатулки, старая мебель… Появилась возможность расширяться… Пауза. Она слушала, кивая. — Серьёзно?.. Ага… А что ещё есть?.. Слушала дольше. Алекс наблюдал — её лицо менялось, брови поднимались. — Мотоциклы? Ты шутишь… — Она бросила взгляд на Алекса. — Нет, я серьёзно спрашиваю… Есть кто-то конкретный?.. Взяла карандаш, начала записывать на листке у телефона. — Ладно, передам… Да, на связи. Повесила трубку. Обернулась к Алексу. — Антиквариат есть, но мало. Зато Пэрри спрашивает — сможем ли браться за транспорт. Есть парень, которому нужно починить мотоцикл. — Мотоцикл — это довольно крупная техника. — Справишься? Алекс задумался. Крупный объект, много систем. Двигатель, электрика, топливная система. — Не знаю. Попробую. — Он приедет завтра. Она подошла к доске на стене. Сняла листок с расписанием, перевернула, начала писать. — Будешь работать здесь, не дома, — сказала, не оборачиваясь. — Очень не хочется обращать внимание твоих родителей. Они же тоже… Алекс кивнул. — Я так и рассчитывал. — Я сортирую — что можно починить, что нет. Ты работаешь с тем, что я отберу. — Хорошо. Она обернулась. Посмотрела на палочку в его руке. — Начнём завтра, — сказала. — Сегодня мне нужно… переварить все это. Алекс кивнул. Убрал палочку в карман, пошёл к двери. Остановился на пороге. — Бриджит. — М? — Спасибо. Что не… — он подбирал слово. — Не испугалась. Она фыркнула. — Испугалась. Просто толку от страха мало. — Помолчала. — Иди. Завтра поговорим нормально. Дверь закрылась за ним. Алекс спускался по лестнице — медленно, задумчиво. — «Она приняла», — сказала Настя. — «Быстрее, чем я ожидал». — «Она видела достаточно странного за эти месяцы. Подтверждение легче принять, чем открытие с нуля». — «И она прагматик. Ей важнее, что это работает, чем как это работает». На улице дождь прекратился. Тучи расходились, в просветах виднелось синее небо. Алекс шёл домой — через лужи, мимо мокрых палисадников, под каплями, падающими с листьев. Первый шаг сделан. Бриджит знает о магии. Подвал встретил знакомыми запахами — травы, сера, что-то сладковатое и неуловимое. Знакомый порядок — полки с банками, рабочий стол, медный котёл на подставке. Свет магических ламп падал ровно, без теней. Отец уже был здесь. Сидел у стола, перед ним — раскрытые журналы, пергамент с записями. — Садись, — он кивнул на второй стул. — Сегодня — теория. Алекс сел. Посмотрел на записи — схемы, стрелки, названия ингредиентов. — Знаешь, чем зельеварение похоже на музыку? — спросил отец. Алекс молчал. Ждал. — Ноты — это ингредиенты. Любой может выучить, что до-ре-ми. Может запомнить последовательность, может сыграть по нотам. Но музыка — не ноты. Он взял перо, постучал по пергаменту. — Музыка — это то, что между ними. Паузы. Переходы. Чувство, когда ускориться, когда замедлиться. Когда держать ноту, когда отпустить. — Рецепт — это партитура? — Именно. — Отец улыбнулся. — Хороший зельевар следует партитуре. Делает всё правильно, по инструкции. Получает рабочий результат. Пауза. — А великий? — Великий — пишет свою. Понимает не — «как», а — «почему». И поэтому может создавать то, чего раньше не существовало. Алекс смотрел на схемы. Стрелки между ингредиентами, пометки — «усиливает», — «нейтрализует», — «конфликтует». — Третий этап соревнований, — продолжил отец. — Свободный рецепт. Это проверка — можешь ли ты услышать музыку, которую никто ещё не играл. — И как научиться? — Пробовать. Ошибаться. Понимать, почему ошибся. — Он откинулся на стуле. — Задание. До конца недели придумай рецепт. Любой. Не вари — только напиши. Ингредиенты, последовательность, логика. — А если не сработает? — Скорее всего не сработает. С первого раза — почти никогда. — Отец посмотрел на него. — Но ты поймёшь, где ошибся. И это важнее, чем случайный успех. Алекс кивнул, поднялся к себе и сел за стол. Положил перед собой чистую тетрадь, Задача: придумать собственный рецепт. С чего начать? Он открыл тетрадь на первой странице. Написал сверху: — «Ингредиенты по категориям». Начал вспоминать. Всё, что