Часть 33

Утро двадцать пятого июня выдалось пасмурным — небо затянуло серой пеленой, сквозь которую солнце пробивалось неохотно, рассеянным светом. Алекс шёл по знакомой улице, огибая лужи, оставшиеся после ночного дождя. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то цветочным из палисадников. Прошла неделя с ремонта мотоцикла Кевина. Рутина установилась сама собой: подъём в семь, завтрак с родителями, к девяти — уже у Бриджит, работа до пяти, ужин дома, вечером — зелья с отцом в подвале. Простой ритм, понятный и предсказуемый. По вечерам они продолжали обсуждать его собственный рецепт — восстанавливающий эликсир после магического истощения. Очередной черновик был почти готов. Отец проверял расчёты, указывал на слабые места, предлагал варианты. — Для практики нужно набить руку на чём-то попроще, — сказал он однажды, откладывая записи. — Рябиновый отвар. Простой, но требует точности. И, — он чуть улыбнулся, — неплохо продаётся. Алекс понял намёк. — Я буду варить их на продажу? — Ты же хочешь зарабатывать своим трудом. — Отец пожал плечами. — Ты уже делаешь это у Бриджит. Почему бы не здесь? Рябиновый отвар идёт по галлеону за флакон. Ингредиенты и склянки обойдутся сиклей в двенадцать за каждый. С одного котла выходит четыре флакона. Считай сам: просто тренируясь, ты будешь класть в карман больше галеона за вечер чистыми. Твои деньги, твоя работа. Предложение было разумным. Алекс согласился. Палочка Квиррелла слушалась лучше с каждым днём. Не как своя — та отзывалась мгновенно, почти читала мысли. Эта требовала усилия, концентрации. Но после того дня что-то изменилось. Он признала его — не хозяином, скорее партнёром по необходимости. Клиенты от Кевина приходили почти каждый день. Разные лица, одинаковые взгляды — быстрые, скользящие, никогда не встречающиеся с его глазами дольше секунды. Платили мятыми купюрами из карманов, не из кошельков — будто деньги жгли руки и от них нужно было избавиться поскорее. Технику приносили в спортивных сумках и пакетах из супермаркетов: видеомагнитофоны с чужими кассетами внутри, плееры с гравировкой «С днём рождения», магнитолы, к которым всё ещё был примотан скотчем обрывок антенного кабеля — выдранного из стены, не отключённого. Один принёс телевизор с нацарапанной возле кнопки включения надписью: «Не трогать!!!». Алекс не спрашивал. Подъезд дома Бриджит встретил его привычным запахом старой краски и чьего-то завтрака. Лестница скрипела под ногами, знакомые ступени, трещины в штукатурке. На площадке третьего этажа Алекс остановился перед дверью с номером восемь и постучал Дверь открылась почти сразу. — Заходи, напарник. — Бриджит отступила в сторону, пропуская его. — Пэрри приезжал в семь. Сказал, у него встреча в девять, не мог ждать. Напарник. С прошлой недели она перестала называть его «аналитиком» — прозвище, прилипшее ещё с первой их встречи, когда он давал ей советы про бизнес. Теперь — напарник. Алекс как-то спросил, почему. Бриджит пожала плечами: «Ну ты же напарник. Какой ещё аналитик, если мы теперь вместе работаем?» Логика железная. Спорить было не о чем. Квартира продолжала меняться. Пробковая доска над столом пестрела еще большим количеством чеков, номеров телефонов. И огромным расписанием — цветные булавки, стрелки маркером, система, понятная только ей. Рабочая зона — чистая, инструменты разложены по размеру, отвёртки в ряд. Только две большие коробки нарушали порядок, стояли прямо на столе. — Это всё от Пэрри? — Алекс кивнул на коробки. — Ага. — Бриджит подошла, откинула крышку первой. — Смотри сам. Электроника. Много электроники. Пять плееров разных моделей — от дешёвых китайских до приличного Sony с хромированными кнопками. Три магнитолы, одна совсем старая, с деревянными боковинами, две поновее. Два видеомагнитофона — Panasonic и что-то безымянное. Телевизор — маленький, переносной, с треснувшим корпусом. — Это не всё. — Бриджит открыла вторую коробку. — Он ещё кое-что привёз. Антиквариат. Шкатулка красного дерева с потускневшей латунной фурнитурой — крышка чуть перекосилась, петли погнуты. Пара подсвечников — бронза, позеленевшая от времени, один со сколом на основании. И часы. Алекс взял их. Карманные, серебряные, тяжёлые. На крышке — гравировка: охотничья сцена, олень в прыжке, три гончие у его ног. Тонкая работа, каждая шерстинка прорисована. Крышка откинулась с мягким щелчком. Циферблат пожелтел от времени, римские цифры чуть стёрлись. Стрелки застыли на половине третьего. Он перевернул часы, вскрыл заднюю крышку. И увидел. — Что скажешь? — спросила Бриджит. Алекс молча указал на пустое место в механизме. Там, где должны были быть шестерёнки — три маленькие, связанные между собой — зияла дыра. Голые оси, пустые пазы. — Чёрт. — Бриджит забрала часы, посмотрела сама. Её лицо потемнело. — Опять. — Репаро не поможет. Нечего восстанавливать — деталей физически нет. — Я знаю! — Бриджит грохнула часами по столу. Серебро звякнуло о дерево. — Я знаю, Алекс! Но Пэрри этого не понимает! Она вскочила, опрокинув стул. Тот упал с грохотом, ножки задрались вверх. — Электроника — это одно. У меня коробки запчастей, контакты, я знаю, где что достать, кто чем торгует. Сгорел конденсатор — выпаяла из донора. Треснула плата — есть три таких же в ящике. Она схватила часы, потрясла ими в воздухе. — А это? Антиквариат? Я не знаю, где брать детали, не знаю, кто ими торгует, не знаю, сколько это должно стоить! А теперь Пэрри ждёт, что мы будем клепать их пачками, как плееры! Она швырнула часы обратно на стол. Те проехали по поверхности, ударились о коробку. — Он думает, что я какой-то гениальный механик, который может достать деталь из воздуха! А я даже не знаю, как называется эта чёртова шестерёнка и где её искать! Голос сорвался на крик. — Я ему говорила! Говорила: проверяй комплектность! А он тащит всё подряд, как мусорщик! «Бридж, ну глянь, ну ты же волшебница» Она опять схватила со стола часы и со злостью запихнула в карман. — Ты куда? — На Кэмден. Там есть старик, торгует ломом часов. Если повезёт — найду доноров. Если нет — Пэрри получит эти часы обратно, и я засуну их ему… в бардачок. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась известка. Белые крошки осели на полу, на столе, на коробках с техникой. Тишина. — «Нервы», — констатировала Настя. — «Ей тяжело. Знание о магии не облегчило жизнь, а добавило ответственности». — «И страха. Она боится не справиться». — «Именно. Пока тебя не было, она просто чинила то, что могла. Теперь она чувствует, что обязана чинить всё. Потому что с магией «невозможно» превратилось в «плохо старалась»». Алекс поднял стул, поставил на место. Смахнул известку со стола. В квартире было тихо, только гудела муха, бьющаяся о стекло. За окном — серое небо, мокрые крыши, чья-то кошка на карнизе напротив. Он подошёл к первой коробке, достал плеер. Sony Walkman, модель прошлого года, корпус поцарапан. Открыл — механизм на месте, головка, прижимной ролик, всё вроде цело. Бриджит за эти дни немного подтянула его знания по технической части, так что он уже мог отличить механическую поломку от электрической. Здесь проблема, скорее всего, была в электронике — контакт где-то отошёл или пайка треснула. Палочка Квиррелла легла в ладонь привычно. Светлое дерево, чуть шершавое. — Репаро. Щелчок, шелест внутри плеера. Открыл крышку снова. Механизм выглядел новым — царапины затянулись, металл блестел. Закрыл, вставил батарейки из коробки на полке, поставил тестовую кассету, нажал кнопку воспроизведения. Тихое жужжание. Щелчок головки. Алекс вставил наушники, поднёс к уху. Музыка — что-то с гитарами — зазвучала чисто, ровно. Секунда, две, три... Потом — треск. Шипение. Звук поплыл, будто кто-то крутил ручку настройки. Его магические помехи. Они продолжали влиять на электронику вокруг, и он до сих пор не разобрался, как именно это работает и почему. Единственное, что удалось понять за эти полторы недели: помехи постоянно присутствовали в радиусе метра-полутора вокруг него, иногда кратковременно усиливаясь, иногда почти исчезая. Закономерности он пока не нашёл. Отложил плеер подальше от себя, на край стола. Подождал. Снова поднёс к уху — музыка вернулась, чистая и ровная. Работает. Просто не рядом с ним. Первый готов. Четыре минуты. Он вытащил кассету и батарейки, потом закинул плеер в коробку с надписью «Готово» — и взял следующий. К тому моменту, когда хлопнула входная дверь, прошло почти два часа. Алекс успел разобраться с плеерами, двумя магнитолами и одним видеомагнитофоном. Второй видеомагнитофон — тот, безымянный — он не мог отремонтировать. Открыл крышку, осмотрел плату — и понял, что Репаро здесь бесполезно. На текстолите зияло пустое место: контактные дорожки обрывались в никуда, припой на площадках потемнел от времени. Кто-то выпаял микросхему, причем аккуратно, явно знал, что делает. Восстанавливать было нечего. — Нашла. Бриджит бросила на стол маленький бумажный пакет. Выглядела она уставшей — волосы выбились из хвоста, на лбу блестела испарина, футболка потемнела под мышками. Но злость ушла. Осталась только усталость — и что-то похожее на упрямство. — В антикварной лавке на Кэмден-Пэссидж. Старик содрал двойную цену, сволочь. Видел, что мне нужно, и выжал по полной. Она вытряхнула содержимое пакета на стол. Три крошечные шестерёнки — латунные, старые, с патиной времени, но целые. Зубцы ровные, оси не погнуты. — Как думаешь, подойдут? — спросила она и передала ему часы. Алекс взял одну шестеренку, поднёс к ним, сравнил с пустым местом в механизме. Размер, шаг зубцов, диаметр оси. — Должны. — Тогда давай. — Бриджит села за стол, достала инструменты из ящика. Пинцет с тонкими губками, отвёртка размером со спичку, лупа на гибкой ножке. — Я поставлю, ты… сделаешь остальное. Она работала быстро и точно — Алекс смотрел, как пинцет подхватывает шестерёнку, как она опускается на ось, как отвёртка чуть проворачивает фиксатор. Несколько осторожных движений, секунды паузы, проверка. Вторая шестерёнка. Третья. Они сцепились друг с другом — едва слышный щелчок, когда зубцы нашли пазы. — Готово. — Бриджит отодвинулась, вытерла пальцы о джинсы. — Твоя очередь. Алекс направил палочку. — Репаро. Заклинание прошло легко — будто вода в сухую землю. Механизм дрогнул, ожил. Он видел, как магия течёт, находит микротрещины, сращивает, выпрямляет, возвращает на место то, что сместилось за долгие годы использования. — Тергео. Скургифай. Грязь, налёт, патина веков — всё исчезло, будто сдёрнули тусклую плёнку. Царапины на крышке затянулись, серебро заблестело. Стекло циферблата, мутное от сети микротрещин, стало прозрачным. Гравировка проступила чётко — каждая шерстинка на оленьих боках, каждый лист на ветке, каждый камешек под лапами гончих. Внизу, под сценой охоты, проступила дата: 1847. Бриджит взяла часы в руки. Осторожно, почти благоговейно. Завела пружину — ключик повернулся с мягким сопротивлением. Стрелки качнулись. Замерли. И начали двигаться — медленно, ровно, неостановимо. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Ровный, здоровый звук. Сердцебиение времени — множество лет молчания, и вот оно снова бьётся. — Красиво, — выдохнула она. — Чёрт возьми, это красиво. Такие не меньше чем за сотку продать можно. Слушай, может после работы зайдём в «Корону»? Отметим. Я угощаю. Она осеклась. Посмотрела на него. — Забываю иногда, что тебе одиннадцать, — сказала тише. — Не знаю почему. — Просто мы хорошая команда, — хмыкнул Алекс. Она посмотрела на него и улыбнулась. — Да. Неплохая. Положила часы на стол. Постояла секунду, глядя на них. — Всё. Больше без полного комплекта не беру. Устала носиться искать нужные детали по городу за двойную цену. — Разумно. — Скажу Пэрри сегодня. Пусть сам проверяет, прежде чем везти. Она встала, подошла к чайнику. Щёлкнул выключатель, зашумела вода. — Чай будешь? — спросила, не оборачиваясь. — Да. Алекс вернулся к работе. Впереди был ещё телевизор, магнитола и гора мелочей. День только начинался. Пэрри приехал к шести — как обычно, под конец рабочего дня. Алекс через открытое окно услышал, как хлопнула дверь подъезда внизу, как заскрипели ступени под тяжёлыми шагами. Грузная походка, неторопливая. Потом — стук в дверь. — Открыто! — крикнула Бриджит. Он вошёл — мужчина лет пятидесяти, с залысинами и вечно красным лицом, будто только что бежал несколько километров. Хотя Алекс знал: он всегда такой. Одет просто — джинсы, клетчатая рубашка, потёртая кожаная куртка. В руках — пустые сумки для товара, большие, из плотной ткани. — Привет, Бридж. — Он кивнул Алексу. — Пацан. — Пэрри. — Бриджит указала на коробку «Готово». — Смотри сам. Он подошёл к столу, начал доставать. Плееры — один за другим, проверяя каждый. Открывал крышку, нажимал кнопки, вставлял кассету из кармана — у него была своя, тестовая — слушал секунд пять. Алекс отошёл к окну, стараясь держаться подальше. Полтора метра — безопасная дистанция. Меньше — и его помехи могли вмешаться, испортить проверку, заставить Пэрри думать, что плеер барахлит. Объяснять, почему техника глючит именно рядом с одиннадцатилетним мальчиком, не хотелось. Пэрри тем временем перешёл к магнитолам. Потом — видеомагнитофон. Подключил к телевизору в углу, который Бриджит держала специально для проверки, погонял перемотку, воспроизведение. Картинка шла ровно, без ряби. Алекс стоял у окна и смотрел на улицу, пока Пэрри не закончил.