Часть 34

Утро четвёртого июля началось с серого света за окном. Алекс лежал в постели, глядя в потолок, но мысли были далеко — в квартире Бриджит, в моменте, который наступит через несколько часов. Тони и Лиам придут за ответом. Войдут в квартиру. Бриджит откроет дверь, начнёт торговаться — это даст ему время занять позицию. Оглушить обоих. Потом — легилименция. — «Ты понимаешь, что это первый раз?» — сказала Настя. Голос ровный, но с нотой, которую он научился распознавать. Беспокойство под маской анализа. — «Первый раз — что?» — «Легилименция на враждебном сознании». — Пауза. — «С Энн ты работал добровольно. Она впускала тебя. С матерью — то же самое, она контролировала процесс. А здесь…» — «Здесь я вламываюсь». — «Именно. Теория говорит, что нетренированный разум не сопротивляется. Но теория — это теория». Алекс молчал. Она была права. Он читал об этом, представлял, прокручивал в голове. Но между «представлять» и «делать» — пропасть. Он знал это лучше, чем кто-либо. — «Справлюсь», — сказал он. Не уверенность — решение. — «Посмотрим». Ладно. Допустим, легилименция сработает. Он увидит структуру организации, имена, связи. А потом? Обливиэйт. Воспоминание о Поттере всплыло само — непрошеное, неприятное. Астрономическая башня. Мантия-невидимка. Волдеморт, который знал с самого начала и просто ждал. И Обливиэйт, который должен был стереть десять минут — а стёр целый вечер. — «Мы разбирали это», — сказала Настя, угадав направление мыслей. — «Не один раз. Помнишь?» Он помнил. Ночи, когда Настя просила его мысленно реконструировать каждую секунду. Где он давил слишком сильно. Где потерял контроль над границами. Где воспоминания начали осыпаться, как песок между пальцев. — «Ты спешил», — говорила она тогда. — «Волдеморт давил, время горело. Ты ударил кувалдой там, где нужен был скальпель». — «А сегодня?» — «Сегодня — без давления. Без Волдеморта за спиной. Ты контролируешь темп». — Пауза. — «Если не запаникуешь». Если не запаникует. Отличный план. Ладно. Легилименция — допустим. Обливиэйт — допустим. Но самое сложное — что вложить взамен? — «Зависит от того, что найдёшь», — сказала Настя. Алекс перебирал варианты. Если в памяти найдётся компромат — это рычаг. Если найдётся выход на конкурентов — возможность. Если ничего — тогда простой план: Тони и Лиам потеряли деньги, Бриджит выигрывает время. Но время — не решение. Время — отсрочка. — «Нужен долгосрочный выход», — подтвердила Настя. — «Через месяц, через два — они придут снова». — «Знаю». — «Два варианта. Убрать угрозу полностью — или стать полезным». Убрать полностью — нереально. Он один. Они — часть системы, за ними другие, над теми ещё кто-то. Даже с магией — он не Джон Уик. Значит — стать полезным. Легилименция. Возможность видеть то, что люди прячут. Знать, кто врёт, кто готовит удар в спину. Для человека, который управляет другими и живёт в мире предательств — инструмент, которому нет цены. — «Красивая идея», — сказала Настя. И добавила, прежде чем он успел ответить: — «Сырая. Опасная. С дырами размером с Хогвартс». — «Какими?» — «Как ты это подашь? Одиннадцатилетний мальчик приходит к криминальному боссу и говорит: я читаю мысли, возьми меня на работу?» — Пауза, тяжёлая. — «Криминальные люди параноидальны, Алекс. Ребёнок, который знает то, чего не должен — это не ценный актив. Это угроза. Угрозы устраняют». Он молчал. Она была права. — «Нужен посредник», — продолжила Настя. — «Прикрытие. Легенда. Способ объяснить, откуда информация, без раскрытия метода. И даже тогда — риски огромные». — «Тогда что?» — «Пока — не знаю». — Редкое признание. Настя не любила говорить «не знаю». — «Это задача на будущее. Сначала — переживём сегодняшний день. Посмотрим, что найдём в их головах. Думаю, там будет ответ». Может. А может — нет. Стук. Он замер. Не в дверь комнаты — внизу. Входная дверь. Громко, настойчиво — так стучат, когда не могут ждать. Шаги матери — быстрые, лёгкие, босые по деревянному полу. Шорох открывающейся двери. И потом — тишина. Неправильная тишина. Слишком долгая. Алекс встал. Натянул штаны, рубашку — пальцы двигались быстро, сами. Спустился по лестнице. Заглянув в коридор, он увидел прихожую: мать у открытой двери, спина