читал, всё, что слышал на уроках, всё, что говорил отец. Холодные — стабилизируют. Горячие — ускоряют. Светлые — очищают. Тёмные — усиливают. Три страницы убористым почерком. Алекс перечитал, добавил ещё несколько. — «Неплохая база», — сказала Настя. — «Это только то, что помню. В справочниках — тысячи». Теперь — цель. Что создать? Что нужно людям? Зелье для помощи в восстановлении после магического истощения. Практично, востребован, должно быть не слишком сложно. Он записал на новой странице: — «Восстанавливающий эликсир (черновик) Цель: ускорить восстановление магического ядра после истощения База: - Вода родниковая — нейтральная основа, хорошо принимает свойства - Мёд горный — связующее, стабилизатор, мягкий энергетик Активные компоненты: - Корень женьшеня — восстанавливает силы - Лимонник китайский — усиливает женьшень, добавляет бодрость - Лист мелиссы — успокаивает нервную систему без седативного эффекта Усилитель: - Лунный камень (щепотка) — связывает компоненты с магическим ядром Последовательность: 1. Вода + мёд, нагреть до 60°, помешивать по часовой (3 раза) 2. Добавить женьшень, варить 10 минут 3. Добавить лимонник, варить ещё 5 минут 4. Снять с огня, добавить мелиссу (не варить — потеряет свойства) 5. Остудить до 40°, добавить лунный камень 6. Помешать против часовой (2 раза), дать настояться час» Алекс перечитал. Выглядело логично. Последовательность обоснована — сначала база, потом активные компоненты по силе воздействия, в конце усилитель. — «Аккуратно», — одобрила Настя. — «Структура есть». — «Покажу отцу вечером». Вечером в подвале отец читал записи молча. Долго — минуту, две. Хмыкнул. Потом ещё раз. Алекс ждал. Чувствовал — сейчас начнётся. — Для первого раза — неплохо, — сказал отец наконец. — Структура есть, логика прослеживается. Облегчение — на секунду. — Теперь давай разберём ошибки. Отец взял перо, начал отмечать. — Женьшень и лимонник. — Он постучал пером по строчке. — Оба — стимуляторы. Ты думаешь, они усилят друг друга? — Они работают на разных уровнях, — Алекс нахмурился. — Женьшень — глубокое восстановление, лимонник — поверхностная стимуляция. Я думал, они дополнят друг друга. Один даёт силу, другой помогает её использовать. — Логика правильная, — отец кивнул. — Но ты не учёл одного. Они конкурируют за одни и те же рецепторы в организме. Тело не может принять оба одновременно — выбирает один, подавляет другой. Вместо усиления — взаимное ослабление. Получишь половину эффекта от каждого. — В книгах этого не было. — В книгах много чего нет. Это практическое знание — приходит с опытом или от наставника. Алекс кивнул. Записал мысленно: найти источники по взаимодействию стимуляторов. — Мелисса после снятия с огня — правильно, молодец. — Отец перешёл к следующему пункту. — Но ты добавляешь её в раствор при шестидесяти градусах. — Она теряет свойства при варке. Нужно просто снять с огня... — Недостаточно. — Отец покачал головой. — Мелисса требует не выше тридцати пяти. При шестидесяти она потеряет треть эфирных масел, пока раствор остынет. Добавлять нужно почти в холодное. — Тридцать пять, — повторил Алекс. — Это конкретно для мелиссы или для всех эфирных? — Для большинства эфирных — от тридцати до сорока. Мелисса ближе к нижней границе. Лаванда терпит до сорока пяти. Мята — до пятидесяти, она крепче. Алекс кивнул. Это имело смысл. — Лунный камень в конце, — продолжил отец. — Щепотка — это сколько? — Я... — Алекс замялся. — Ориентировался на стандартную меру. Как в зелье сна. — В зелье сна объём — литр. У тебя — пол-литра. И лунный камень там работает как снотворное. Разные функции — разные дозировки. — Отец постучал пером по столу. — Щепотка — это от грамма до пяти, в зависимости от того, как возьмешь. Разница в пять раз. При передозировке — зелье расслоится. При недостатке — не свяжется с ядром. — Нужна точная дозировка. В граммах, не в щепотках. — Именно. Ты понимаешь принцип — но дьявол в деталях. Отец сделал ещё одну пометку. — Помешивание. Три раза по часовой в начале — зачем? — Чтобы