— Всё за день? — спросил он наконец. В голосе — не недоверие, скорее что-то похожее на растерянность. — Почти. Второй видеоплеер не в счёт — деталей не хватает. — произнес Алекс. Пэрри хмыкнул, но ничего не сказал. Достал шкатулку — ту самую, красного дерева. Открыл крышку, закрыл. Провёл большим пальцем по латунной фурнитуре — теперь блестящей, будто только с витрины. — Как новая, — сказал он тихо, почти про себя. Поставил шкатулку на стол. Посмотрел на Бриджит — долго, оценивающе, как смотрят на человека, которого видят впервые. — Бридж, я двадцать лет этим занимаюсь. — Голос ровный, но что-то в нём изменилось. — Двадцать лет. Видел всякое — умельцев, хитрецов, везунчиков. Но чтобы так... Он не договорил. Покачал головой, потёр подбородок — жест человека, который пытается сложить два и два и получает пять. — Скажи честно. — Он чуть наклонился вперёд. — Ты что, арендовала весь дом? В каждой квартире сидят по десять китайцев и клепают за тебя круглые сутки? Бриджит не улыбнулась. — Секрет фирмы, Пэрри. Он смотрел на неё ещё секунду — ждал, может, она добавит что-то. Не дождался. Хмыкнул снова, но по-другому — не недоверие, скорее признание. Достал бумажник — толстый, кожаный, с вытертыми до белизны углами. — Ладно. Твоё право. — Начал считать купюры, слюнявя палец. — Электроника… сто восемьдесят. Шкатулка — сорок. Подсвечники — тридцать. Часы… Он взял часы, открыл крышку, посмотрел на работающий механизм. Поднёс к уху, послушал. — За эти дам полтинник. На рынке уйдут за сотню минимум. — Сто двадцать за антиквариат? — уточнила Бриджит. — Сто двадцать. В сумме три сотни. — Он добавил ещё несколько купюр. — Устраивает? — Устраивает. Он протянул деньги. Бриджит взяла, не пересчитывая — они работали вместе достаточно долго. Пэрри начал складывать товар в сумки — аккуратно, привычными движениями. Плееры в одну, магнитолы в другую, антиквариат отдельно, завёрнутый в мягкую ткань. — И ещё кое-что, — сказала Бриджит, когда он застегнул последнюю сумку. — Насчёт комплектности. Пэрри замер, посмотрел на неё. — Часы, которые ты привёз. Внутри не хватало деталей. Мне пришлось ехать на Кэмден и переплачивать за них вдвое. Алекс посмотрел второй видик, видимо он вообще полупустой. — И? — И я больше так не хочу. — Голос спокойный, но твёрдый. — Если везёшь что-то — проверяй сначала. Без полного комплекта деталей не возьмусь. Раньше было по-другому, да, но раньше и объёма такого не было. Пэрри молчал. Алекс видел, как он думает — взвешивает, считает. Качество и скорость Бриджит против неудобства постоянной проверки. — Ладно, — сказал он наконец. — Буду проверять. Но если что-то упущу — скажешь сразу. Договорились, в общем. — Договорились. Он подхватил сумки. Уже у двери остановился. — И ещё, Бридж… Он остановился уже в дверях, одна рука на сумке, другая — на косяке. Не оборачивался. Она подняла голову. — Ты за месяц такими темпами сделаешь больше, чем Карсон за полгода. Пауза. Пэрри разглядывал что-то на стене — трещину в штукатурке, пятно от сырости, что угодно, только не её лицо. — Он держал мастерскую на Голборн-роуд, — продолжил он. — Пять лет в деле. Тоже телевизоры, радиоприёмники, всякая мелочь. Хороший был мастер, честный. Потом решил расширяться — взял помощников, арендовал помещение побольше. Через три месяца закрылся. Говорят, переехал куда-то на север. Говорят. Он наконец повернулся. Лицо — усталое, будто он вёл этот разговор уже много раз, с разными людьми, и знал, чем они заканчиваются. — Люди замечают, — добавил он тише. — Когда кто-то растёт быстрее других. — Это плохо? — Это по-разному, Бридж. — Голос ровный, осторожный — так говорят о вещах, которые лучше не называть прямо. — Я давно на Портобелло. Я видел, как люди поднимаются. И видел, как на них начинают смотреть. Когда кто-то новый набирает обороты слишком быстро — всегда находятся те, кто хочет знать, откуда такие успехи. Бриджит напряглась. Алекс видел, как её плечи чуть приподнялись, как пальцы на краю стола сжались — едва заметно, на полсекунды. — Ты к чему, Пэрри? — Ни к чему конкретному. — Он переступил с ноги на ногу. — Пока — ни к чему. Просто… будь внимательна. Смотри по сторонам. Ладно? Не дождался ответа, вышел.Шаги по лестнице — тяжёлые, неторопливые. Потом хлопнула дверь подъезда. Тишина. Бриджит стояла неподвижно. Потом повернулась к Алексу. — Он что-то знает. Или догадывается. — Она помолчала. — Ладно, пока ничего конкретного. Работаем дальше. Алекс кивнул. Собрал вещи, направился к выходу. На лестнице остановился. Что-то зацепило взгляд — движение у подъезда напротив, в тени козырька. Человек. Стоял, смотрел в их сторону. Куртка. Короткая стрижка. Лица четко не разглядеть — слишком далеко. Потом он развернулся и ушёл. Растворился за углом. — «Заметила?» — «Угу». — Голос ровный, но не будничный. Внимательный. — «Куртка тёмно-синяя. Стрижка короткая. Стоял расслабленно, но вес на передней ноге. Смотрел на окна, не на дверь». — «И что думаешь?» Пауза. Чуть длиннее обычного. — «Может быть сосед. Может случайный прохожий». — Голос ровный. Слишком ровный. — «Посмотрим, повторится ли». — «Но ты думаешь что-то другое». — «Я много чего думаю. Но нет смысла озвучивать то, что пока не подтвердилось». — Пауза. — «Просто запомни лицо. На всякий случай». Алекс вышел на улицу и пошёл домой. Ужин был привычным — мясо с овощами, картошка с розмарином. Мать теперь готовила её раз в неделю, не реже. Разговоры текли неспешно. Мать расспрашивала про него и про Бриджит — как дела, много ли работы, не слишком ли устаёт. Алекс отвечал, стараясь держаться середины: достаточно подробно, чтобы не вызывать подозрений, достаточно обще, чтобы не проговориться о краденых плеерах и людях, которые эти самые плееры приносят. — Она толковая, — сказал он, накалывая на вилку кусок мяса. — Учит меня разбираться в технике. Не просто «сломалось — почини», а почему сломалось, как устроено, что с чем связано. Полезно. Мать кивнула. Отец молчал больше обычного — слушал, жевал, иногда бросал короткие взгляды на сына. Не подозрительные — скорее оценивающие, как смотрят на работу, которая почти закончена. Под конец ужина он отложил вилку, промокнул губы салфеткой. — Завтра закончим готовку седьмого котла рябинового отвара, — сказал он. — Хорошо, — Алекс кивнул. — Сколько ещё порций осталось? — Одна. Последняя. — Отец чуть улыбнулся, едва заметно. — Если выйдет как предыдущие — будет что продать. Двадцать восемь флаконов. Твои первые деньги за зельеварение. Конечно, нужно учесть, что больше половины это стоимость ингредиентов. — Неплохо для начала, — сказал Алекс. — Для начала — очень неплохо. — Отец встал из-за стола. — Доедай. Через полчаса жду в подвале. После ужина — подвал. Седьмая порция рябинового отвара, последняя в партии. Котёл булькал ровно, пар поднимался белыми струйками. Помешивание — три раза по часовой, пауза, два против. Ритуал, ставший привычным. Алекс работал сосредоточенно, не отвлекаясь. Следил за температурой, за цветом, за консистенцией. Когда зелье было готово — густое, ровного янтарного цвета, без единого мутного развода — отец проверил, кивнул. — Годится. Они разлили зелье по флаконам. Четыре штуки выстроились на полке рядом с остальными. Письмо от Энн пришло на следующее утро. Алекс нашёл его на кухонном столе, когда спустился к завтраку. Видимо, мама утром проверила почтовый ящик. Почерк на адресе — знакомый. Ровный, аккуратный, с характерными завитушками на заглавных буквах. Он взял конверт, вскрыл. Развернул листок. «Алекс, Прошла неделя. Странно — кажется, что гораздо больше. Дни тянутся, похожие друг на друга. Дома тихо. Слишком тихо. Мама уходит, когда я ещё сплю, возвращается, когда я уже в кровати. Иногда мы не видимся по два-три дня — живём в одной квартире, но будто в разных мирах. Она оставляет деньги на кухонном столе, я покупаю еду, готовлю. Убираю. Стираю. Как квартирантка, которая платит за жильё домашней работой. Вчера нашла котёнка у подъезда. Рыжий, худой до прозрачности, рёбра торчат. Один глаз заплыл — гной засох коркой. Принесла домой, промыла тёплой водой, как вычитала когда-то в книжке про уход за животными. Назвала Тигром — он полосатый, если присмотреться. Сейчас спит у меня на подушке и мурчит. Громко, как маленький моторчик. Первый раз за неделю засыпаю не совсем одна. Ходила в библиотеку, пыталась читать — думала, отвлекусь. Не вышло. Глаза бегают по строчкам, а голова где-то далеко. Ловлю себя на том, что перечитываю одну страницу по три раза и всё равно не помню, о чём она. Скучаю по замку. По озеру на рассвете, когда туман ещё не рассеялся. По разговорам с тобой — по тому, как ты говоришь. Спокойно, без раздражения, будто у тебя бесконечный запас терпения. Напиши, когда сможешь. Не торопись — я знаю, что ты занят. Энн» На полях — рисунок. Котёнок, свернувшийся клубком. Всего несколько штрихов, но видно: она старалась. Алекс сложил письмо. Посмотрел на часы — без четверти восемь. До выхода к Бриджит — час с лишним. Достал пергамент, перо. Сел за стол. «Энн, Тигр — хорошее имя. И хорошо, что ты его нашла. Или он тебя нашёл, тут не угадаешь. Глаз продолжай промывать — два раза в день, тёплой водой с каплей соли. Не горячей, именно тёплой. У меня дни похожи один на другой: с утра помогаю соседке с техникой, вечером варю зелья с отцом. Готовлюсь к соревнованиям во Франции — отец говорит, что опозориться нельзя. С книгами бывает так — иногда голова просто отказывается работать. Не заставляй себя. Почитай что-нибудь лёгкое, без обязательств. Или просто погуляй. Успеешь начитаться в Хогвартсе. Там, в библиотеке, книги гораздо более нужные. Пиши ещё. Хочу знать, как там Тигр. Алекс» Перечитал. Лучше, чем могло быть. Не тепло — но и не ледяная отписка. Что-то среднее. Достаточно, чтобы она почувствовала, что он прочитал, что ему не всё равно. Недостаточно, чтобы она решила, что он скучает так же сильно. Потому что он не скучал. Алекс сложил письмо, убрал в конверт. Написал адрес — почерком, который старался сделать максимально разборчивым. Обычная почта. День-два, может три. — «Лучше», — сказала Настя. — «Но она всё равно прочитает между строк то, что захочет». — «Пусть читает. Я написал что мог». Он убрал конверт в карман куртки. Отправит по дороге. День у Бриджит прошёл как обычно — клиенты, Репаро, проверки. Объёмы росли: Пэрри привёз две большие коробки утром, пообещал ещё одну занести днем. «Нашёл поставщика в Ислингтоне, — сказал он, разгружая. — Скупает у ломбардов оптом. Дёшево берёт, мне дёшево отдаёт». К обеду Алекс разобрался с шестью плеерами, двумя магнитолами и старым проигрывателем — тяжёлым, деревянным. Проигрыватель оказался почти целым, но пассик растянулся, игла стёрлась до основания. — Иглу не восстановишь, — сказал Алекс, осматривая головку. — Там и стирать-то уже нечего. Бриджит кивнула, отложила паяльник и полезла в одну из коробок у стены — ту, что была подписана «Винил/разное». Пару минут копалась, звеня какими-то железками, потом вытащила маленький пластиковый футляр. — Есть. — Она открыла крышку, показала. — От какого-то старья осталась, я уже не помню от чего. Алекс вставил иглу, направил палочку на пассик. — Репаро. Резина натянулась, вернула упругость. Он включил проигрыватель, опустил тонарм. Бриджит поставила пластинку — Элвис, «Hound Dog» — и они слушали, пока она разбиралась с чем-то на соседнем столе. — Красиво звучит, — сказала она, не поднимая головы. — Винил — это другое. Не то что кассеты. Алекс кивнул. Не стал говорить, что для него разницы почти нет — музыка и музыка. В прошлой жизни он слушал мало. Не до того было. Странно. Алекс сидел в двадцати сантиметрах от проигрывателя, но музыка шла ровно. Никакого шипения, никаких помех — только изредка, раз в минуту-две, едва слышный щелчок. Не сравнить с плеерами, которые начинали барахлить, стоило подойти ближе. — «Интересно», — сказала Настя. — «Там почти нет электроники. Мотор, усилитель, пара конденсаторов — и всё. Чем проще схема, тем меньше на неё влияют помехи». — «Логично». — «Из этого следует кое-что ещё. К компьютерам тебе лучше не приближаться. Вообще. Там тысячи микросхем, миллионы транзисторов. Если плеер глючит на расстоянии метра — представь, что будет с процессором». Алекс представил. Картинка вышла невесёлая. — «Учту». День шел как обычно, но что-то с прошлой недели изменилось. Алекс замечал: тех, кого приходил «от Кевина», стало меньше. Один отменил заказ по телефону, благо Алекс еще не успел починить его плеер — «нашёл другого». Второй пришёл, забрал заказ и ушёл так быстро, будто за ним гнались. И слова Пэрри не выходили из головы. Он давно в бизнесе. Этот мужик видел, как это работает. И предупредил — не прямо, но достаточно ясно. Алекс работал, а мысли крутились. В прошлой жизни он знал, что значат такие намёки. Любой бизнес определённого размера привлекает внимание. Рано или поздно приходят люди и говорят: плати или будут проблемы. Закон улицы, закон района. Он слышал, что в России девяностых это было нормой — бандиты, менты, чиновники, все хотели свой кусок. Но здесь? Англия. Лондон. Девяносто второй год. Он смотрел в окно на чистую улицу, на аккуратные дома, на старушку с пуделем у подъезда напротив. Цивилизованная страна. Полиция, которая приезжает по звонку. Суды, которые работают. Законы, которые соблюдают — не потому что боятся, а потому что так принято. Не Россия. Не девяностые — с их разборками, крышами, ментами на зарплате у бандитов. Здесь другой мир. Другие правила. Должны быть другие. Он ловил себя на этой мысли — и понимал, что цепляется за неё. Как утопающий за соломинку. Люди везде одинаковы, он это знал. Жадность, власть, насилие — не русское изобретение. Но где-то глубоко, в том месте, где живёт надежда, теплилось: может, здесь иначе. Может, Пэрри просто осторожничает по привычке. Может, его намёки — эхо старых времён, которые давно прошли. Может. К пяти он собрался уходить. Уже стоял в дверях, когда заметил. Человек у подъезда напротив. Та же куртка — тёмно-синяя, с капюшоном. Та же короткая стрижка. Стоит, смотрит в их сторону. Не прячется — просто стоит, как будто ждёт кого-то. Алекс замер на пороге. — «Снова». — «Вижу». — Голос собранный. — «Та же куртка. Та же стрижка». Человек достал пачку сигарет. Закурил. Выдохнул дым. — «Два раза», — сказала Настя. — «Уже не случайность». — «Слежка?» — «Похоже». — Пауза. — «И это складывается с тем, что говорил Пэрри. Карсон, быстрый рост, внимание…» — «Рэкет». — «Возможно. Но пока — только подозрение». — Её голос стал жёстче. — «Не дёргайся. Если это то, что я думаю — они заметят нервозность. Им это на руку». Алекс решил подождать. Спустился по лестнице, вышел на улицу. Совпадение? Он знал, что не совпадение. Не два раза подряд. Человек у подъезда, слова Пэрри, нервные клиенты… В прошлой жизни он бы уже знал ответ. Рэкет. Крыша. «Плати или будут проблемы». Но здесь? Он отогнал мысль. Слишком