напряжённая. А за ней — силуэт. Маленький. Сгорбленный. Справа скрипнула дверь спальни. Отец выглянул — волосы всклокочены, глаза ещё сонные. Увидел мать у порога, силуэт за ней. Моргнул, просыпаясь окончательно. На лице мелькнуло что-то — не испуг, скорее мгновенный расчёт. Он обернулся, встретился взглядом с Алексом. Короткий кивок — я здесь, если понадобится — и отступил обратно в тень дверного проёма. Не вмешивался, но и не уходил, наблюдал. Алекс подошёл. Энн стояла на пороге. В первую секунду он её не узнал. Не потому что изменилась — потому что никогда не видел её такой. В Хогвартсе она была тихой, незаметной, но живой. Сейчас перед ним стояла оболочка. Выжженная изнутри. Волосы — спутанные, грязные, слипшиеся. Одежда — маггловская, мятая, будто она спала в ней не одну ночь. На ногах — старые кроссовки, левый с разорванным шнурком, завязанным узлом. Лицо — серое, с синяками под глазами, такими тёмными, что казались нарисованными. В руках она держала коробку из-под обуви. Картон размок с одного края, по бокам — дырки, неровные, проткнутые чем-то острым. Изнутри не доносилось ни звука. — Алекс. — Её голос был хриплым, севшим. Так говорят, когда долго молчали. Или долго плакали. Мать отступила на шаг, пропуская его вперёд. — Этой ночью он перестал дышать. На минуту, может меньше. Потом снова начал, но я… я испугалась. Разбудила маму, попросила отвезти к ветеринару. Пауза. Длинная, тяжёлая. — Она сказала — посреди ночи она никуда не поедет из-за дохлой кошки. Сказала — если я не выброшу его к утру, она сама выбросит. Вместе со мной. Голос Энн стал совсем тихим. Почти шёпот. — Я не стала ждать утра. Тишина. В доме напротив хлопнула дверь — кто-то вышел на работу, ранняя смена. Прошаркали шаги, завёлся мотор. Мать шагнула вперёд. — Можно? — Она указала на коробку. Энн кивнула. Медленно, будто голова весила слишком много. Пальцы разжались — неохотно, по одному, будто отпускала что-то единственное. Мать открыла крышку. Тигр лежал на скомканной ткани — старая футболка, выцветший принт. Рыжий. Полосатый. Маленький. Неподвижный. Нет — Алекс присмотрелся — не совсем. Бок чуть поднимался и опускался. Еле заметно, редко. Слишком редко. Мать достала палочку. Провела над котёнком — короткое движение, точное, профессиональное. Губы шевельнулись, но слов Алекс не разобрал. Диагностические чары. Секунда. Две. Мать подняла голову. Её лицо изменилось — не смягчилось, скорее застыло. Так она выглядела, когда говорила о работе, о вещах, которые требовали действий, а не чувств. — Три ребра, — сказала она. Голос ровный, сухой. — Внутреннее кровотечение. Селезёнка. Энн издала звук — не слово, не вздох. Что-то между. Воздух, который вырвался сам. — Он выживет? Мать посмотрела на неё. — Если будем действовать сейчас — да. — Она закрыла коробку. — Я знаю одного хорошего магозоолога. Энн моргнула. Слово было чужим, незнакомым — Алекс видел это по её лицу. Магозоолог. Язык мира, в который она едва вошла. Но она не спросила. Сейчас ей было всё равно — кто, что, как. Важно было только одно. — Сейчас? — Её голос сорвался. — Мы можем прямо сейчас? — Прямо сейчас. Мать повернулась. Посмотрела в коридор — туда, где стоял отец. Алекс не слышал, как он вышел из комнаты. Просто в какой-то момент он оказался там — в домашней мантии, с палочкой в руке, лицо сонное, но глаза уже ясные. — Джон. Девочка останется. — Голос деловой, быстрый. — Накорми, уложи спать. Трансфигурируй ей всё необходимое в кладовой на втором этаже. Отец кивнул. Ни одного вопроса. — Мы с Алексом — в клинику. Вернёмся через час, может два. — Мать взяла коробку обеими руками. — Отправь сову к себе в отдел и в аврорат. И напиши Патрику из отдела правопорядка, он знает процедуру. Энн дёрнулась — вперёд, к коробке. — Я тоже хочу… — Нет. — Мягко, но твёрдо. Голос, который не оставлял места для спора. — Тебе нужно поспать. Ты еле на ногах. Энн открыла рот. Закрыла. Алекс видел, как борьба проходит по её лицу — желание, усталость, страх, смирение. Одно за другим, волнами. Отец шагнул вперёд. Присел, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Как тебя зовут? — спросил он. Голос мягкий, негромкий. — Энн. — Почти шёпот. — Энн. — Он кивнул, будто