связать воду и мёд. Создать однородную основу. — Вода и горный мёд образуют синергию сами по себе — это ты правильно выбрал, хорошая база. Но именно поэтому связывать их не нужно. — Отец откинулся на стуле. — Ты тратишь энергию помешивания впустую. Три пустых поворота — и потом, когда добавишь женьшень, у тебя останется меньше запаса на реальное связывание. — Я не знал, что энергия помешивания конечна. — Для жидких ингредиентов — да. Это как... — он поискал сравнение, — как тесто. Можно месить, пока оно упругое. Перемесишь — станет резиновым. С зельями похоже, только менее очевидно. Алекс смотрел на свои записи. Логика была правильной. Выбор ингредиентов — обоснованный. Но детали, мелочи, нюансы — всё то, что отличает работающий рецепт от красивой идеи. — И последнее, — сказал отец. — Ты написал «восстановление магического ядра». Но в твоём рецепте нет ни одного компонента, который работает на восстановление только с ядром. — Лунный камень... — Проводник. Он связывает ядро с зельем, но сам ничего не восстанавливает. Это как труба — вода по ней течёт, но саму воду не создаёт. — Тогда что работает с ядром напрямую? — Пыльца огненных лилий. Эссенция феникса, но её ты не достанешь. Слёзы феникса — ещё реже. Пыльца — реальный вариант. — Я думал о ней, — признал Алекс. — Но не был уверен в совместимости с женьшенем. — Совместимы. Даже хорошо сочетаются — пыльца усиливает восстановительные свойства. — Отец посмотрел на него. — Видишь? Ты знаешь ингредиенты. Понимаешь принципы. Но создать зелье, даже зная все это, очень непросто. Отец отложил пергамент. — Пять серьёзных ошибок. И это я не трогал тонкости — время варки, качество воды, время сбора ингредиентов. Алекс молчал. Смотрел на записи — красные пометки отца, перечёркнутые строчки. Щёки горели. Он краснел — впервые за долгое время. — Я думал, что понимаю… — Ты понимаешь теорию, — сказал отец мягче. — Как мешать, как нагревать, что с чем не сочетается в общем. Но создание с нуля — другой уровень. Это знать, как каждый ингредиент ведёт себя не сам по себе, а в присутствии конкретных других. В конкретной последовательности. При конкретной температуре. Пауза. — Эй. — Отец положил руку ему на плечо. — Для первого раза — правда неплохо, даже отлично. Я в твоём возрасте написал бы рецепт, который взорвался бы на второй минуте. Или что-нибудь ещё хуже. Ты хотя бы получил бы… что-то. Не то, что хотел, но что-то. Алекс кивнул. Не поднимал глаз. — Переделай. С учётом того, что я сказал. Потом покажешь вторую версию. Он поднялся, пошёл к лестнице. Остановился. — Пап. — М? — Спасибо. Что объяснил. Отец улыбнулся — коротко, тепло. — Для этого и нужны отцы. Позже, в комнате, Алекс сидел над записями. Пять ошибок. Пять, которые он не увидел сам. И отец сказал — это ещё не всё. — «Теперь понимаешь», — сказала Настя, — «почему новые зелья — редкость?» — «Понимаю». Алекс взял чистый лист. Начал переписывать — с учётом ошибок, с новыми пометками. Второй черновик. Потом третий. Потом — сколько понадобится. Он научится. Мать вернулась к шести — усталая, но довольная. Алекс сидел у себя, продолжая работать над рецептом, когда услышал скрип двери, потом — тяжёлые шаги в прихожей. Он спустился. Мать стояла в коридоре, снимала мантию. — Ужин на столе, — сказал отец, хлопоча возле плиты. — Уже почти готово. — Спасибо. Она прошла в гостиную, села за обеденный стол. Алекс сел напротив. Отец движением палочки накрыл на стол, тарелки поплыли перед ними — мясо, овощи, хлеб. Она ела молча, механически, будто не чувствуя вкуса. Алекс ждал. Знал — она заговорит сама. — Навела справки, — сказала мать наконец, отодвигая тарелку. — О Квиррелле. — И? — Отец с интересом посмотрел на неё. — Расследование есть. Но закрытое. — Она потёрла переносицу. — Полностью закрытое. Авроры не имеют доступа. — Почему? — Дамблдор проходит как свидетель. — Мать произнесла это ровно, но Алекс уловил нотку горечи. — А он не просто директор школы. Верховный чародей Визенгамота. Президент Международной конфедерации магов. — То