рано. Слишком мало данных. И — где-то глубоко — слишком не хотелось верить. Алекс вернулся домой, поужинал, спустился в подвал. Отец уже был там — сидел за столом, разложив перед собой его записи. Очередной черновик, исчёрканный пометками, лежал поверх остальных. — Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Я перепроверил твои расчёты. Алекс сел. Ждал. Отец наконец посмотрел на него. Что-то изменилось в его лице — не улыбка, но что-то близкое. Удовлетворение, может быть. — Годится, — сказал он. — Теоретически — всё сходится. Температурный режим, последовательность, совместимость ингредиентов. Завтра едем на Косую аллею — купим то, чего не хватает. Пыльцу огненных лилий, эссенцию феникса, кое-что по мелочи. Заодно сдадим рябиновый отвар — у тебя там уже достаточно флаконов накопилось. — А сегодня? — спросил Алекс. — Ещё одну порцию отвара? Отец покачал головой. — Нет. Сегодня — отдыхай. Перепроверь записи ещё раз, убедись, что ничего не упустил. Завтра будет сложный день, не хочу, чтобы ты пришёл к котлу уставшим. Алекс кивнул. Захватил записи, поднялся, чтобы уйти, и только на лестнице вспомнил. Бриджит. Он не предупредил её, что завтра не придёт. — «Она справится», — сказала Настя, уловив его беспокойство. — «Самостоятельная девочка. Пэрри приедет — сама с ним поговорит». — «Всё равно неудобно. Хорошо было бы сказать заранее». — «Скажешь послезавтра. Объяснишь — семейные дела. Она поймёт». Алекс поднялся к себе, разложил записи. Перечитал — в очередной раз. Проверил расчёты, сверил с прошлыми пометками отца. Завтра — первая настоящая попытка. Его рецепта. Его зелья. Суббота началось с солнца — впервые за неделю. Свет бил сквозь щель в шторах, рисовал золотую полосу на полу, на краю кровати, на тумбочке с палочками. — Собирайся, — сказал отец за завтраком. — Покажу, где покупать ингредиенты. И продавать. Алекс кивнул, поднялся в комнату. Открыл верхний ящик тумбочки. Палочки лежали рядом — его и Квиррелла. Тис и… он не знал, из чего сделана вторая. Светлое дерево, чуть изогнутая, с тёмными прожилками у основания. Чужая палочка, ставшая почти привычной. Он потянулся к своей — машинально, как берут ключи или кошелёк. Привычный жест, тысячу раз повторённый. Боль. Резкая. Глубокая. Будто схватился за оголённый провод — электрический разряд прошил руку от пальцев до локтя, мышцы свело судорогой. Пальцы разжались сами. Палочка упала на пол, покатилась, замерла у ножки кровати. Алекс смотрел на свою руку. Покалывание уходило медленно — секунда, две, пять. Кожа на ладони покраснела, будто от ожога. — «Что это было?» — удивленно спросила Настя. — «Не знаю». Он присел, поднял палочку осторожно — двумя пальцами, готовясь к боли. Ничего. Тепло. Привычный отклик. Дерево узнало руку, магия потекла свободно — как всегда, как должно быть. Будто ничего не случилось. Он стоял неподвижно, держа палочку в руке. Думал. Он всю неделю работал с палочкой Квиррелла. Репаро, Тергео, Скургифай — десятки заклинаний, часы работы. Сегодня взял свою — и она ударила его током или чем-то похожим. А потом приняла, как ни в чём не бывало. Случайность? Он посмотрел на палочку Квиррелла, лежавшую на тумбочке. Светлое дерево невинно поблёскивало в солнечном свете. Или… Он убрал свою палочку в карман. Но не забыл про то, что только что произошло. Такое не забывается. Они вышли из дома в половине десятого. Утро выдалось пасмурным, но дождя не было — только серые облака, затянувшие небо от горизонта до горизонта. Отец вёл знакомым маршрутом: через двор, мимо детской площадки, по узкой улочке между домами. Наконец, они дошли: тот самый тупик с неприметной дверью, через которую они ходили к общественной каминной сети. — Обычно мы перемещаемся сразу на Косую аллею, — сказал отец, когда они свернули за угол. — Удобно, быстро. Но сегодня пойдём через «Дырявый котёл». — Почему? — Потому что ты должен знать, как попасть туда из Лондона. — Отец достал палочку, коснулся двери, которая мгновенно открылась, — Камины не всегда доступны, да и полезно тебе. Они вошли. Знакомое помещение, большой камин с зеленоватым пламенем. — А что вообще такое эта Косая аллея? — спросил Алекс, пока отец заглядывал в емкость с летучим порохом у камина. — В смысле — как она устроена? Отец протянул ему щепотку порошка. — Главное торговое магическое подпространство Лондона. — Голос лекторский, привычный — так он ему рассказывал о зельях. — Создано в конце тринадцатого века, постепенно расширялось. Размеры непостоянны — аллея растёт и сжимается в зависимости от количества магазинов. Некоторые лавки дополнительно расширены изнутри, так что внутри больше, чем снаружи. — Как мой чемодан? — Примерно. Только масштаб другой. — Отец шагнул к камину. — Параллельно Косой аллее идёт Лютный переулок. Уже, темнее, опаснее. Соединяется с аллеей в нескольких местах — через проходные дворы, через некоторые магазины. — Опаснее? Отец помолчал, выбирая слова. — Там можно продать зелья без лицензии. Найти книги, которых нет в обычных магазинах. Артефакты, которые Министерство не одобряет. — Он посмотрел на Алекса прямо. — Там достаточно безопасно, если знаешь, куда идёшь и зачем. Но просто так туда лучше не соваться. Понял? — Понял. — Хорошо. — Отец протянул ему щепотку пороха. — Ты первый. Говори чётко: «Дырявый котёл». Алекс кивнул. Зашел в камин, бросил порох — пламя вспыхнуло зелёным, взметнулось до потолка. — «Дырявый котёл»! Вращение, давление со всех сторон, мелькание чужих каминов — и он вывалился в тесный, тёмный зал, пропахший элем, жареным луком и чем-то травянистым из кухни. Секунду спустя рядом появился отец — отряхнул мантию, огляделся. Выходной, народу много. У окон — столики, за ними волшебники и ведьмы с кружками и тарелками. Сквозь мутные стёкла виднелась обычная лондонская улица: красные автобусы, люди с зонтами, вывеска книжного магазина напротив. Отец направился к стойке. За ней стоял хозяин заведения — худощавый, сутулый, лет шестидесяти с лишним. Лысина поблёскивала в свете свечей, редкие седые пряди зачёсаны назад. Но глаза — бледные, водянистые — смотрели цепко, внимательно. Фартук поверх старомодной рубашки, закатанные рукава, жилет с латунными пуговицами — всё поношенное, но чистое. — Джон! — Он расплылся в улыбке. — Давно не заходил. — Работа, Том. Сам знаешь. — Отец положил руку Алексу на плечо. — Познакомься — мой сын, Александр. Первый курс закончил. Том перегнулся через стойку, разглядывая Алекса с интересом. — Хлой-младший, значит. Вылитый отец в молодости, только глаза от матери. — Он протянул костлявую руку. — Рад знакомству, молодой человек. Будешь недалеко — заходи. Для сына Джона всегда найдётся кружка сливочного пива. Алекс пожал руку — сухую, но крепкую. — Спасибо. — Нам пора, Том. — Отец кивнул в сторону задней двери. — Дела на аллее. — Удачи, Джон. И тебе, малой. Они прошли через зал, мимо столиков, мимо лестницы наверх, к неприметной двери в задней стене. За ней — маленький дворик, кирпичная стена, мусорные баки. Отец достал палочку. — Смотри и запоминай. Три вверх, два вбок от этого кирпича — видишь, он чуть темнее остальных? Алекс кивнул. Отец постучал — три раза, пауза, два раза. Кирпичи задрожали, зашевелились, начали расползаться в стороны. Открылся проход — арка. Солнечный свет, толпа, витрины, вывески. Жизнь. — Запомнил? — спросил отец. — Запомнил. — Хорошо. Идём. Косая аллея. Алекс видел её дважды — прошлым летом, когда покупали школьные принадлежности, и на Рождество, мельком. Оба раза — быстро, по делам, без времени остановиться и посмотреть. Сейчас же он смотрел. Узкая улица изгибалась между домами, которые словно наклонялись друг к другу, шепчась о секретах. Верхние этажи нависали над нижними, балконы почти соприкасались. Вывески качались на ветру — золотые котлы, серебряные совы, мётлы и книги, черепа и кристаллы. Витрины переливались: что-то двигалось за стеклом «Волшебного зверинца», что-то мерцало в окне ювелирной лавки. Толпа текла мимо — мантии всех цветов, остроконечные шляпы. Где-то кричал продавец «Ежедневного пророка», где-то звенели монеты, где-то хлопали крылья — почтовые совы взлетали и садились на специальные жёрдочки над входами в магазины. Запах — пыль, травы, что-то сладкое из кондитерской, что-то едкое из аптеки. Магия висела в воздухе, и здесь ее здесь было, возможно, даже больше чем в Хогвартсе. Она чувствовалась как влажность перед дождём — невидимая, но ощутимая. Покалывание на коже, лёгкое гудение в ушах. Прошлым летом он был здесь как чужак — человек из другого мира, который притворяется, что понимает правила. Сейчас… Сейчас он всё ещё не понимал всех правил. Но уже знал многие. — Не отставай, — сказал отец. Они двинулись вглубь. У Гринготтса отец остановился — белое здание возвышалось над улицей, мрамор сверкал на солнце, гоблины у входа провожали прохожих тяжёлыми взглядами. — Джон. Голос — ровный, без эмоций. Не приветствие, констатация факта. Алекс обернулся. Мужчина лет сорока пяти. Строгий костюм, тёмно-серый, без единой складки — будто только что от портного. Лицо — вырезанное из камня: острые скулы, глубоко посаженные глаза, тонкие губы. Но когда он увидел отца, что-то в этом лице дрогнуло — не улыбка, но её тень. — Вот так встреча. — Голос низкий, ровный. — Маркус. — Отец шагнул навстречу, протянул руку. Рукопожатие было крепким, долгим — явно не просто формальность. — Не ожидал тебя здесь увидеть. — Я тоже. — Маркус чуть склонил голову. — В Министерстве в апреле мы толком не поговорили. Ты торопился. — Совещание затянулось. Сам знаешь, как это бывает. — Знаю, в «обычных» отделах всегда торопятся. — Пауза. Маркус смотрел на отца долго, с чем-то похожим на сожаление. — Мы скучаем по тебе, Джон. В отделе. Ты многое потерял, когда ушёл. И мы тоже потеряли. Отец промолчал. Алекс видел, как напряглись его плечи — на секунду, не больше. — Ты ведь знаешь, — продолжил Маркус тише, — двери всегда открыты. Тот инцидент… его готовы забыть. Если ты решишь вернуться. — Маркус. — Голос отца стал твёрже. — Мы это уже обсуждали. — Обсуждали. — Маркус поднял руку, останавливая возражения. — Но я обязан напоминать. Такие люди, как ты, на дороге не валяются. Отец покачал головой — медленно, но твёрдо. — Я сделал выбор. Он меня устраивает. Маркус кивнул — понимающе, без обиды. — Твоё право. Он перевёл взгляд на Алекса. Глаза — холодные, внимательные — скользнули по лицу, по одежде, по рукам. Не враждебно — оценивающе. Как смотрят на уравнение, которое нужно решить. — Сын, — сказал он с утверждением. — Александр, — представил его отец. — Первый курс закончил. Готовится к соревнованиям во Франции. Брови Маркуса поднялись — едва заметно, но Алекс уловил. — Всеевропейские? В августе? — Да. — Впечатляет. — Маркус снова посмотрел на Алекса, теперь с чем-то похожим на интерес. — В твоём возрасте мало кто получает допуск. Кто дал рекомендацию? — Снейп. На этот раз реакция была заметнее — уголок губ дрогнул, почти улыбка. — Снейп. — Он произнёс имя так, будто пробовал на вкус. — Он не разбрасывается своими автографами. Алекс выдержал взгляд — ровно, спокойно. Не отводил глаза, не моргал слишком часто. — Я старался. — Верю. — Маркус кивнул — уважительно, без снисхождения. — Удачи, молодой человек. И тебе, Джон. Рад был увидеться. Он развернулся и пошёл дальше — не оглядываясь. Растворился в толпе, будто его и не было. — «Интересный волшебник», — прокомментировала Настя. Алекс посмотрел на отца. — Он из Отдела тайн? Отец помолчал. Потом — тише: — Да. Работали вместе. До того, как я ушёл. — Он… странный. — Один из лучших. В своём деле. — Пауза. — Хороший человек. По-своему. Отец двинулся дальше, и Алекс последовал за ним. Они свернули с главной аллеи в узкий проход между двумя магазинами — Алекс едва не пропустил его, настолько неприметным он был. Несколько шагов по тёмному коридору, поворот — и они оказались в Лютном переулке. Алекс узнал это место. Они были здесь на Рождество, покупали ингредиенты. Тогда он не обращал внимания, не задумывался. Теперь — понял. Аптека, в которую они ходили, стояла не на Косой аллее, как он поначалу думал. Она была здесь, в Лютном, хоть и с самого краю. В месте, куда отец советовал не соваться просто так. Внутри было так же, как он помнил: тесно, душно, полки до потолка. Сушёные травы свисали с балок, банки теснились рядами — стеклянные, глиняные, деревянные. Запах — резкий, травяной — ударил в нос. Отец шагнул внутрь — и преобразился. Его обычная сдержанность исчезла. Он двигался между полками уверенно, почти жадно, касаясь банок, читая этикетки, принюхиваясь к содержимому. Будто вернулся домой после долгого отсутствия. — Джон! — из-за прилавка вынырнул маленький сухой человечек с длинным носом. Эдгар — Алекс вспомнил его с Рождества. — Снова ты! Дважды за полгода — я польщён. — Работа, Эдгар. — Отец пожал протянутую руку. — Сын готовится к соревнованиям. — К соревнованиям? — Эдгар бросил на Алекса острый взгляд. — Это какие же? — Всеевропейские. По зельеварению. Эдгар присвистнул — тот же звук, что и в прошлый раз, тонкий и удивлённый. — Первокурсник? На всеевропейских? — Он перегнулся через прилавок, разглядывая Алекса с новым интересом. — Снейп дал рекомендацию? — Дал. — Снейп. Первокурснику. — Эдгар покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — А ты ворон в Хогвартсе не считал, малой. Отец чуть улыбнулся — сдержанно, но тепло. — Здесь все необходимое. — Он достал из кармана свиток пергамента, развернул. Список оказался длинным — Алекс насчитал не меньше семидесяти позиций, исписанных мелким почерком отца. — Закупаемся на лето. Сын будет практиковаться, да и мне кое-что нужно. Эдгар взял список, пробежал глазами. Брови поползли вверх. — Пыльца огненных лилий, эссенция муртлапа, лунный камень... — он бормотал себе под нос, водя пальцем по строчкам. — Корень асфоделя, настойка бадьяна, жёлчь броненосца... Серьёзный список, Джон. Это всё на лето? — И на осень, если хватит. — Отец пожал плечами. — Лишний раз заходить не хочется, ты знаешь. Лучше взять с запасом. — Разумно. — Эдгар отложил список, потёр подбородок. — Пыльца будет дорогой. Новый сезон еще не начался, у меня