запоминая. — Ты любишь блины, Энн? Она моргнула. Вопрос был настолько неожиданным, настолько нормальным посреди всего этого, что на секунду растерянность вытеснила страх. — Я… да. Наверное. — Хорошо. — Отец выпрямился. — Потому что я делаю отличные блины. С корицей и яблоками. Пойдём на кухню, покажу. Он не потянул её за руку, не подтолкнул. Просто пошёл в сторону кухни, оглянувшись через плечо — приглашающе, спокойно. Энн посмотрела на него. На Алекса. На мать с коробкой. Потом — снова на отца. Он не улыбался широко — просто стоял, спокойный, в домашней мантии. — Он не умрёт? — Голос совсем тихий. — Пока меня не будет рядом — он не умрёт? Мать присела. Опустилась на уровень её глаз. — Не умрёт. Обещаю. Пауза. Утренний свет полз по полу прихожей, золотил пыль в воздухе. Потом Энн кивнула. Один раз, еле заметно. Пальцы разжались — неохотно, по одному — и она пошла за отцом на кухню. Не потому что доверяла. Потому что устала стоять. Мать выпрямилась. — Алекс. За мной. Они вышли на улицу. Утренний воздух был прохладным, влажным — роса ещё не высохла на траве. Мать огляделась — быстро, профессионально. Улица пуста. — Нужно торопиться, — сказала она. — Каждая минута на счету. Она положила руку ему на плечо. Крепко, уверенно. — Держись. Аппарация прошла легко — почти незаметно. Короткое сжатие, мгновение темноты, и мир вернулся на место. Они стояли на тихой улице, обсаженной старыми вязами. Невысокие дома за живыми изгородями, ухоженные садики, кованые ограды. Не Лондон — где-то за городом, судя по тишине и запаху свежескошенной травы. — Эй! Алекс обернулся. Старик на их стороне улицы замер с газетой в руке. Смотрел на них — на место, где они появились из ниоткуда. Рот приоткрыт, глаза круглые. Мать даже не замедлила шаг, но вскинула руку с палочкой в сторону старика. Потом подошла к ближайшей калитке, будто ничего не произошло. Будто люди каждый день возникают посреди улицы из воздуха. — Доброе утро! — бросила она через плечо, приветливо и совершенно обыденно. Старик моргнул. Посмотрел на газету в руке, потом снова на них. Потряс головой и пошёл дальше, бормоча что-то себе под нос. Калитка, к которой подошла мать, была старой, деревянной, с облупившейся зелёной краской. На ней — металлическая табличка: отпечаток лапы, но странной формы. Слишком крупный для кошки, с необычно длинными пальцами. Мать толкнула калитку. Сад за ней был… хаотичным. Не запущенным — именно хаотичным. Кусты росли как хотели, дорожка петляла без видимой логики, а у крыльца громоздились какие-то клетки, корзины, миски с водой. Что-то мелькнуло в траве. Алекс присмотрелся. Существо было похоже на кошку — и не похоже одновременно. Размером с крупного кота, но уши слишком большие, хвост слишком пушистый, а глаза… глаза смотрели с интеллектом, которого у обычных кошек не бывает. Пятнистая шерсть, львиноподобная грива вокруг морды. Ещё одно такое же существо сидело на подоконнике открытого окна. Смотрело на них оценивающе, будто решая — пустить или нет. — Книзлы, — тихо сказала мать, заметив его взгляд. — Не трогай без разрешения. Они… разборчивые. Она поднялась на крыльцо. Постучала — три коротких удара. Дверь распахнулась почти мгновенно. Женщина в дверях была… странной. Волосы — седые, растрёпанные, торчащие во все стороны. Мантия — бесформенная, заляпанная чем-то зелёным и бурым. Много украшений — бусы из клыков, браслеты из перьев, серьги в виде лапок. Но главное — глаза. Яркие, горящие, чуть безумные. Глаза человека, который точно знает, как должен быть устроен мир, и бесится, что мир не согласен быть таким. — Анна! — Голос громкий, резкий. — Что случилось? Кто-то ранен? Травма? Отравление? Проклятие? Она уже забирала коробку из рук матери, не дожидаясь ответа. Открыла крышку, заглянула внутрь — и лицо её изменилось. Безумный блеск в глазах сменился чем-то острым, хищным. — Внутреннее кровотечение, — говорила она, уже неся коробку в дом. — Рёбра. Селезёнка под вопросом. Так, так, так… Они вошли следом. Внутри было тесно — полки до потолка, клетки вдоль стен, склянки с чем-то разноцветным на каждой горизонтальной поверхности. В одной клетке дремало что-то зелёное и чешуйчатое. В другой — пушистый шар с глазами. Женщина