есть… — То есть любое расследование с его участием автоматически получает высший гриф секретности. Протокол. Никто не хочет, чтобы международный скандал вылез наружу. Отец хмыкнул. — Удобно. — Очень. — Мать посмотрела на Алекса. — Официальная версия — Квиррелл погиб при невыясненных обстоятельствах, несчастный случай. Тело кремировано, родственникам, если такие имеются, будет выплачена компенсация. Дело закрыто. — А неофициальная? Мать помолчала. Взяла чашку, отпила — чай уже остыл, но она не заметила. — Слухи ходят разные. Что он был одержим. Что пытался украсть что-то из школы. Что Дамблдор лично… — она не договорила, махнула рукой. — Слухи. Ничего конкретного. Алекс кивнул. — Расследование закончено, — продолжила мать. — Дамблдор будет контролировать, что выйдет наружу, а что нет. Министерство в любом случае сделает вид, что всё в порядке. Фадж не хочет ссориться с человеком, который может развалить его карьеру одним словом. — А правда? — Правда останется в закрытых архивах. — Мать допила остывший чай. — Может, через двадцать лет кто-то и получит доступ. Может, нет. Она достала палочку, отлеветировала чашку к раковине. Потом обернулась. Посмотрела на него — долго, внимательно. — Я рада, что ты в безопасности, — сказала тихо. — Что бы там ни происходило — ты вернулся домой целым. Алекс встал. Подошёл к ней. Обнял — коротко, неуклюже, как всё ещё не научился делать правильно. — Я тоже рад, мам. Она обняла его в ответ. Крепче, дольше. Отец смотрел на них из-за стола. Молчал. Но его лицо смягчилось. Утром начался дождь. Не сильный — мелкий, моросящий, типично лондонский. Капли ползли по оконному стеклу, сливаясь в дорожки. Небо было серым, низким, будто кто-то накрыл город старым одеялом. Алекс проснулся рано. Лежал, слушая шум дождя и голоса внизу. Мать уже встала — звякала посуда, скрипел пол. Он спустился к завтраку. Мать была в домашнем халате — редкость, обычно она к этому времени уже в форме. — Выходной? — спросил Алекс, садясь за стол. — Отгул. — Она поставила перед ним тарелку с яичницей. — Накопилось. Отец появился позже — заспанный, в старой футболке. Сел, налил себе кофе, уткнулся в газету. Обычное утро обычной семьи. — Сегодня снова к Бриджит? — спросила мать. — Да. Там хороший заказ. — Что за заказ? — Мотоцикл. Клиент хочет починить. Мать приподняла бровь, но промолчала. Отец хмыкнул из-за газеты: — Мотоцикл — это серьёзно. Ты вообще знаешь, как они устроены? — Разберусь. — Маггловская техника, — отец перевернул страницу. — Сложнее, чем кажется. Там не просто шестерёнки — электрика, топливная система, чёрт знает что ещё. — Бриджит объяснит. Отец снова хмыкнул, но уже одобрительно. Завтрак закончился в молчании. К девяти он был у Бриджит. Она открыла сразу — уже одетая, собранная, с чашкой кофе в руке. — Рано пришёл. Хорошо. Он будет через полчаса. Квартира выглядела как обычно — организованный хаос, коробки с номерами, доска с расписанием. Но что-то изменилось в воздухе. Напряжение. — Нервничаешь? — спросил Алекс. Бриджит фыркнула. — Я? Нет. — Отпила кофе. — Может, немного. Они ждали молча. Алекс смотрел в окно — на улицу, на редких прохожих, на машины. Обычное утро, обычный мир. В половине девятого внизу хлопнула дверь подъезда. Шаги на лестнице — тяжёлые, неровные. — Это он, — сказала Бриджит. Она открыла дверь до того, как он постучал. Парень на пороге — лет девятнадцати, может двадцати. Кожаная куртка, потёртая, с заклёпками на плечах. Джинсы в пятнах масла. Лицо — острое, нервное, глаза бегают по сторонам. — Бриджит? — голос хриплый. — Пэрри сказал… — Да. Заходи. Он вошёл, остановился у порога. Оглядел комнату — коробки, инструменты, доску с чеками. — Мотоцикл внизу, — сказал он. — У подъезда. — Пойдём посмотрим. Они спустились втроём. Алекс шёл последним, наблюдал. Мотоцикл стоял у бордюра — старый, битый, японская модель. Лёгкий, не тяжёлый круизер. Красный когда-то, теперь — выцветший, с пятнами ржавчины. Царапины на баке — свежие, глубокие. Фара треснута. Сиденье порвано. И номера