пока только остатки с прошлого. — Знаю. Сколько? Началась та же игра, что Алекс видел на Рождество. Цены, контрпредложения, пожатия плечами, вздохи. Эдгар называл цифру, отец морщился, называл свою. Туда-сюда, мягко, привычно — ритуал, не борьба. Алекс стоял в стороне, разглядывал полки. Корень мандрагоры — связки сушёных, скрюченных фигурок. Крылья летучих мышей — в банке, залитые чем-то жёлтым. Глаза тритона — маленькие, блестящие, неподвижные. На нижней полке — что-то, подозрительно похожее на человеческие пальцы. — «Твой отец здесь как дома», — заметила Настя. Торг закончился. Эдгар упаковывал покупки — аккуратно, привычными движениями. Пыльца огненных лилий в стеклянном флаконе, запечатанном воском. Лунный камень — в бархатном мешочке. Корень асфоделя — в промасленную бумагу. Склянки с настойками, пучки сушёных трав, коробочки с порошками. Гора росла на прилавке — внушительная, громоздкая. Алекс прикинул объём. Всё это не влезло бы в обычную сумку. И не в две. И не в три. Отец достал из кармана небольшой мешок — потёртая ткань, простые завязки. Протянул Эдгару. — Сюда. Эдгар кивнул, будто ничего необычного не происходило. Взял первый свёрток — большую банку с жёлчью броненосца — и опустил в мешок. Рука ушла по локоть. Банка исчезла. Следующий свёрток. И следующий. Пучки трав, склянки, коробки — всё уходило в мешок, который не менял ни формы, ни веса. Алекс смотрел, как Эдгар методично опустошает прилавок, и мешок принимает всё — жадно, бездонно. Расширяющие чары. Как его школьный чемодан, только тот был проще, грубее. — «Полезная вещь», — заметила Настя. — «Тебе бы такую». — «Угу». Последний свёрток — скользнул внутрь. Эдгар затянул завязки, передал мешок отцу. — Всё на месте. Как обычно. Отец взвесил мешок в руке — лёгкий, будто пустой — и убрал в карман мантии. — Удачи на соревнованиях, — сказал Эдгар Алексу. — Если Снейп в тебя верит — значит, есть за что. — Спасибо. Они вышли. Колокольчик звякнул за спиной. Лютный переулок принял их обратно — тени, запахи, скользящие фигуры. Отец шёл впереди, уверенно, не оглядываясь. Знал дорогу. — Пап, — сказал Алекс. — Почему здесь? — Что — здесь? — Аптека. В Лютном. Не на Косой аллее. Отец помолчал. Шаги — ровные, неторопливые. — Потому что здесь — лучше, — сказал он наконец. — Качество выше, выбор шире, дешевле, хоть и без гарантий. И Эдгар не задаёт лишних вопросов. — А на Косой — задают? — На Косой — записывают. Кто что покупает, в каких количествах. Министерство любит знать всё. — Пауза. — Здесь своих не подставляют. Алекс переварил это. Лютный переулок не был похож на Косую аллею — даже воздух здесь ощущался иначе, тяжелее и гуще, с привкусом чего-то гнилостного и старого, будто сам переулок дышал через гниющие лёгкие. Солнце сюда не заглядывало: дома смыкались над головой, наклоняясь друг к другу заговорщицки, оставляя только узкую полоску серого неба где-то высоко наверху. Стены сочились влагой, оставляя тёмные потёки на камне, а вывески покосились так, будто устали держаться прямо: «Тёмные артефакты Борджина», «Редкие ингредиенты», «Зелья на заказ — без вопросов». В витринах — черепа разных размеров и форм, склянки с мутной жидкостью, что-то шевелящееся в банке. И люди — они здесь были другими. Капюшоны, быстрые взгляды исподлобья, ссутуленные плечи, втянутые головы. Никто не смотрел прямо — скользили мимо, как тени, будто боялись задержать взгляд слишком долго. Алекс заметил старуху с корзиной, из которой торчало что-то чешуйчатое и подёргивающееся, и мужчину в чёрном плаще с лицом, закрытым маской из потемневшего серебра. Они свернули в боковой проход — ещё уже, ещё темнее. Воздух стал другим, тяжёлым, с привкусом железа и чего-то сладковатого, от чего першило в горле. Лавка в конце тупика пряталась в тени, будто стеснялась самой себя. Вывеска — облупившаяся, буквы едва читаются: «Кровь и кости». Окошко в стене, зарешеченное толстыми прутьями, яркий свет от магической лампы, расположенной прямо над ним. Очередь. Пятеро стояли молча, не глядя друг на друга, капюшоны надвинуты низко, руки спрятаны в рукавах. Неподвижные — слишком неподвижные, понял Алекс, никто не переступал с ноги на ногу, не поправлял одежду, не дышал видимо, будто дыхание было необязательной роскошью. И у стены — ещё один. Не в очереди, а рядом, чуть в стороне. Крупный, широкоплечий, в чёрной куртке, которая сидела на нём как вторая кожа. Стоял, скрестив руки на груди, смотрел на проход немигающим взглядом. Лицо — почти обычное, почти человеческое, но кожа слишком ровная, слишком гладкая, без пор, без морщин, без следов времени. Белая, как фарфор, но без болезненности — здоровая белизна, если такая вообще бывает. Охрана. Алекс отметил машинально: поза расслабленная, но вес на передней ноге, готовность к движению. Руки скрещены, но не сцеплены — можно развести за полсекунды. Охранник скользнул по ним взглядом — быстро, оценивающе. Задержался на отце, на его мантии, на осанке человека, который знает, куда идёт. Отвернулся, потеряв интерес. Отец замедлил шаг. — Подожди здесь. Я ненадолго. Он прошёл мимо очереди, будто её не существовало, и скрылся за одной из дверей в глубине тупика — неприметной, без вывески. Алекс остался, прислонившись к стене так, чтобы видеть и очередь, и проход. Смотрел. Окошко открылось с тихим скрежетом. Рука изнутри — в чёрной перчатке — протянулась наружу, ладонью вверх, ожидая. — Дата регистрации? — голос из окошка был женским и скучающим, голосом человека, который задаёт один и тот же вопрос сотни раз в день. Первый в очереди достал бумагу — мятую, захватанную — и протянул. — Четырнадцатое мая восемьдесят пятого. — Последняя явка? — Двадцатое июня. Шорох пера по пергаменту, короткий и деловитый. — Учтён. Рука исчезла и появилась снова — со склянкой. Мутная, тёмная, содержимое не просвечивало. Тот, что в очереди, взял её почти благоговейно, положил монеты на руку и отошёл к стене, подальше от остальных. Повернулся спиной ко всем. Запрокинул голову. Пил. Жадно, торопливо, горло двигалось судорожно — глоток, ещё глоток. Склянка опустела за секунды, и он стоял ещё мгновение, слизывая последние капли с горлышка. — «Вампиры», — прокомментировала Настя, и в её голосе не было удивления. — «Похоже». — «Регистрация, явки, контролируемая выдача. Интересная система — держать на коротком поводке через голод». Алекс смотрел на очередь, на бледные лица под капюшонами, на охранника — такого же бледного, но другого, сытого, гладкого, с блеском в глазах, который отсутствовал у остальных. Следующий. Бумага. Вопросы. Склянка. Следующий. Молодой, лет семнадцать, может младше — сложно сказать с этой кожей. Лицо осунувшееся, тени под глазами глубже, чем у остальных, и руки дрожали, когда он протягивал бумагу. Пауза — длиннее, чем раньше. — Просрочено. — Что? — голос хриплый, надломленный. — Там всё правильно... — Десятое. Просрочено. — Я продлевал! Они сказали — ждите письмо... — Без документа не обслуживаем. Следующий. — Пожалуйста. — Голос сорвался на что-то жалкое, и Алекс увидел, как дёрнулись плечи тех, кто стоял позади. — Пять дней уже. Пожалуйста. Заплачу вдвое... Окошко захлопнулось — резко, окончательно. Молодой вампир стоял, глядя на закрытое окошко, руки всё ещё протянуты с бумагой, которая никому больше не была нужна. Охранник отделился от стены — плавно, без усилия, будто перетёк из одного положения в другое. Подошёл. — Ты слышал. Отойди. Молодой обернулся, и Алекс увидел его глаза — красные, с вертикальными зрачками, но в них было что-то человеческое, что-то отчаянное. — Ты же видишь. Пять дней... — Вижу. — Помоги. Ты же сам такой... Охранник наклонил голову, разглядывая его без выражения, без сочувствия, без интереса — как смотрят на камень на дороге. — Я при деле. Ты — нет. Отойди. — Меня три месяца назад обратили! — Голос стал громче, и очередь за молодым чуть отодвинулась, все разом, будто по команде. — Три месяца! Суд ещё не прошёл над тем, кто это сделал! А меня уже — в очередь, в регистрацию, «ждите письмо»... Никто не повернулся. Никто не посмотрел. Только молчаливое отстранение, будто он уже перестал существовать. Охранник пожал плечами — жест почти человеческий, почти сочувственный. — Три месяца или тридцать лет — без разницы. Документ просрочен, обслуживания нет. Не я придумал правила. — Я сдохну! — Не сдохнешь. — Голос ровный, почти скучающий. — Дня три ещё протянешь, может четыре. Успеешь в Министерство, если поторопишься. Он взял молодого за плечо — не грубо, но твёрдо, так, что вырваться не получится — развернул и подтолкнул к выходу. — Иди. Не создавай проблем. — Сволочи. — Молодой споткнулся, обернулся, и в его голосе было больше горечи, чем злости. — Своих же... — Иди. Молодой вампир постоял ещё секунду, будто ждал чего-то — чуда, помощи, хоть какого-то отклика. Не дождался. Повернулся и пошёл. Медленно. Неровно. Шатаясь. Прошёл мимо Алекса, и их глаза встретились — на секунду, не больше. Синяки под глазами, красные радужки с вертикальными зрачками, и в них — ничего, пустота, будто всё человеческое уже выгорело, а нечеловеческое ещё не заполнило освободившееся место. Вампир отвёл взгляд. Поднял капюшон, пряча лицо. Исчез за поворотом. — «Классика», — сказала Настя. — «Система давит всех одинаково, но кто-то устраивается при системе и защищает её от своих же, потому что иначе сам окажется в очереди с протянутой рукой». — «Я знаю, как это работает». — «Знаю, что знаешь. Просто отмечаю: здесь то же самое. Магический мир, маггловский, человеческий, нечеловеческий — механика одна и та же». Очередь двинулась, заполняя освободившееся место, будто ничего не произошло. — Следующий. Бумага. Вопросы. Склянка. Будто ничего не было. Рука легла на плечо — знакомая, тяжёлая. — Идём. Отец стоял рядом, держа в правой руке всё тот же потёртый мешок с завязками. — Это вампиры? — спросил Алекс, хотя уже знал ответ. — Да. Лавка крови. — Голос ровный, без эмоций. — Идём. Они двинулись к выходу, Алекс не оглядывался. Лавка «Зелья и снадобья» пряталась почти в самом конце Лютного переулка — маленькая, неприметная, втиснутая между двумя заколоченными домами, будто сама стеснялась своего существования. Выцветшая вывеска едва читалась в полумраке, буквы облупились и потрескались от времени. Низкая дверь заставила отца пригнуться, а колокольчик звякнул надтреснуто, жалобно, когда они вошли. Внутри было тесно и душно, воздух пропитался десятками запахов — травы, сера, что-то кислое, что-то сладкое, что-то откровенно гнилостное. Полки громоздились до потолка, уставленные банками, склянками, котлами разных размеров, и казалось, что они наклоняются внутрь, будто хотят рассмотреть посетителей поближе. В углу стояла клетка, и внутри что-то скреблось и тихо постанывало — Алекс не смог разобрать что именно. Хозяин появился из-за прилавка раньше, чем Алекс успел его заметить — будто вырос из тени. Не старик, понял Алекс сразу, хотя седина в волосах и морщины на лице говорили об обратном. Что-то в том, как он двигался — слишком плавно, слишком тихо, с какой-то звериной экономией движений — выдавало нечто иное. Высокий, жилистый, сутулый так, будто привык прятать свой рост, втягивать голову в плечи. Пальцы длинные, с желтоватыми ногтями, загнутыми чуть больше, чем следовало бы. И нос — странный нос, чуть приплюснутый, с широкими ноздрями, которые дёрнулись, когда они вошли, втягивая воздух. Глаза — жёлтые. Не карие с желтизной, не ореховые — жёлтые, как у волка, с узкими зрачками. Хозяин повёл носом, принюхиваясь — открыто, не стесняясь — и что-то изменилось в его лице, морщины разгладились, губы дрогнули. — Хлой. — Голос был низким, с лёгкой хрипотцой, будто говоривший отвык пользоваться словами. — Твой запах я узнаю за милю. — Форн. — Отец кивнул, и в его голосе Алекс услышал уважение. — Давно не виделись. — Года два. — Форн снова дёрнул носом, и ноздри раздулись. — Или три? Время для меня течёт иначе. Он повернулся к Алексу — медленно, всем телом, как поворачивается зверь, услышавший шорох в кустах. Жёлтые глаза скользнули по лицу, по рукам, по одежде. Ноздри затрепетали. — А это… — Он наклонил голову, принюхиваясь глубже. — Щенок. Твой щенок, Хлой. Пахнет тобой. И чем-то ещё… Губы раздвинулись — и Алекс увидел зубы. Слишком острые, слишком много клыков, особенно верхних, которые выступали чуть сильнее остальных. — Зельями, — закончил Форн. — Свежими. На руках, под ногтями, в волосах. Варил недавно. — Мой сын, — подтвердил отец. — Александр. Первый курс закончил. Готовится к соревнованиям во Франции. Форн хмыкнул — звук больше похожий на рык, чем на смешок — и его ноздри снова дёрнулись. Он отступил за прилавок, двигаясь всё с той же пугающей плавностью. — Но вы пришли не болтать. Хлой никогда не приходит просто так. Что принёс? Отец развязал потёртый мешок и начал доставать флаконы — один за другим, выстраивая их на прилавке в ряд. Двадцать восемь штук, янтарного цвета, с аккуратно запечатанными пробками. — Рябиновый отвар, — сказал отец. — Алекс варил. Сам, без моей помощи. Форн замер. Ноздри раздулись, втягивая запах от флаконов, и его жёлтые глаза сузились. — Сам? — Он взял один флакон, поднёс к носу. Втянул воздух глубоко, долго. — Первый курс, говоришь? — Первый. Форн откупорил флакон. Понюхал ещё раз — теперь содержимое напрямую. Потом капнул на палец и лизнул, и его язык оказался длиннее и темнее чем у обычного человека. Тишина. — Хорошо, — сказал он наконец, и в его голосе было что-то похожее на удивление. — Очень хорошо. Консистенция правильная, выдержка точная, послевкусие чистое. — Он поставил флакон обратно в ряд. — Лучше, чем у половины тех, кто таскает мне своё варево и называет себя зельеварами. Алекс молчал. Ждал. — Двадцать сиклей за флакон, если на реализацию, — сказал Форн, откидываясь назад. — Продам за неделю, может быстрее. Или пятнадцать сейчас, наличными. Выбирай, щенок. Алекс просчитал быстро. Двадцать сиклей — это чуть больше галлеона за флакон, хорошая цена. Пятнадцать сейчас — тоже неплохо, но разница ощутимая. Сто сорок сиклей, чуть больше восьми галеонов. Он посмотрел на отца — тот стоял спокойно, не вмешивался, давал решать самому. Ждать неделю. Ещё раз приезжать, тратить время... Но это Лютный переулок. Место, куда отец ходит не первый год, может не первое десятилетие. Место, куда он наверняка вернется — для продажи очередной партии зелий, например. Два визита вместо одного — не проблема, когда визиты и так планируются. А восемь галлеонов на дороге не валяются. — На реализацию, — сказал Алекс вслух. — Двадцать сиклей за флакон. Форн замер на секунду — ноздри дёрнулись, жёлтые глаза сузились. Потом он оскалился, и на этот раз в его улыбке было что-то похожее на одобрение. — Считаешь. — Голос стал чуть мягче. — Хорошо. Молодые обычно хватают то, что дают сразу. Он собрал флаконы, убрал под прилавок — бережно, аккуратно, будто они уже стали его собственностью. — Пятьсот шестьдесят сиклей через неделю, если всё продастся. — Форн достал откуда-то потрёпанную книгу, сделал пометку огрызком пера. Потом он посмотрел на него — оценивающе, с тем особым вниманием, с каким смотрят на что-то потенциально полезное. — У меня есть работа, — сказал он. — Если интересует. — Слушаю. — Два варианта. — Форн поднял костлявый палец с жёлтым ногтем. — Первый: противоожоговое зелье. Пять котлов по четыре флакона, двадцать штук всего. Три галлеона за флакон, ингредиенты твои. Десять дней сроку. Шестьдесят галлеонов. Минус стоимость ингредиентов — всё равно хорошие деньги. — Второй? — спросил Алекс. Форн оскалился шире. — Напиток живой смерти. Один котел. Пятнадцать галлеонов за флакон. Алекс почувствовал, как что-то внутри дёрнулось — интерес, азарт, желание попробовать. Напиток живой смерти — сложнейшее зелье, уровень ЖАБА или выше. Цена соответствующая — те же шестьдесят галлеонов, уже за четыре флакона, если справится. Но. Соревнования во Франции — через полтора месяца. Подготовка, тренировки, доработка собственного рецепта. Разработка следующего. Поездка к Малфоям — пятнадцатого июля, на две недели. Работа с Бриджит — каждый день, и там свои проблемы, которые никуда не денутся. И напиток живой смерти — зелье, которое не прощает ошибок, которое требует полной концентрации и которое может просто не получиться с первого раза. — «Противоожоговое», — подтвердила Настя, и в её голосе не было сомнений. — «Напиток — не сейчас. Слишком много переменных, слишком мало времени, слишком высокий риск провала. Противоожоговое ты уже варил, оно понятное и предсказуемое». — Противоожоговое, — сказал Алекс вслух. — Двадцать флаконов, неделя. Форн кивнул — ни удивления, ни разочарования. — Разумный выбор. — Он дёрнул носом. — Хлой тебя хорошо учит. Отец промолчал, но Алекс заметил, как чуть расслабились его плечи. — Десять дней, — сказал Форн. — Принесёшь товар, получишь деньги. Если качество будет как у тех, что принес, — будет ещё работа. Постоянная. — Договорились. Форн оскалился в последний раз — широко, по-волчьи, показывая все свои неправильные зубы. — Приятно вести дела с теми, кто понимает, как это работает. — Он перевёл взгляд на отца. — Хороший щенок у тебя вырос, Хлой. Есть нюх на возможности. Это от тебя. — Идём, — сказал отец, и его рука легла Алексу на плечо. Они вышли. Дверь закрылась с тихим скрипом, и колокольчик звякнул — один раз, надтреснуто, жалобно. Обед в «Дырявом котле» оказался именно тем, что нужно после Лютного переулка — горячий суп, густой и мясной, с травами и специями, свежий хлеб, ещё тёплый, и сливочное пиво, сладковатое и согревающее. Они сидели в угловой нише, подальше от основного зала, где гудели голоса и звенели кружки. Алекс ел молча, но мысли не отпускали. Очередь у зарешеченного окошка. Бледные лица под капюшонами. И Форн — жёлтые глаза, звериные повадки, зубы, которых слишком много. — Пап, — сказал он наконец, отодвигая тарелку. — Можно спросить? Про тех вампиров. И про Форна. Отец поднял голову от своего супа. Кивнул и спросил: — Ты знаешь о классификации Министерства? — Три категории: существа, твари и духи. Существа — те, кто обладает достаточным разумом, чтобы понимать законы и нести ответственность. Твари — опасные создания, не способные к этому. Духи — нематериальные сущности. — Хорошо. — Ложка легла на край тарелки, салфетка промокнула губы. — Это официальная версия. Теперь я тебе немного расскажу, как это работает на практике. Он отодвинул тарелку, сложил руки на столе. — Магическая Британия — очень закрытая страна, сынок. Остров. Естественные границы. — В голосе появилась нотка гордости. — Министерство жёстко контролирует, кто прибывает и кто убывает — маги, существа, артефакты. И вампирам, и оборотням въезд в страну запрещён. Поэтому и тех, и других здесь мало. Не то что в Восточной Европе. Здесь — все под присмотром. Пауза. Глоток сливочного пива. — Вампиры официально — существа. Разумные, ответственные. Теоретически могут владеть собственностью, свидетельствовать в суде. Регистрация для них не обязательна. — Теоретически. — Теоретически. — Улыбка без веселья. — Но вампир не может жить без крови. А нападение на маггла с целью получения крови — серьёзнейшее нарушение Статута. Наказание в их случае — вплоть до уничтожения. Алекс понял. — Поэтому они регистрируются «добровольно». Чтобы получить доступ к легальной крови. — Именно. Встаёшь на учёт, отмечаешься раз в несколько дней — получаешь право покупать кровь в лицензированных точках. Не встаёшь — добывай сам. Не нарушая Статут, не привлекая внимания. — Что почти невозможно. — Что почти невозможно. Рано или поздно — ошибка. И тогда… Он не договорил. — «Элегантно», — сказала Настя. — «Формально — свобода. Фактически — выбор между ошейником и смертью». Алекс помолчал, прежде чем ответить. Она была права — система работала именно так. Давила не запретами, а условиями. — Тот парень, которого отправили прочь, — сказал он вслух. — Ему сказали — три дня протянет. — Вампиры живут долго, если позволяют. Вдвое дольше магов, иногда больше. — Покачивание головой. — Но редко умирают своей смертью. — А солнце? В книгах… — Маггловские сказки. Солнце им неприятно — раздражает кожу, утомляет. Но не убивает. Если недавно пили — даже ожогов не будет. Алекс кивнул. Помолчал. — Им разрешено пользоваться палочками? Хмыканье. — Если смогут. — В смысле? — Чтобы стать вампиром или оборотнем, не обязательно быть магом. — Кружка снова поднялась, ещё глоток. — Маггл, которого обратили — официально оповещается о магическом мире. Но палочка ему не поможет — магии в нём нет. Был магглом, стал магглом-вампиром. — А если обратили мага? — Тогда магия остаётся. Палочка работает. Но… — Короткая пауза. — Таких не любят. Вампир, который может колдовать — опаснее обычного. За ними следят внимательнее. Алекс откинулся на спинку стула, складывая картину воедино. Формальные права, фактическое бесправие. Свобода выбора между плохим и худшим. — А Форн? Он ведь оборотень? Кивок. — Один из старейших в Лондоне. Может, во всей Англии. — В справочнике у оборотней пять иксов, максимальный класс опасности. Но он... нормальный. Разговаривает, торгует, ведёт дела. Контролирует себя. — Двадцать девять дней в месяц оборотень — обычный человек. С некоторыми особенностями, но человек. Одну ночь — зверь. Неконтролируемый, опасный, способный убить или обратить. Пауза. За соседним столом кто-то громко рассмеялся, звякнули кружки. — Но чем старше оборотень, тем лучше он себя контролирует. И тем сильнее сливается со зверем. Молодые — теряют себя в полнолуние полностью. Старые, такие как Форн — сохраняют разум даже в звериной форме. Но и в человеческом облике зверь просачивается. Ты видел его повадки. Нос, глаза, движения. Алекс кивнул. Видел. Принюхивание, оскал, дёрганье ноздрей. — Официально оборотни классифицированы как твари. На уровне акромантула или мантикоры. Не существа — твари. Это значит: никаких прав. Обязательная регистрация в Реестре оборотней. Запрет на большинство профессий. Отметка в документах. — Но Форн держит лавку. — Записанную на подставное лицо. — Лёгкая улыбка. — Министерство знает. Разумеется, знает — у них везде глаза. Но Форн... контролируем. Предсказуем. Больше полувека на одном месте, никаких инцидентов, никаких жертв. Он полезен — через него проходит информация, товары, связи. Поэтому ему позволяют торговать. Негласно. Пока он не создаёт проблем. Система, которая гнётся, но не ломается. Которая делает исключения для тех, кто полезен, и давит тех, кто нет. Алекс смотрел на отца — на человека, который знал эту изнанку, работал с ней, принимал её правила. До дома добрались быстро. Мать встретила их в прихожей, расспросила о поездке, покачала головой, услышав про Лютный переулок, но ничего не сказала. Покупки разбирали в подвале — раскладывали ингредиенты по полкам, каждому своё место. Пыльца огненных лилий в защитный шкаф, лунный камень в ящик с минералами, травы и настойки по своим местам. Когда закончили, до ужина оставалось ещё полчаса. Алекс поднялся к себе. Комната выглядела как обычно — кровать застелена, письменный стол у окна, полка с книгами. Вечернее солнце било сквозь шторы, рисовало золотые полосы на полу, на краю его тумбочки. Он подошёл к ней, открыл верхний ящик, достал свою палочку. Положил рядом со второй — для наглядности. Теперь они лежали рядом, почти касаясь друг друга. Его — тис, тёмное дерево с серебристым отливом. Квиррелла — светлая, чуть изогнутая, с тёмными прожилками у основания. Он так и не узнал, из чего она сделана. Утренний удар не выходил из головы. Случайность? — «Сейчас кое-что проверим», — сказал он. — «Методично», — согласилась Настя. — «Несколько циклов. Засекай время между контактами». Он взял свою палочку — медленно, осознанно. Ничего. Тепло. Привычный отклик. Тис лёг в ладонь как влитой. Он приподнял кровать заклинанием — магия потекла свободно, легко. Подержал секунду. Две. Три. Только тепло. Опустил кровать, палочку положил обратно. Подождал. Двадцать секунд. Тридцать. Взял палочку Квиррелла. Она лушалась, откликалась — но холодно. Как наёмный работник: делает своё дело, не задаёт вопросов, уходит домой ровно в пять. Ни преданности, ни претензий. Положил. Минута. Солнце сдвинулось, золотая полоса на полу стала длиннее. Снова взял свою. Покалывание. Слабое — не боль, но близко. Неудовольствие. Будто палочка говорила: я заметила. Я знаю. Он держал её неподвижно. Покалывание не уходило — секунда, две, три. Потом — медленно, неохотно — начало таять. Сменилось теплом. Положил. Две минуты. Посмотрел в окно — крыши домов, кошка на карнизе, где-то смеялся ребёнок. Снова взял свою. Всё по-старому. Тепло. Ничего другого. — «Закономерность», — сказала Настя. — «Реакция после контакта с чужой палочкой. Интервал — минута. Интенсивность низкая». — «Ревность», — сказал Алекс. Не вопрос. И вдруг — ярко, как вспышка — он вспомнил. Пыльная лавка. Узкие полки до потолка, тысячи коробок. Старик с бледными глазами, который смотрел сквозь него. «Берегите её, мистер Хлой. Тис — верный спутник, но он не прощает предательства». Он тогда не придал значения. Олливандер говорил загадками — это был его стиль. Слова казались красивой ерундой. Теперь — не казались. Алекс смотрел на тис. Тёмное дерево, серебристый отлив. Год назад она выбрала его. Он думал — метафора. Красивые слова для покупателей. Может, нет. — «Когда понесу зелья — зайду к Олливандеру», — сказал он. — «Спросишь напрямую?» — «Посмотрю, что скажет. Он знает больше, чем говорит». Он положил палочку в ящик. Рядом с другой — но не касаясь. Две деревяшки. Одна — часть него. Вторая — рабочая лошадка для грязной работы. Вопрос в том, понимает ли первая разницу. Снизу донёсся голос матери: — Алекс! Ужин! Он отвернулся от тумбочки. — Иду! Ужин прошёл как обычно — мясо, спагетти, разговоры о пустяках. Отец рассказывал о каком-то казусе в Отделе. Алекс слушал вполуха. Думал о палочках. О том, что это значит — для него, для работы, для будущего. После ужина отец отложил салфетку. Посмотрел на Алекса — спокойно, но с ожиданием в глазах. — Итак, Алекс. Ты готов творить историю? — с улыбкой спросил он. — Всегда готов. — Хорошо. — Отец встал. — Тогда не будем тянуть. Мать, леветирующая тарелки к раковине, замерла. — Сегодня? — Она повернулась к мужу. — Джон, ты говорил что он только вчера закончил формулу. — Пять черновиков, — сказал отец. Голос ровный, но Алекс уловил нотку — не гордости, скорее осторожного интереса. — Последний — рабочий. Теоретически. Мать поставила тарелки обратно на стол. Медленно, будто забыла, что держит их в руках. — Первый курс, — сказала она. — Ему одиннадцать. — Скоро двенадцать, — поправил отец. — Одиннадцать, — повторила она, глядя на него. — Джон, ты и в тринадцать лет, когда пытался сделать свое зелье... — Взорвал котёл на третьей минуте. Помню. — Отец чуть улыбнулся. — Конечно помнишь, потому что ты чуть не сжёг лабораторию профессора Слагхорна. Удивительно, как он тебя из своего клуба за это не выгнал. — Она повернулась к Алексу. Взгляд был не строгий, но внимательный. Оценивающий. — Ты понимаешь, что это не учебное зелье по инструкции? Никто не знает, как оно себя поведёт. — Понимаю. — Если что-то пойдёт не так — последствия могут быть непредсказуемыми. Взрыв — это ещё неплохой вариант. — Я буду рядом, — сказал отец. — И формулу мы разбирали. Вместе. Ошибки были, но не критические. Дом мы не снесем. Мать смотрела на Алекса ещё несколько секунд. Потом — медленно, будто что-то решая — кивнула. — Хорошо. — Она снова взяла тарелки, понесла к раковине. На полпути остановилась. — Алекс. — Да? — Я хочу чтобы ты мне потом рассказал как все прошло— не только результат. — Конечно, мам. Отец положил руку Алексу на плечо — коротко, почти мимоходом. — Пойдём. И направился к лестнице в подвал. Алекс пошёл следом. — «Ты улыбаешься», — заметила Настя. Она была права. Подвал пах травами, медью и немного рябиновым отваром — остатки вчерашней работы. Котёл стоял на столе, начищенный до блеска. Рядом — весы, пипетки, мерные склянки. Всё на своих местах. Ингредиенты Алекс разложил сам — дистиллированная вода в большой колбе. Эссенция феникса — крошечный флакон, золотистая жидкость мерцала в свете ламп. Женьшень — корень, нарезанный вдоль волокон. Отец сел на табурет в углу. Скрестил руки. Лицо — спокойное, внимательное. Он