сняты. Алекс заметил сразу. Бриджит тоже — он видел, как она смотрела на пустое место под крылом, где должен быть номер. Потом — на Алекса. Как она взвешивает: риск против денег, принципы против прагматизма. Весы качнулись — Кевин, — представился парень. — Друг Томми. Который знает Пэрри. — Что с ним случилось? — Бриджит кивнула на мотоцикл. — Упал. — Кевин пожал плечами. — Ну, то есть… уронил. Случайно. Он врал. Очевидно врал — и не особо старался скрыть. — Заводится? — Иногда. Кашляет, глохнет. Движок стучит. Бриджит обошла мотоцикл, присела, заглянула под раму. Потрогала что-то, хмыкнула. — Нужно затащить наверх, — сказала она, выпрямляясь. — Здесь работать не будем. Кевин поднял брови. — Наверх? На третий этаж? — Двор проходной — слишком много глаз. Подвала нет. — Она похлопала по сиденью. — Он лёгкий. Справимся. Справились — но с трудом. Мотоцикл весил килограммов сто двадцать, может сто тридцать. Не так много для техники, но на узкой лестнице, с поворотами на каждом этаже — достаточно. Кевин тащил спереди, упираясь в руль. Бриджит толкала сзади. Алекс шёл сбоку, придерживал, не давал завалиться. На втором этаже открылась дверь. Мужчина лет пятидесяти — лысеющий, в майке и трениках — высунулся в коридор. — Вы что творите?! — Работаем, мистер Коллинз, — Бриджит даже не обернулась. — Извините за шум. — Какая ещё работа?! Это жилой дом! — Минуту, мистер Коллинз. Буквально минуту. Он бурчал что-то ещё, но дверь закрыл. Они продолжили подъём. На третьем — последний поворот, последний рывок. Мотоцикл въехал в квартиру, остановился посреди комнаты. Нелепый, громоздкий, пахнущий бензином и маслом. Кевин отдышался, вытер лоб. — Когда будет готово? — К вечеру, — сказала Бриджит. — Приходи к шести. Он колебался. Смотрел на мотоцикл, на них. — К шести, — повторила она. — Мы справимся. Он ушёл. Шаги на лестнице, хлопок двери внизу. Бриджит закрыла дверь на замок. Обернулась. — Номера сняты. — Заметил. — Царапины свежие. Неделя, может две. Она смотрела на него прямо. Ждала. — Ты понимаешь, что это значит. — Понимаю. Пауза. Тишина — только тикание часов на стене, шум улицы за окном. — И тебя это не останавливает? Алекс пожал плечами. — Нет. Ни колебания, ни внутреннего спора. Просто факт. Мотоцикл краденый — и что? В прошлой жизни он делал вещи похуже. Намного похуже. Воспоминания утоплены, но логика осталась: деньги не пахнут, а чистые руки — роскошь для тех, кто может себе её позволить. Он — не мог. Пока. — «Без сантиментов», — одобрила Настя. — «Приятно видеть, что ты не начал рефлексировать». — «С чего бы? Это просто работа». Бриджит смотрела на него — долго, оценивающе. Что-то менялось в её лице. Не удивление — скорее узнавание. Будто увидела то, что подозревала давно. — Я выросла в районе, где половина парней сидела хотя бы раз, — сказала она. — Мать работала честно двадцать лет — и осталась ни с чем. Отошла от двери, подошла к мотоциклу. Провела рукой по баку и тихо сказала — Пока платят — мне плевать, откуда он приехал. — Тогда работаем. Бриджит задёрнула шторы. Комната погрузилась в полумрак. Алекс достал палочку Квиррелла. Холодное дерево легло в ладонь неохотно — как чужая рука. — Сначала попробую целиком, — сказал он. — Если не выйдет — по частям. Бриджит кивнула, отошла к стене. Алекс встал перед мотоциклом. Сосредоточился — образ целого, работающего. Вспомнил ощущение от Репаро на мелочах, как магия текла через палочку… Со своей палочкой. Не с этой. — Репаро! Палочка дёрнулась, будто хотела вырваться из пальцев. Мотоцикл остался прежним. Алекс сжал крепче. Давил — намерением, волей, упрямством. — Репаро! Щелчок где-то внутри машины. И всё. — «Слишком большой объект», — сказала Настя. — «И палочка сопротивляется. Двойная проблема». — Не работает? — голос Бриджит. — Слишком большой, — Алекс опустил палочку. — Заклинание распыляется. Как… — он искал сравнение, — как пытаться покрасить дом одним мазком кисти. Попробую По частям Он направил палочку на двигатель — чёрный от масла, с потёками и трещинами. — Репаро. Палочка