не будет вмешиваться. Только наблюдать. — Начинай. Алекс зажёг огонь под котлом. Пламя — маленькое, ровное, контролируемое. Термис показал температуру воздуха в котле. Он взял колбу с дистиллированной водой. Отмерил ровно триста миллилитров — по мерке, капля в каплю. Влил в котёл. Вода заблестела в свете ламп, прозрачная, чистая. Теперь — эссенция феникса. Он открыл флакон. Запах — что-то цветочное и одновременно горькое, как полынь. Взял пипетку, набрал одну каплю. Не больше — эссенция слишком сильная, две капли при таком составе и объеме сожгут остальные компоненты. Капля упала в воду. Вспышка — золотая, яркая, на долю секунды. Вода засветилась изнутри, будто в неё опустили маленькое солнце. Потом — медленно, неохотно — успокоилась. Осталось лёгкое мерцание, едва заметное. — «Порой зельеварение может быть весьма эффектным», — прокомментировала Настя. Алекс не ответил. Сосредоточился. Нагрев. Медленно, градус за градусом. Тридцать. Тридцать пять. Термис показывал точно — он следил, не отрывая глаз. Сорок. Стоп. Женьшень. Он взял нарезанный корень, опустил в воду. Помешал — три раза по часовой стрелке, пауза в секунду, два раза против. Ритм, который он отрабатывал неделями. Рука двигалась сама. Цвет начал меняться. Прозрачный — желтоватый — бледно-золотой. Так и планировалось. Пыльца огненных лилий. Он взял бумажный пакетик. Отсыпал на весы — ровно полграмма. Не «щепотка», не «на глаз». Точная мера. Высыпал пыльцу в котёл. Зелье вспыхнуло — не огнём, светом. Золотое сияние поднялось над поверхностью, повисло в воздухе на секунду. Запах изменился: травяной, с лёгкой горечью и чем-то цветочным, сладковатым. Помешивание. Три раза по часовой. Пауза. Два против. Температура — сорок два градуса. Держать ровно. Ни градусом выше, ни градусом ниже. Время потекло иначе. Алекс не думал ни о чём — только о зелье. О цвете, который менялся: бледно-золотой становился глубже, насыщеннее. О консистенции — чуть гуще воды, но не слишком. О запахе — травы, горечь, цветы, всё сплетается в одно. Час прошёл. Он не заметил. Два. Отец сидел неподвижно. Не шевелился, не комментировал. Просто смотрел. Наконец — последнее помешивание. Три раза. Пауза. Два. Алекс снял котёл с огня. Поставил на подставку — остывать. Зелье мерцало в свете ламп. Золотое, ровное, без единого мутного развода. Поверхность — гладкая, как стекло. Отец встал с табурета. Подошёл к столу. Взял пипетку, набрал немного зелья. Поднёс к свету — посмотрел на просвет, как делал всегда. Потом достал из-под стола деревянный ящичек. Открыл — внутри, в войлочных гнёздах, стояли колбы. Пятнадцать, может больше. В каждой — жидкость: прозрачная, мутная, зеленоватая, бурая. Отец начал работать молча. Капля зелья в первую колбу — жидкость вспыхнула оранжевым, потом погасла. Во вторую — зашипело, пошёл дымок. В третью — ничего. В четвёртую — искры, мелкие, синеватые, тут же угасли. Он переходил от колбы к колбе, кивал сам себе, иногда хмурился. Записывал что-то на клочке пергамента — быстро, неразборчиво. Алекс стоял неподвижно. Ждал, не дыша. Наконец отец отложил пипетку. Посмотрел на записи. Потом — на сына. Долгое молчание. Алекс ждал, не дыша. — Работает. Выдох. — Не идеально, — продолжил отец. — Эффект слабее процентов на десять-двадцать, чем мог бы быть. Время настаивания после пыльцы — думаю, здесь проблема. Ты держал пять минут, нужно было десять, может ещк чуть больше. Он поставил пипетку на стол. Посмотрел на сына. — Но работает. Для первого раза — отлично. Алекс смотрел на котёл. На золотое зелье внутри. Странное чувство. Не гордость — что-то другое. Тише. Глубже. Будто что-то внутри, что было сжато в кулак, медленно разжалось. Это было его зелье. Не рецепт из учебника, повторённый по инструкции. Не базовый рябиновый отвар, который он могу уже варить с закрытыми глазами. Он сам придумал формулу, отец только указывал на недостатки — пять черновиков, каждый последующий лучше предыдущего. Создал. Не по инструкции. Не под диктовку. Сам придумал, сам довёл до конца. В прошлой жизни он не знал этого чувства. Там было выживание — следующий шаг, следующая угроза, следующий день. Контроль — над собой, над ситуацией, над людьми. Не созидание. — «Ты прямо светишься», — весело сказала Настя. — «Что?» — «Изнутри. Никогда такого не видела». Он хотел ответить что-то про расчёт, про пользу, про практическое применение. Не стал. Просто стоял и смотрел на золотое зелье в котле. Отец убирал ингредиенты на полки. Молча, аккуратно — каждая банка на своё место. Потом остановился, повернулся к Алексу. — Я в твоём возрасте не смог бы, — сказал он тихо. — Ты слышал маму, мой первый авторский рецепт взорвался на третьей минуте. Потом две недели чистил котлы своему преподавателю зельеварения. Алекс не ответил. Разливал зелье по флаконам. Получилось четыре штуки, надежно закупоренные. — Теперь проведем анализ. — Отец вернулся к рабочему тону. — Что можно улучшить? Алекс уже думал. Отец был прав, когда сказал про время настаивания. Пыльца огненных лилий активируется не сразу, ей нужно время, чтобы «раскрыться» в растворе. Пять минут — мало. Десять — может быть достаточно. Или добавить пыльцу раньше, когда температура ниже, и дать ей нагреться вместе с зельем? — Потом попробую твой вариант с более долгим настаиванием, — сказал он. — И, может, добавлю пыльцу при тридцати пяти, а не при сорока. Отец кивнул. — Хороший подход. Записывай всё. Каждый параметр, каждое изменение. Зельеварение — это наука. Наука требует записей. — Отец убрал последние ингредиенты на полки. — На сегодня достаточно. Отлично поработал. Иди спать. Алекс поднялся по лестнице. На кухне еще горел свет. Мать сидела за столом — чашка чая в руках, уже наверняка остывшая. Ждала. Она подняла голову, когда он вошёл. — Ну? — Работает, — сказал Алекс. — Эффект слабее процентов на двадцать, чем мог бы быть. Время настаивания после пыльцы — нужно было дольше держать. — Но работает. — Да. Мать поставила чашку на стол. Несколько секунд просто смотрела на него. Потом улыбнулась. — Первый авторский рецепт, в одиннадцать лет. — Она встала, подошла к нему. Крепко обняла. Он замер на мгновение, потом тепло обнял в ответ. Не потому что должен был. Потому что хотел. — Я горжусь тобой, солнышко. Правда. Её волосы пахли лавандой. Руки были тёплыми. И он стоял так — не считая секунды, не думая, как это выглядит со стороны. — Спасибо, мам. Она отстранилась первой. Посмотрела на него — и что-то в её глазах дрогнуло. — Иди спать. Завтра расскажешь подробнее. Он поднялся к себе. Лёг, но долго не мог уснуть. Смотрел в потолок, в темноту. Думал о зелье. О том, как оно светилось золотом. О запахе — травы и цветы, горечь и сладость. О том, как легко оказалось обнять в ответ. Как мало это стоило — и как много значило. Воскресенье началось с дождя. Алекс проснулся от стука капель по стеклу — мерный, монотонный, убаюкивающий. Серый свет сочился сквозь шторы, размытый, будто кто-то разбавил утро водой. За окном — мокрые крыши, блестящие водостоки, чья-то кошка на карнизе напротив жалась к стене, пережидая непогоду. Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Тело ещё помнило вчерашнее — два часа над котлом, напряжение, сосредоточенность. И потом — тепло. То странное, непривычное тепло, когда отец сказал «работает». Он встал, оделся. Спустился к завтраку. Мать уже была на кухне — стояла у плиты, смотрела ка ложка сама помешивает что-то в кастрюле. Овсянка, судя по запаху. За окном шумел дождь, струи воды стекали по стеклу, размывая очертания домов напротив. — Доброе утро, солнышко. — Доброе. Он сел за стол. На тарелке — тосты, масло, джем. Привычный ритуал, привычные вещи. — Отец уже ушёл? — В Министерство. Срочное совещание. — Мать поставила перед ним тарелку с овсянкой. — Вернётся к ужину. Алекс ел молча. Смотрел в окно, на дождь. Капли стекали по стеклу, сливались в ручейки, исчезали за рамой. — Ты сегодня к Бриджит? — спросила мать. — Да. Как обычно. — В такую погоду? — Дождь — не причина отменять работу. Она посмотрела на него — долго, внимательно. Видела больше, чем говорила. — Будь осторожен, — сказала она наконец. Дождь не прекратился к девяти, когда Алекс вышел из дома. Мать задержала его на пороге, коснулась палочкой плеча — короткое движение, привычное. — На час хватит. Он шагнул под дождь — и узнал заклинание. Платформа на пасхальных каникулах, рейвенкловец-старшекурсник. Капли огибали его, падая вокруг. Теперь так же — вода шумела , била по асфальту, а он шёл сухой. Улица блестела. Лужи собирались у бордюров, отражали серое небо, размытые силуэты домов. Подъезд дома Бриджит встретил Алекса знакомым запахом старой краски и сырости — дождь усилил его, сделал гуще, почти осязаемым. Лестница скрипела под ногами, знакомые ступени, знакомые трещины. На площадке второго этажа кто-то оставил мокрый след от ботинок — цепочка тёмных отпечатков на сером бетоне. Алекс остановился на секунду. Посмотрел на следы. Свежие. Совсем свежие — вода ещё не высохла по краям. Кто-то поднимался недавно. Минут пять назад, может меньше. Он продолжил подъём. Третий этаж, дверь с номером восемь. Постучал. Дверь открылась почти сразу. — Партнёр? — Бриджит отступила, пропуская его. Голос — холоднее обычного. — Где тебя носило? Вчера не пришёл, не предупредил. — Семейные дела, — сказал Алекс, входя. — Не вырваться было. — Мог бы позвонить. — У вас телефоны. У нас — совы. — Не смешно. — Она не фыркнула, не улыбнулась. — Я тут одна вчера пахала. Пэрри привёз двойную партию. До ночи сидела, без тебя даже с четверью не справилась. Пауза. — Извини. Она махнула рукой — резко, раздражённо. — Ладно. Только предупреждай в следующий раз. Сова, письмо, что угодно. Договорились? — Договорились. Злость ушла — но осадок остался. Алекс это чувствовал. Он огляделся. Квартира выглядела как обычно — рабочий стол, инструменты, коробки. Пробковая доска над столом пестрела чеками и номерами телефонов. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, на границе восприятия. Бриджит встала у окна. Смотрела вниз, на улицу. — Что-то случилось? — спросил Алекс. Она не ответила сразу. Постояла ещё секунду, потом обернулась. — Может, ничего. Может, показалось. — Она помолчала. — Минут десять назад кто-то постучал. Я открыла — никого. Но пока закрывала дверь — заметила человека на лестнице. Между вторым и третьим. Алекс замер. — Какой человек? — Не разглядела толком. Куртка синяя, кажется. Или тёмно-серая. Он не поднимался — просто стоял. А когда я опять открыла дверь, чтобы приглядеться— начал спускаться. Следы на втором этаже. Мокрые, свежие. — Постучал и ушёл? — Выходит, так. — Он что-то сделал? — спросил Алекс. — Может сказал что-то? — Нет. Просто стоял. Или уже шёл вниз. Не знаю. — Бриджит пожала плечами, но движение вышло напряжённым. — Может, сосед. Может, ошибся этажом. — Может. Они посмотрели друг на друга. Бриджит первой отвела взгляд. — Ладно. Работа сама себя не сделает. Пэрри привезёт новую партию к обеду. Говорит, нашёл что-то интересное в Ислингтоне. Она подошла к столу, начала разбирать инструменты. Алекс смотрел на неё — на напряжённые плечи, на пальцы, которые двигались чуть быстрее обычного. Она тоже чувствовала. Что-то менялось. Что-то сгущалось вокруг них — медленно, незаметно, как туча, которая закрывает солнце. Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, стекали ручьями, размывали мир снаружи в серое пятно. Алекс снял куртку, повесил на спинку стула. Подошёл к рабочему столу. — Что в очереди? — Штук двадцать плееров, магнитол и что-то непонятное — то ли радио, то ли будильник, чёрт его разберёт. — Бриджит кивнула на коробку в углу. — Плюс антиквариат. Начнём с плееров. Они работали молча, как и раньше. Бриджит разбирала технику, осматривала, откладывала то, что требовало обычного ремонта, передавала ему остальное. Алекс брал — палочка Квиррелла, Репаро, щелчок, проверка, следующий плеер. Привычный ритм, привычное разделение: она — диагностика и механика, он — магия. К полудню коробка «Готово» была полной. Дождь за окном стих. — «Алекс». Голос Насти — серьёзный. Не как обычно. — «Да?» — «Мне нужно тебе кое-что сказать. Про то, что происходит. Про человека на лестнице, про—» Стук в дверь. Громкий. Уверенный. — «Потом», — сказала она. Пэрри. Приехал в час. — Открыто! — Крикнула Бриджит. Он вошёл — мокрый плащ, красное лицо, две большие сумки в руках. Поставил сумки на пол, отряхнулся, как собака после купания. Лицо серьёзное, без обычной полуулыбки. — Чёртова погода. Думал, утону по дороге. — Чай? — спросила Бриджит. — Не откажусь. Она пошла к чайнику. Пэрри огляделся, заметил коробку «Готово». — Это всё рабочее? — Рабочее, — подтвердил Алекс. Пэрри кивнул, но без обычного хмыканья. Что-то было не так — Алекс видел это в напряжённых плечах, в том, как он держал руки. — Привёз кое-что, — сказал Пэрри. — Из Ислингтона. Старик там распродаёт коллекцию — умер сын, нужны деньги на похороны. Скупил оптом, почти даром. Он присел, открыл первую сумку. Внутри — завёрнутые в газеты свёртки. Доставал их один за другим, раскладывал на столе. Проигрыватель — старый, с деревянным корпусом, латунные ручки позеленели от времени. Радиола — огромная, тяжёлая, явно пятидесятых годов. И часы. Карманные, наручные, настольные. Серебро, латунь, сталь. Некоторые — явно дорогие, с гравировками и инкрустациями. Другие — простые, рабочие, без украшений. Бриджит вернулась с двумя кружками. Протянула одну Пэрри, вторую оставила себе. — Сколько за всё? — Потом. — Пэрри отхлебнул чай, поморщился — горячий. Поставил кружку на стол. — Сначала — разговор. Бриджит замерла. Пэрри достал сигареты, покрутил пачку в руках. Не закурил — просто держал, как якорь. — Этим утром, — начал он. — Ко мне приходили. Двое. Тишина. — Молодые, — продолжил Пэрри. — Лет двадцать, двадцать пять. Один — коренастый, татуировка на шее. Второй — худой, нервный. Спрашивали про тебя. — Что именно? — Всё. Сколько зарабатываешь, откуда товар, кто помогает. — Он посмотрел на Алекса. — Про него тоже спрашивали. «Пацан, который крутится рядом». Алекс чувствовал, как что-то холодное сжимается в груди. — Что ты им рассказал? — спросила Бриджит. — Ничего нового. — Пэрри пожал плечами. — Они и так всё знали, Бридж. Следили за тобой неделю, может больше. Знают про объёмы, про клиентов, про всё. Я просто подтвердил. — Ты сдал меня? — Я сказал правду. — Голос Пэрри стал жёстче. — Потому что если бы соврал — они бы всё равно узнали. И тогда было бы хуже. Для тебя и для меня. Бриджит молчала. Смотрела на него — взгляд тяжёлый, неподвижный. — Они придут, — сказал Пэрри. — Скоро. Не знаю, сколько попросят, но... — Он помолчал. — Будь готова. — Спасибо за предупреждение. Сарказм в её голосе был почти осязаемым. Пэрри поморщился. — Бридж. Послушай. — Он встал, подошёл к ней ближе. — Я давно этим занимаюсь. Видел, как люди поднимаются. И видел, как падают. Эти ребята — не шутники. Если попросят — плати. Торговаться можно, но в меру. — А если сумма будет неподъёмной? — Тогда договаривайся. Рассрочка, процент от дохода, что угодно. Но не отказывай. Не пытайся геройствовать. — Он посмотрел на неё прямо, без отвода. — Я видел, что бывает с теми, кто геройствует. Ничего хорошего, Бридж. Ничего. Тишина. — Ладно, — сказала Бриджит наконец. Голос ровный, без эмоций. — Спасибо, Пэрри. Я поняла. Он кивнул. Достал бумажник, отсчитал купюры за плееры и магнитолы. Положил на стол. — За часами заеду позже. Когда всё... уляжется. Убрал сигареты в карман — так и не закурил. Закинул сумку с плеерами на плечо. — Береги себя, девочка. — Он пошёл к двери, остановился на пороге. — И пацана своего береги. Вышел. Шаги по лестнице — тяжёлые, медленные. Хлопнула дверь подъезда. Тишина. Бриджит стояла посреди комнаты. Смотрела на закрытую дверь. — Сука, — сказала она тихо. — Сука, сука, сука. Алекс молчал. Смотрел на Бриджит — на сжатые кулаки, на напряжённую спину. — «Вот и подтверждение», — сказала Настя. Бриджит подошла к окну. Отдёрнула штору, посмотрела вниз — на улицу, на тротуар, на фургон Пэрри, который как раз отъезжал от подъезда. И замерла. — Партнёр. Смотри. Алекс подошёл. Посмотрел вниз. Человек стоял через дорогу. Не у подъезда — на тротуаре напротив, у фонарного столба. Куртка — тёмно-синяя, с капюшоном. Капюшон откинут, лицо видно: молодой, лет двадцать пять, короткая стрижка, татуировка на шее — что-то кельтское, переплетённые линии. Тот самый. Он не прятался. Стоял открыто, смотрел на окна Бриджит. Потом — поднял руку. Помахал. Улыбнулся. И ушёл. Спокойно, не торопясь. Завернул за угол, исчез. Тишина. — Он помахал, — сказала Бриджит. Голос глухой. — Сука. Он помахал. Она отошла от окна. Постояла секунду — неподвижно, глядя в пустоту. Потом повернулась к Алексу. — Что теперь? — спросил он. — Теперь — жду. Они придут с цифрами. Тогда и решу. — А если сумма… — Заплачу. — Она перебила его. — Сколько бы ни попросили — найду. Займу, продам что-нибудь. Но заплачу. Алекс смотрел на неё. На сжатые кулаки, на напряжённые плечи. — Почему? — Почему? — Она хмыкнула, но без веселья. — Потому что я не первый день в этом бизнесе, партнёр. Не первый год. Она села на стул, тяжело, будто что-то давило на плечи. — Когда мне было четырнадцать, я работала у старика Маккензи. Мастерская через два квартала от моего бывшего дома. Он чинил всё — от утюгов до мотоциклов. Я после школы приходила, подметала, подавала инструменты. Потом он начал учить. Бесплатно — просто потому что видел, что мне интересно. Она помолчала. Смотрела на свои руки. — Хороший был мужик. Честный. Работал с шести утра до десяти вечера, каждый день кроме воскресенья. И каждый месяц к нему приходил человек. Невысокий, лысый, в хорошем пальто. Маккензи отдавал ему конверт, они пили чай, разговаривали о погоде. Потом человек уходил. — Рэкет. — Да. — Она подняла голову. — Я спросила однажды — кто это, зачем конверт. Маккензи сказал: «Страховка, девочка. Плачу — и сплю спокойно. Не плачу — и однажды просыпаюсь, а мастерской нет». Он платил двадцать лет, как сам признавался. Каждый месяц. И знаешь что? — Что? — Его ни разу не тронули. Ни разу. Когда он умер — на похороны пришёл тот самый человек в пальто. Стоял в стороне, не подходил. Но пришёл. Тишина. — Я не говорю, что это правильно, — сказала Бриджит. — Не говорю, что справедливо. Но это работает. Понимаешь? Двадцать лет — и ни одной проблемы. А те, кто не платил… — Она махнула рукой. — Сам знаешь. Алекс молчал. — Иди домой, партнёр, — сказала она. — Завтра поговорим. Сегодня я… Она не договорила. Отвернулась к окну. Он постоял ещё секунду. Потом взял куртку и вышел. На лестнице остановился. Прислушался. Из-за двери доносился звук — тихий, сдавленный. Бриджит плакала. Он спустился вниз, вышел на улицу. Дождь снова начался — мелкий, назойливый. Небо потемнело, тучи сгустились. Где-то вдалеке громыхнуло — далёкая гроза, идущая с запада. Алекс шёл домой. Думал. — «Нам нужно поговорить», — сказала Настя. Голос — другой. Не аналитический, не насмешливый. Серьёзный. — «С какого момента ты знала?» Пауза. Он чувствовал, как она подбирает слова. — «Подозревала — с самого начала. Ещё до того, как ты решил заниматься ремонтом с ней». — Пауза. — «Любой растущий бизнес в таком районе — мишень. Вопрос времени». Алекс не сбился с шага. Продолжал идти. — «Схема знакомая», — продолжила она. — «Быстрый рост, внимание, потом визит. Я хотела сказать тебе сегодня — когда подтвердилось окончательно. Но Пэрри пришёл первым и сам всё выложил». — «И до этого — молчала». — «Ждала подтверждения. Подозрение — не факт». — Пауза. — «И не хотела, чтобы ты начал дёргаться раньше времени». Он свернул за угол. Мимо газетного киоска, мимо автобусной остановки. — «Ты решала за меня. Что мне знать, а что — нет». — «Да». Никаких оправданий. — «Очередная манипуляция?» — «Управление информацией». — Её голос не изменился. — «Но если тебе нравится первое слово — пусть». — «Я не злюсь. Просто хочу понимать, когда ты это делаешь». — «Справедливо», — сказала она. И добавила тише: — «Постараюсь». Пауза. — «Хотя, честно говоря, странно, что тебе вообще понадобилось моё подтверждение». — В её голосе появилась тень насмешки. — «Пэрри намекал открытым текстом. Клиенты нервничали. Человек стоял у подъезда несколько дней подряд. Два плюс два, Алекс. Не высшая математика». Он не ответил сразу. Шёл молча, переваривая. Она была права. Он видел все признаки. Знал, что они значат. И всё равно — не хотел складывать. — «Я надеялся, что здесь будет иначе». — «Иначе?» — «Ты же слышала мои мысли. После слов Пэрри про Карсона». — Он перешагнул лужу. — «Англия. Законы. Полиция. Я цеплялся за это — понимал, что глупо, но цеплялся». Настя хмыкнула. — «Цивилизованные страны. Мило». — Пауза. — «Люди везде одинаковые. Обёртка разная — суть та же». — «Теперь — знаю». — «Ты всегда знал. Просто не хотел верить». — Голос Насти стал мягче. Чуть-чуть. — «Надежда — плохой советчик. Информация — хороший». Он свернул на свою улицу. Дом впереди — знакомый, привычный. Окна светились тёплым светом. — «Ты не согласен с её планом», — сказала Настя. — «С Бриджит». — «Нет». — «Почему?» — «Потому что если заплатить — они вернутся. Через месяц, через два. Сумма вырастет. Пока не выжмут досуха». — «Это правда». — «Маккензи платил двадцать лет. И что в итоге? Умер — и всё». — Он остановился у двери. — «Бриджит думает, что покупает безопасность. На самом деле — покупает отсрочку». — «И что ты собираешься делать?» Пауза. — «Пока — смотреть. Слушать. Собирать информацию». — Он взялся за ручку двери. — «Завтра они придут за ответом. Посмотрю на них вблизи. Потом — решу». — «У тебя есть козырь, которого они не ждут». — «Легилименция». — «Да». — Пауза. — «Но сначала — обычные методы. Наблюдение. Анализ». — «Согласен». — «Хорошо». — В её голосе — что-то похожее на одобрение. — «Тогда — работаем». Он вошёл в дом. Запах ужина — мясо, специи, что-то печёное. Голоса родителей на кухне. Обычный вечер. Обычная жизнь. Но он знал: что-то изменилось. Ужин прошёл в привычном ритме — разговоры о работе, о погоде, о планах на неделю. Отец напомнил про визит к Малфоям пятнадцатого — нужно подготовить подарок, продумать, что надеть. Мать спросила, как дела у Бриджит. Алекс ответил что-то нейтральное — хорошо, работаем, всё как обычно. После ужина — подвал. Противоожоговое зелье, первая порция из пяти. Рутина: ингредиенты, температура, помешивание. Отец наблюдал молча, кивал, когда всё шло правильно. — Учебники пишут для середнячков, — говорил он. — Если хочешь зелье, которое работает на полную — нужны детали, точность. К десяти — готово. Отец проверил, кивнул: «Годится. Завтра — вторая». Алекс поднялся к себе. На тумбочке лежала стопка писем — четыре конверта, накопившихся за последние дни. Он разбирал их урывками, между работой у Бриджит и зельями в подвале. Сейчас — самое время. Первым взял письмо от Энн. Почерк на конверте — знакомый, с завитушками на заглавных буквах. Он вскрыл, развернул листок. На полях — рисунок: котёнок тащит что-то в зубах, под ним подпись «Тигр-вор». «Алекс, Спасибо, что ответил. Я проверяла ящик каждый день — утром, когда мама уходит, и вечером, когда возвращается. Боялась, что забудешь. Или что письмо потеряется. Глупо, да? Тигру лучше! Глаз почти открылся — я делала, как ты сказал, тёплая вода с солью, два раза в день. Теперь он смотрит на меня обоими глазами, и один зелёный, а второй — жёлтый. Странно, правда? Мама говорит, это уродство. Я думаю — это красиво. Вчера он украл кусок курицы прямо с тарелки. Я отвернулась на секунду — а он уже тащит. Маленький, тощий, еле ходит — а кусок больше его головы. Я смеялась. Первый раз за долгое время, по-настоящему смеялась. Послезавтра мой день рождения. Двенадцать. Надеюсь, мама хотя бы поздравит. Папа дарил открытки и шоколадки, когда ещё жил с нами. Но сейчас даже не знаю, помнит ли он, когда я родилась. Ничего. Тигр будет со мной. Испеку себе кекс, по рецепту из маминой книги. Она её не открывает уже год. Наверное, даже не заметит, что я брала. Напиши, когда сможешь. Мне нравится получать твои письма. Они пахнут травами и рябиновым отваром. Энн P.S. Тигр мурчит, когда я читаю вслух. Может, ему тоже нравятся твои письма?» Алекс держал письмо в руках. Послезавтра — вторник. День рождения. Двенадцать лет. Мать забудет. Отец не напишет. Она останется одна — с котёнком, который ворует курицу, и с кексом, который приготовит сама. Он знал это чувство. Помнил его — из той, другой жизни. Детдом, где дни рождения были просто днями. Где никто не помнил, никто не поздравлял. Где ты учился не ждать — потому что ожидание делало только хуже. Энн ещё не научилась. Она всё ещё ждала. Он достал пергамент, перо. Сел за стол. «Энн, Рад за Тигра. Разные глаза — это редкость. Называется гетерохромия. Бывает у кошек, иногда у людей. Считается, что приносит удачу. То, что он ворует еду — хороший знак. Значит, выздоравливает. Коты — упрямые создания. Если решил выжить — выживет. С днём рождения заранее. Жаль, что не могу прислать подарок обычной почтой — всё, что приходит в голову, слишком необычное для маггловских почтальонов. Ты права, запах на письмах от зелий. Много времени провожу в подвале, над котлом. Травы, дым, всякое разное. Впитывается в одежду, в бумагу. В волосы тоже. Когда вернусь из поездки в конце июля — что-нибудь придумаем. Настоящий подарок, не просто письмо. Пиши ещё. Алекс» Он сложил письмо, убрал в конверт. Надписал адрес. Отправит завтра утром, по дороге к Бриджит. Обычная почта — два-три дня. Должно дойти как раз к вторнику. Отложил конверт. Взял следующее письмо. Драко писал почти каждый день — иногда дважды, если что-то интересное случалось. Жаловался на отца, который не давал продохнуть даже летом. Трансфигурация, зелья, история, чары, даже этикет. «Он говорит, что Малфои всегда лучше всех. Даже когда ты приедешь — занятия не отменят. Хоть будет с кем поговорить». Последнее письмо было короче обычного: Нарцисса интересовалась, какие книги Алекс предпочитает, чтобы подготовить небольшую библиотеку в кго гостевой комнате. Вежливость или проверка — непонятно. Скорее всего, и то, и другое. Джастин писал раз в три-четыре дня, длинно, обо всём подряд. Бабушка по-прежнему думала, что он в интернате со строгими учителями и обязательной латынью. Водила его на море каждое утро — он учился плавать кролем, писал, что руки болят, но нравится. Описывал наглых чаек, которые воруют хлеб прямо из рук, и соседского пса, который боится воды. Обычные вещи, обычная жизнь. «Скучаю по замку. Странно, да?». Алекс отвечал коротко, но старался не сухо. Джастин заслуживал большего, чем отписки. Захария писал раз в неделю — коротко, без приветствий и прощаний. Последнее письмо: «Мать достала старые фотографии. Прадед был на Визенгамоте. Прапрадед — глава комиссии по связям с магглами. Все — важные люди. Все — мертвы. Думаю, что это значит». Пять строчек. Ни «как дела», ни «привет». Просто мысли, которыми он почему-то решил поделиться. Алекс не стал отвечать сразу — Захария не ждал немедленных ответов. Он вообще мало чего ждал от других. Может, поэтому с ним было легко. Разные люди. Разные ритмы. Все ждали сентября — каждый по-своему. Алекс отложил письма. Посмотрел в окно — темнота, редкие огни, силуэты крыш на фоне ночного неба. Дождь прекратился, но тучи остались — низкие, тяжёлые. — «О чём думаешь?» — спросила Настя. — «О многом. О Бриджит. О рэкетирах. Об Энн». — «Об Энн?» — «Она сидит одна в пустой квартире с котёнком и ждёт, что кто-нибудь вспомнит про её день рождения». — Пауза. — «Я понимаю это чувство». — «Ты привязываешься». — «Может быть». — «Это опасно. Она уже зависит от тебя. Если ты привяжешься в ответ — будет сложнее контролировать». — «Я знаю». Молчание. — «И всё равно думаешь о ней». — «Да». — Он отвернулся от окна. Настя не ответила. Он лёг, закрыл глаза. Сон не шёл долго. Мысли крутились — Бриджит, Пэрри, человек с татуировкой. Энн с котёнком на коленях. Где-то за окном лаяла собака — монотонно, безнадёжно. Сон пришёл под утро — тяжёлый, без сновидений. Следующие три дня тянулись медленно, как загустевшая смола. Клиентов почти не было — один-два человека в день, не больше. Приходили, забирали заказы, уходили быстро, не задерживаясь на разговоры. Человек с