снова дёрнулась. Он удержал — с трудом, мышцы предплечья напряглись до боли. Что-то щёлкнуло внутри двигателя, встало на место. Одна деталь. Сколько их там — десятки? Сотни? Ещё раз. И ещё. Каждое заклинание требовало усилия, которое со своей палочкой ушло бы на три-четыре. Пот выступил на лбу после пятого повтора. После десятого — потёк по вискам. — «Медленнее», — предупредила Настя. — «Не перенапрягись». — «Постараюсь». Он продолжил. Рама — трещины затягивались со скрипом, будто металл сопротивлялся вместе с палочкой. Бак — вмятина выправлялась рывками, неохотно. Каждое Репаро было как толкать валун в гору. Бриджит стояла у стены, скрестив руки. Не мешала, не комментировала — но Алекс видел, как она вздрагивает каждый раз, когда металл стонет и выправляется сам собой. Ржавчина оказалась отдельной проблемой. Репаро справлялось с трещинами, вмятинами, сломанными деталями — но рыжие пятна на металле никуда не девались. Алекс попробовал трижды, прежде чем понял проблему. — «Ржавчина — не поломка», — прокомментировала Настя. — «Это химическая реакция. Окисление. Репаро не видит её как повреждение, которое нужно исправить». — «Тогда что?» — «Скургифай. Чистящее заклинание. Ржавчина — это налёт, грязь. Въевшаяся, но грязь». Алекс направил палочку на раму — на рыжее пятно размером с ладонь. — Скургифай. Палочка дёрнулась — привычно, зло. Но заклинание прошло. Ржавчина зашипела, будто на неё плеснули кислотой, и начала отслаиваться. Не сразу — медленно, неохотно, хлопьями. Под ней открылся чистый металл. Не новый — с мелкими оспинами, следами коррозии. Но чистый. — «Работает», — сказала Настя. — «Только…» — «Только жрёт ещё больше, чем Репаро». Он чувствовал это — каждое Скургифай тянуло из него силы, будто кто-то выкачивал воду из колодца ржавым насосом. Палочка сопротивлялась чистящему заклинанию даже сильнее, чем восстанавливающему. Алекс работал методично. Пятно за пятном, участок за участком. Рама, бак, выхлопная труба, мелкие детали. Ржавчина уходила — шипя, отслаиваясь, исчезая. К концу он уже не чувствовал пальцев. Бриджит молча поставила рядом чашку чая. Алекс не заметил когда. Перерыв. Он сидел на полу, привалившись к стене, руки тряслись так, что чай расплёскивался. — Ты как? — голос Бриджит, будто издалека. — Нормально. — Врёшь. Он не спорил. Встал. Продолжил. Сиденье. Фара. Колёса. Время размазалось — час, два, он не знал. Только палочка в руке, сопротивление, усилие, результат. Но где-то на втором часу что-то изменилось. Палочка дёрнулась при очередном Репаро — и замерла. Не вырывалась. Не скользила. Просто… ждала. Алекс замер. Попробовал снова — осторожно, прислушиваясь. Заклинание прошло легче. Не как со своей палочкой — но уже не как в начале. Словно лошадь, которая устала сопротивляться и решила попробовать сотрудничать. — «Интересно», — сказала Настя. — «Она сдаётся?» — «Или привыкает». Следующие полчаса работа пошла быстрее. Каждое заклинание требовало чуть меньше усилий, чем предыдущее. Палочка начала откликаться — неохотно, но без прежнего сопротивления. Только вот легче не становилось. Силы, сожжённые в первые два часа борьбы, никуда не вернулись. Палочка перестала сопротивляться, но он уже был пуст. Руки дрожали, во рту стоял привкус меди, перед глазами плыли тёмные пятна. — «Поздно», — сказала Настя. — «Она сдалась, когда ты уже почти выгорел». — «Зато в следующий раз будет легче с самого начала». — «Если доживёшь до следующего раза. Заканчивай». Алекс опустил руку. Посмотрел на мотоцикл. Преображённый. Рама прямая, бак ровный, сиденье целое. Ржавчина исчезла, трещины затянулись. Но не всё. Краска осталась выцветшей — блёклый красный с проплешинами до металла. И шины… Алекс присел, провёл пальцем по резине. Протекторы были довольно сильно стёрты. Репаро ничего не изменило. — «Логично», — сказала Настя. — «Репаро восстанавливает то, что есть. Не создаёт материю из ничего. Резина стёрлась — её физически нет. Краска выгорела и облезла — молекулы рассеялись. Нечего восстанавливать». — «Это