татуировкой больше не появлялся — улица перед домом Бриджит была пустой, только редкие прохожие и машины. Но его отсутствие давило сильнее, чем присутствие. Бриджит работала молча, почти не шутила. Иногда поглядывала в окно — быстро, украдкой. Пэрри не приезжал. Изоляция — первый этап. Они оба это понимали. Дома — рутина. Зелья с отцом: вторая порция противоожогового, третья, четвертая. Письмо Энн ушло в понедельник утром — он опустил конверт в красный ящик на углу, услышал мягкий шорох, пошёл дальше. Должно было дойти к её дню рождения во вторник. Мать за завтраком в среду посмотрела на него внимательнее обычного: «Ты последние дни — другой. Тише. Задумчивее. Смотришь так, будто решаешь что-то важное». Двадцать лет аврором — она видела больше, чем говорила. Алекс сказал, что всё в порядке. Она не поверила, но не стала давить — только попросила быть осторожным. «Что бы ни происходило — ты можешь прийти ко мне. К нам. Мы — семья». Слово, которое теперь многое значило. К вечеру среды ожидание стало почти невыносимым. Бриджит сказала: «Может, передумали». Сама не верила. Алекс тоже не верил. Они просто ждали. Тянули время. Давили тишиной. Это тоже часть игры. Четверг. Третье июля. Алекс проснулся рано. Ещё до будильника, ещё до того, как мать начала греметь посудой на кухне. Лежал в тишине. Слушал. Птицы за окном. Шум машины на улице — ранняя, одинокая. Чьи-то шаги по тротуару. Сегодня. Он знал — сегодня. Не почему, не откуда — просто знал. Как знаешь, что будет дождь, глядя на небо. Как знаешь, что человек врёт, глядя ему в глаза. Встал. Оделся. Спустился к завтраку. Мать была уже на кухне — возилась у плиты, что-то напевала себе под нос. — Доброе утро, солнышко. — Доброе. Он сел. Ел молча, механически. Тосты, чай, овсянка. Вкус не чувствовался — всё было одинаковым, пресным. — Ты сегодня бледный, — сказала мать. — Плохо спал? — Нормально. Она посмотрела на него — тем самым взглядом. Но не стала настаивать. — Будь осторожен. — Конечно, мам. Он вышел из дома. Утро выдалось пасмурным. Небо затянуло облаками — не грозовыми, просто серыми, скучными. Ветер нёс запах дождя, хотя дождя не было. По дороге к Бриджит он шёл медленнее обычного. Смотрел по сторонам — на дома, на машины, на людей. Запоминал. У булочной — старушка с собакой. У киоска — двое мужчин, разговаривают о футболе. У остановки — никого. Но у дома Бриджит стояла машина. Он заметил её сразу — чёрная, припаркована у тротуара. Не такси, не фургон. Что-то среднее — седан, старый, но ухоженный. Стёкла тонированные. Внутри — двое. Силуэты, неясные за тёмным стеклом. Алекс остановился. Посмотрел на машину. Машина — на него. Секунда. Две. Потом дверь открылась, и один из них вышел. Молодой. Лет двадцать два, может двадцать три. Коренастый, короткая стрижка. Татуировка на шее — что-то кельтское, переплетённые линии. Улыбка — широкая, но глаза не улыбались. — Привет, пацан. Ты к Бриджит? Алекс не ответил. Стоял неподвижно, смотрел. — Не бойся. — Парень поднял руки — жест примирения. — Мы просто поговорить. Она дома? — Скорее всего. — Тогда пойдём вместе. Он двинулся к подъезду. Алекс пошёл следом. Второй вышел из машины — худой, лет двадцать, нервные пальцы. Пошёл за ними. Лестница. Знакомые ступени, знакомые трещины. Третий этаж. Дверь с номером восемь. Парень постучал. Громко, уверенно. Дверь открылась. Бриджит стояла на пороге. Лицо бледное, губы сжаты. Увидела парня — и что-то в её глазах погасло. Потом увидела Алекса за его спиной — и снова зажглось. — Привет, Бриджит. — Парень улыбнулся. — Можно войти? Разговор есть. Она отступила. Молча. Они вошли. Квартира выглядела как обычно — рабочий стол, инструменты, коробки. Парень огляделся, кивнул. — Неплохо. Рабочее место, инструменты. Всё по уму. — Он повернулся к Бриджит. — Слышал, ты хорошо работаешь. Быстро. Качественно. — Кто ты? — Тони. — Он указал на второго, который встал у двери. — Это Лиам. Мы из… ну, ты понимаешь откуда. Он не сел без приглашения. Остановился посреди комнаты, руки в карманах. — Смотри, Бриджит. Можно Бридж? Не буду ходить вокруг да около. Район наш. Кто работает — платит. Кто платит — работает спокойно. Так это устроено. — Сколько? Тони чуть приподнял брови — то ли удивлён, то ли доволен. — Прямо к делу. Люблю таких. — Он помолчал. — Пятьсот. В месяц. Тишина. Бриджит не двинулась. Только пальцы чуть сжались — Алекс заметил, как побелели костяшки. — Много. — Много? — Тони пожал плечами. — Бридж, мы знаем, сколько ты зарабатываешь. Примерно. Пятьсот — это нормально. Двадцать процентов, может меньше. — А если откажусь? Тони посмотрел на неё. Молча, несколько секунд. Улыбка не исчезла, но стала другой. — Слушай. Я не хочу тебя пугать. Правда. Но сама понимаешь — так не работает. Нельзя просто сказать «нет» и думать, что всё останется как было. Он прошёлся по комнате. Остановился у окна, посмотрел вниз. — У тебя хороший бизнес. Растёт. И это хорошо — мы не против, чтобы люди зарабатывали. Но когда кто-то зарабатывает на нашей территории и не платит… — Он обернулся. — Другие смотрят. Думают: а почему она не платит? И начинаются вопросы. Проблемы. Лиам у двери молчал. Смотрел на Алекса — долго, оценивающе. — Кто пацан? — спросил он. Голос тихий, хриплый. — Сосед, — сказала Бриджит. — Помогает иногда. Тони повернулся к Алексу. Посмотрел — внимательно, но без угрозы. — Сколько тебе? — Одиннадцать. — Одиннадцать. — Он хмыкнул. — И уже в деле. Молодец. Далеко пойдёшь. Он двинулся к двери. На полпути остановился. — Завтра вечером зайдём. За ответом. — Посмотрел на Бриджит. — Подумай. Посчитай. Разумные люди всегда договариваются. Кивнул Лиаму. Тот открыл дверь. — До завтра, Бридж. Приятно было познакомиться. Вышли. Шаги по лестнице — неторопливые, уверенные. Хлопнула дверь подъезда. Тишина. Бриджит стояла у окна. Смотрела вниз — на улицу, на чёрную машину. Тони вышел из подъезда. Сел в машину. Лиам — за ним. Двери хлопнули, мотор завёлся. Машина тронулась, медленно проехала мимо окна, свернула за угол. Исчезла. Бриджит не двигалась. Стояла, смотрела на пустую улицу. Потом — медленно, будто что-то внутри отпустило — села на стул. Не на край, не прямо — опустилась тяжело, как мешок. — Пятьсот, — сказала она. Голос глухой. — Пятьсот в месяц. Алекс молчал. — Много. Но… — Она потёрла лицо ладонями. — Подъёмно. — Ты собираешься платить. Не вопрос. Она подняла голову. Посмотрела на него — взгляд усталый, но твёрдый. — А что ты предлагаешь? Ты слышал его. «Так не работает». Нельзя просто сказать «нет». — Маккензи платил двадцать лет. — Да. И двадцать лет работал спокойно. — Она встала, прошлась по комнате. — Я не дура, партнёр. Знаю, что сумма вырастет. Через полгода, через год. Но пока — это цена за спокойствие. Я готова её платить. Алекс смотрел на неё. На дрожащие руки, которые она пыталась спрятать. На бледное лицо. На страх в глазах — глубокий, настоящий. Она была сильной. Но сейчас — сломалась. Не до конца. Но сломалась. Алекс молчал. Потом спросил: — Пятьсот в месяц. Как ты собираешься их зарабатывать без меня? Бриджит открыла рот — и замерла. Несколько секунд она просто смотрела на него. Потом что-то изменилось в её лице. Медленно, как проступает изображение на фотобумаге в проявителе. — Ты школьник, — сказала она тихо. — Ты… — Она осеклась. — Сентябрь. Ты уезжаешь в сентябре. На весь год. — На каникулы буду приезжать. Рождество, Пасха, лето. Но между ними — месяцы. Она отвернулась к окну. Плечи опустились. — Я забыла, — сказала она, не оборачиваясь. — Совсем забыла. Ты так… — Она не договорила. Покачала головой. Тишина. — Мне нужно время, — наконец сказал Алекс — Время? — До завтра. Подумать. Она смотрела на него — долго, странно. — Ты что-то задумал. Вижу. Не знаю что, но вижу. Он не ответил. — Алекс. — Голос жёстче. — Это не игра. Это реальные люди, которые могут реально сделать больно. Тебе одиннадцать. Что бы ты ни придумал — это не твоя проблема. — Это наша проблема. — Нет. — Она покачала головой. — Моя. Ты — школьник. Ты уедешь в сентябре. Я останусь. Пауза. Долгая. — Дай мне сутки, — сказал он. — Просто сутки. Если ничего не придумаю — заплатишь. Я не буду мешать. Она смотрела на него — долго, странно. Искала что-то в его лице. — Почему? — спросила она тихо. — Почему тебе вообще это важно? Он не знал, что ответить. Или знал — но не мог сказать вслух. — Потому что мы команда, — сказал он наконец. Молчание. — Ладно. — Она вздохнула. — До завтра. Но я серьёзно, партнёр. Если ничего дельного не придумаешь — я плачу. И ты не лезешь. Договорились? Он взял куртку. У двери остановился. — Бридж. — Да? — Мы справимся. Она посмотрела на него. Не улыбнулась — но что-то в глазах стало мягче. — Надеюсь, партнёр. Очень надеюсь. Он вышел. На лестнице он остановился. Прислушался. Из-за двери — тишина. Бриджит не плакала. Не сейчас. Держалась. Он спустился вниз, вышел на улицу. Вечер был тёплым, душным. Тучи ползли с запада, закрывая солнце. Пахло дождём — близким, неизбежным. — «Итак», — сказала Настя. — «Карты на столе. Пятьсот в месяц. Тони и Лиам. Завтра — ответ». Он шёл по улице. Дождь усиливался. — «Бриджит заплатит». — «Если ты не предложишь альтернативу — да». — «А если предложу?» Молчание. Он чувствовал её внимание — острое, сосредоточенное. — «Так предложи. — «У меня есть магия. Легилименция». — Он свернул на свою улицу. Дом впереди, окна светились сквозь пелену дождя. — «Возможность узнать, кто они. Кому подчиняются. Чего боятся». — «Залезть в голову». — «Да». Пауза. — «Это рискованно», — сказала Настя. Но в её голосе не было возражения. Скорее — проверка. — «Всё рискованно. Платить — рискованно. Не платить без плана — смертельно». — Он остановился у двери. — «Но у меня есть то, чего нет у них. И я собираюсь это использовать». Дождь лил уже всерьёз. Капли стекали по лицу. — «Ты уже решил», — сказала Настя. — «Да». — «Когда?» — «Когда понял, что история повторяется. В прошлой жизни я видел, как это работает — читал, смотрел, знал. И всегда думал: со мной бы так не прошло. Теперь — проверю». Пауза. Долгая. — «Хорошо», — сказала Настя. В её голосе — удовлетворение. — «Тогда — планируем». Мать охнула, увидев его. — Господи, Алекс! Ты же промок насквозь! Она выхватила палочку, поток теплого воздуха приятно задул ему в лицо. Он стоял, позволял ей суетиться. — Иди переоденься. Ужин через полчаса. Он поднялся к себе. Комната встретила его полумраком и тишиной. За окном шумел дождь, струи воды стекали по стеклу. На тумбочке лежал конверт. Он не заметил его сразу — в полумраке, в суете. Обычный конверт, белый, без марки. Кто-то положил его сюда, пока он был у Бриджит. Почерк на адресе — знакомый. Но что-то не так. Буквы прыгали, неровные. Некоторые — смазанные, будто на них капнули водой. Или слезами. Он взял конверт. Вскрыл. Развернул листок. «Алекс, Спасибо за письмо. Оно пришло утром, в мой день рождения. Я была так рада. Правда. Проверяла ящик с шести утра — не могла уснуть — и когда увидела конверт с твоим почерком… Ты написал про гетерохромию. Я посмотрела в энциклопедии — там была картинка, кошка с разными глазами. Красивая. Как Тигр. Мама забыла. Совсем. Я сказала ей утром — «мам, у меня сегодня день рождения». Она посмотрела так, будто я её в чём-то обвиняю. Сказала: «У меня работа, Энн. Не всё в мире крутится вокруг тебя». И ушла. Я испекла себе кекс. Тот самый, шоколадный. Нашла свечу — старую, от прошлого Рождества. Зажгла. Задула. Загадала желание. Тигр сидел рядом. Смотрел на огонь. А вечером… Алекс, я не знаю, как писать об этом. Тигр мяукал. Громко — он всегда так делает, когда хочет есть или играть. Мама пришла с работы злая. Очень злая. Сказала, чтобы я «убрала эту тварь». Я сказала, что он мой, что я его выхаживала, что он никому не мешает. Она его пнула. Сильно. Он отлетел к стене и упал. Такой маленький, такой лёгкий. Лежал и не двигался. Я думала — всё. Думала — умер. Он не умер. Но лежит теперь под кроватью. Еле мяучит. Не ест, не пьёт. Я пробовала молоко — не берёт. Воду — отворачивается. У меня нет денег на ветеринара. Мама сказала — выбрось, пока не сдох. Сказала — нечего тащить в дом заразу. Я не знаю, что делать. Можно я приеду? Пожалуйста. Ненадолго. Просто увидеть тебя. Просто поговорить. Пожалуйста. Энн P.S. Извини, что письмо мокрое. Я старалась не плакать. Не получилось.» Алекс держал письмо в руках. Чернила в конце — размазанные. Там, где она писала «пожалуйста». Там, где извинялась за слёзы. Двенадцать лет. День рождения. Кекс со свечой, желание, котёнок. И мать, которая пнула единственное существо, которое было рядом. — «Она срывается», — сказала Настя. Голос тихий, без анализа. — «Вижу». — «Если приедет — увидит слишком много. Бриджит, работу, людей, которые приходят угрожать». — «Знаю». — «Но если откажешь…» — «Она решит, что я тоже её бросил. Как все остальные». Молчание. Он сел за стол. Достал пергамент, перо. «Энн, Мне жаль. Правда жаль. Ты не заслужила такой день рождения. Никто не заслуживает. Про Тигра — если не ест, не заставляй. Положи рядом воду — в блюдце, чтобы мог дотянуться. Держи его в тепле, не трогай лишний раз. Иногда им нужно время. Приехать сейчас не получится. У меня сложный период — вещи, которые я не могу объяснить в письме. После пятнадцатого уезжаю на две недели. Но пиши мне. Каждый день, если хочешь. Я буду отвечать. И Энн — ты не одна. Даже если кажется, что одна. Даже если все вокруг говорят и делают такое. Встретимся, когда вернусь. Обещаю. Ты сильнее, чем думаешь. Я это видел. Алекс» Он перечитал. Слабо. Пусто. «Мне жаль», «ты сильнее» — слова, которые ничего не меняют. Котёнок умирает под кроватью, мать — чужой человек, и он предлагает писать письма. Но что ещё он мог сделать? Сложил письмо. Убрал в конверт. За окном громыхнуло — ближе, громче. Молния осветила комнату, выхватила палочки на тумбочке, конверт на столе. Два мира. Две проблемы. Тони и Лиам, которые придут завтра. Энн, которая плачет в пустой квартире. Одну проблему он мог решить. Или хотя бы попытаться. Другую — нет. — «Ты выбрал», — сказала Настя. — «Да». — «Жалеешь?» Он смотрел на конверт. На имя Энн, написанное его почерком. — «Спроси меня через неделю».