логично. Предел заклинания». Алекс сполз по стене на пол. Ноги подкосились — он не сел, а просто упал, привалившись спиной к штукатурке. Голова гудела. Руки лежали на коленях, безвольные, чужие. Бриджит обходила мотоцикл, трогала раму, приседала, заглядывала под днище. — Это… — сказала она наконец, — лучше, чем в любой мастерской. — Краску не осилил. — Голос вышел хриплым, севшим. — И шины — протекторы стёрты, нужна замена. Нечего восстанавливать, материал просто исчез. — Краску можно перекрасить. Шины — купить новые, это копейки. — Она выпрямилась, посмотрела на него. — Главное сделано. Механика, рама, двигатель. Помолчала. Присела рядом на корточки. — Ты выглядишь как труп. — Чувствую себя так же. — Каждый раз будет так? — Нет. — Алекс посмотрел на палочку, всё ещё зажатую в руке. — Временные проблемы. — Но ты уже… — Уже выдохся. Да. — Он прикрыл глаза. — В следующий раз будет легче. Бриджит смотрела на него молча. Потом встала, принесла ещё чая — горячего, сладкого. — Пей. И не вздумай сегодня больше ничего делать. Алекс взял чашку обеими руками — одной не удержал бы. Отпил. Сладость ударила в язык, тепло поползло внутрь. Бриджит достала блокнот. — Знаешь, сколько в мастерской взяли бы за такой объём работ? Алекс пожал плечами. Даже это движение далось с трудом. — Я знаю. — Она достала блокнот, пролистала. — Рама — выправить, заварить трещины — фунтов сорок-пятьдесят. Двигатель — перебрать, заменить что сломано — от шестидесяти до ста. Бак — рихтовка, подготовка под покраску — тридцать. Сиденье — перешить — двадцать-тридцать. По мелочи — ещё столько же. Она подсчитала. — Сто пятьдесят — двести фунтов. Минимум. И ждать неделю-две. — А мы? — А мы сделали за полдня. — Она посмотрела на него. — И он стал как новый. Даже лучше. Пауза. — Сколько попросишь? — спросил Алекс. Бриджит думала. — На двадцать процентов меньше, чем в мастерской. Мы без документов, без гарантий, без вывески. Клиент рискует — но экономит. — Сто двадцать — сто шестьдесят, да? — Скажу сто тридцать. Пусть торгуется, если хочет. Кевин пришёл ровно в шесть. Остановился в дверях. Смотрел на мотоцикл — молча, с открытым ртом. — Чёрт, — сказал он наконец. — Это… это тот же мотоцикл? — Тот же. Он вошёл, обошёл его кругом. Трогал раму, бак, сиденье. Присел, заглянул вниз. Встал. — Чёрт, — повторил. — Как новый. Даже лучше, чем когда я его… — осёкся, — …купил. Сел на мотоцикл. Повернул ключ. Двигатель завёлся — сразу, ровно, без кашля. Работал тихо, мощно. Правильно. Кевин засмеялся — громко, счастливо. — Волшебники какие-то! — он качал головой. — Честное слово, волшебники! Бриджит переглянулась с Алексом. Уголок её губ дрогнул. — Сто тридцать, — сказала она. Кевин заглушил двигатель. Слез, достал бумажник. — За такое — не вопрос. В мастерской бы двести взяли и неделю ковырялись. И всё равно хуже бы сделали. Он отсчитал деньги — тринадцать десяток. Добавил ещё одну. — Премия. За качество и скорость. Бриджит взяла деньги, не пересчитывая. — Спускать его будем так же? — спросил Кевин. — Или есть вариант полегче? — Так же. Лифта же нет. Спускали осторожнее, чем поднимали. Мотоцикл теперь был ценностью, не хламом. На втором этаже мистер Коллинз снова высунулся, но увидел Кевина — крупного, в кожанке — и молча закрыл дверь. На улице Кевин сел на мотоцикл, завёл. Двигатель мурлыкал. — У меня друзья есть, — сказал он, надевая шлем. — Им тоже нужны услуги. Разные. Можно дать ваш номер? Бриджит смотрела на Алекса. Секунду, две. Алекс кивнул. — Пусть звонят. Кевин улыбнулся — широко, искренне. — Вы не пожалеете. Я нужным людям расскажу. — «Нужные люди», — отметила Настя. — «Интересная формулировка». — «Я понял». Он уехал — рёв мотора, мелькнувшая спина в кожанке, потом тишина. Бриджит и Алекс стояли у подъезда. Вечернее солнце било в глаза, тёплое, золотое. — Сто сорок за день, — сказала она. — Много. — Очень много. — Она смотрела вслед уехавшему мотоциклу. — Если его друзья такие же… это может быть серьёзный доход. Пауза. Она обернулась к нему. — Ты готов к этому? Алекс думал. Недолго. — Да. Она кивнула. Не улыбнулась, но что-то изменилось в лице — принятие. — Иди домой. Ты еле стоишь. Он не спорил. Она была права — ноги подкашивались, голова кружилась. Магическое истощение, настоящее, глубокое. — До завтра, Бриджит. — Если ты не отдохнёшь, никакого — «завтра», Алекс. Он побрел домой. Через дорогу, через детскую площадку, через дверь с магическим замком. К ужину он выглядел лучше — горячий душ и час отдыха помогли. Но мать всё равно заметила: — Ты бледный. — Таскали технику по лестнице. Третий этаж, без лифта. Она кивнула, но взгляд задержался на его руках — они всё ещё чуть дрожали Он поднялся к себе рано. Лёг — и провалился в сон, как в чёрную воду. Утро пришло медленно, неохотно. Алекс открыл глаза — солнце уже высоко, свет бьёт сквозь щель в шторах. Позже обычного. Намного позже. Он сел, потянулся. Тело ныло — отголоски вчерашнего истощения. Но терпимо. Не та выжатость, что была после мотоцикла, скорее усталость после долгой тренировки. — «Восстанавливаешься», — отметила Настя. Он встал, подошёл к окну. Открыл шторы — день был ясный, тёплый. На детской площадке мальчишки гоняли мяч, их крики доносились даже сюда. Алекс сел за стол, достал пергамент и перо. Письма. Рутина, но важная — связи не поддерживаются сами по себе. Драко — первый. Несколько строк о дороге, вопрос о приёмах (начались ли), написал что продолжает готовиться к соревнованиям. Ничего лишнего, но и не сухо — Драко ценил, когда его слушали. С Джастином было проще. Спросил, как сам, как родители, пару строк о погоде в Лондоне. Письмо Захарии было короче всех. Тот не любил пустой болтовни. Просто: дома, готовлюсь к следующему году, напиши если будет настроение. Три конверта. Три разных тона. Поддержание связей. Рутина, но важная. Алекс встал, захватил письма и пошёл в совятню. Когда он вошёл, сова повернула на него голову так, как умеют только совы, приоткрыла один глаз посмотрела на него с подозрением. — Три адреса, — сказал он, передавая конверты. — Справишься? Сова ухнула — то ли согласие, то ли возмущение. Расправила крылья, вылетела на улицу. Осталось ещё одно письмо. То, которое нельзя отправить с совой. — «Энн», — написал он. Остановился. Посмотрел на пустой лист. Что писать? Рассказать о Бриджит, о мотоцикле, о краденой технике? О палочке Квиррелла? О том, как руки тряслись от истощения? Нет. Ничего из этого. Но и сухие три строчки — тоже не вариант. Она будет перечитывать каждое слово, искать между ними то, чего там нет. Или — хуже — решит, что он о ней забыл. — «Ей нужна опора», — сказала Настя. — «Не признание в вечной любви. Просто — что ты помнишь. Что она существует». Алекс кивнул. Начал писать. — «Энн, Дома тихо — родители работают, я в основном один. Отец учит зельям по вечерам, готовит к соревнованиям во Франции. Оказывается, я знаю намного меньше, чем думал. Он разобрал мой первый рецепт — пять ошибок, и это ещё не считая мелочей. Немного скучаю по замку. Здесь нет движущихся лестниц и призраков, которые проходят сквозь стены. Зато есть нормальный чай и кровать, которая не скрипит. Как ты? Как мама? Напиши, когда будет время. Хочу знать, что у тебя всё в порядке. Алекс». Перечитал. Не слишком тепло — не хотел давать ей больше, чем мог дать по-настоящему. Но и не холодно. Есть за что зацепиться: он скучает, он помнит, он ждёт её письма. — «Нормально», — одобрила Настя. — «Не перегнул, не недодал». Утром, по дороге к Бриджит, он остановился у почтового ящика на углу. Красный, старый, с облупившейся краской. Алекс достал конверт. Посмотрел на адрес — незнакомая улица в незнакомом городе, где девочка с тёмными волосами ждёт письма от единственного человека, с которым она дружит. Опустил в щель. Услышал, как конверт упал внутрь — мягкий шорох, почти беззвучный. Обычная почта. Два-три дня до адресата. И никакой Магии. Он постоял ещё секунду. Потом развернулся и пошёл дальше — к знакомому подъезду, к третьему этажу, где Бриджит уже ждала с новыми заказами. День только начинался.