уже положила Тигра на стол, засыпанный травами. Палочка мелькала над ним — диагностические чары, одно за другим. — Три ребра, — бормотала она. — Селезёнка цела, но ушиб серьёзный. Внутреннее кровотечение — остановлю. Мерлиновы подштанники, да кто же так с котёнком… Она схватила склянку с полки — не глядя, рука сама знала, где что. Влила несколько капель Тигру в рот. — Не книзл, — сказала она вдруг. — Даже не полукнизл. Обычный маггловский кот. — Повернула голову к матери, не прекращая работать. — Кто? — Маггл, — ответил Алекс раньше, чем мать успела. — Мать моей подруги из Хогвартса. Женщина замерла на секунду. Посмотрела на него — пронзительно, оценивающе. — Маггл, — повторила она медленно. — Руки бы им всем поотрывать. Всем, кто на беззащитных руку поднимает. Магглам, волшебникам — без разницы. Она вернулась к работе. Ещё одно зелье, ещё одно заклинание. Тигр слабо мяукнул — первый звук с тех пор, как Энн принесла его. — Жить будет, — сказала женщина. — До вечера побудет у меня. Десять галлеонов, Анна, и не торгуйся — ты знаешь, что я не наживаюсь. — Знаю, Марта. — Мать кивнула. — Мы учились вместе, — добавила она, поймав взгляд Алекса. — Она была на Хаффлпаффе. Лучшая в уходе за магическими существами. — Единственное, в чём я была лучшей, — фыркнула Марта. — Зато — действительно лучшая. Что-то мягкое коснулось ноги Алекса. Он опустил глаза. Один из книзлов — пятнистый, с гривой — тёрся о его лодыжку. Смотрел снизу вверх огромными глазами, в которых плескалось что-то похожее на одобрение. — О. — Марта заметила. Бровь поползла вверх. — Арчи никого не признаёт с первого раза. Месяцами обнюхивает, прежде чем подпустить. Что-то в тебе… необычное. Алекс наклонился. Осторожно поднял книзла — тот не сопротивлялся, только муркнул низко и довольно. Шерсть под пальцами была мягкой, тёплой. Он почесал за ухом. Книзл прикрыл глаза, замурлыкал громче. Странное ощущение. Он не помнил, когда в последний раз гладил животное. В прошлой жизни — точно нет. В детдоме не было питомцев, на улице — не до того, потом… потом вообще не до того. А здесь, в этом теле — тоже не случалось как-то. Тепло под ладонью. Вибрация мурчания, передающаяся через пальцы. Мягкость шерсти. Приятно. Неожиданно приятно. — «Ты улыбаешься», — заметила Настя. В её голосе — что-то похожее на удивление. Он не стал отвечать. Просто продолжал чесать книзла за ухом. — Хаффлпафф? — спросила Марта, глядя на него с новым интересом. — Да. — Хорошо. — Она кивнула, будто это что-то объясняло. — Арчи хаффлпаффцев любит. Говорит — от них пахнет правильно. — Книзлы не разговаривают, — заметила мать. — Книзлы разговаривают, — возразила Марта. — Просто не все умеют слушать. Она накрыла Тигра лёгким одеялом. Котёнок дышал ровнее — зелья начали действовать. — Приходи после обеда, — сказала Марта. — Не раньше. И пусть девочка не волнуется — я о нём позабочусь. Они уже вышли на улицу, когда мать остановилась. Посмотрела на него. — Сначала немного прогуляемся, — сказала она. — Перед аппарацией. Алекс кивнул. Понял — разговор будет не коротким. Они шли по тихим улицам пригорода. Солнце поднялось выше, воздух прогревался. Где-то пели птицы, за заборами шуршали газонокосилки. Мать молчала первые несколько минут. Потом достала палочку, крутанула в воздухе. Вокруг них будто бы уплотнился воздух, звуки стали чуть глуше — Расскажи мне о ней. Алекс посмотрел на неё. Она шла рядом, глядя прямо перед собой. Лицо спокойное, но он видел — она думает, анализирует. — Ты уже рассказывал, — продолжила она. — Немного, обрывками. Сейчас мне нужно всё. Всё, что может быть важно. Он думал несколько шагов. С чего начать. Что говорить. — Мы познакомились в поезде, — сказал он наконец. — Первое сентября. Она сидела одна, в старой мантии, без денег. Магглорождённая. Я подсел. Мать не стала спрашивать почему. Кивнула — продолжай. — Её распределили в Хаффлпафф. Мы стали… — он подбирал слово, — …проводить время вместе. Я помогал ей с учёбой. Тренировались вместе. Она способная, просто с ней никто раньше не занимался. — Отец? — Ушёл, когда ей было семь или восемь. Мать… — он сжал губы, — …мать не любит ее. Они свернули на другую улицу. Дома здесь были побольше, сады — поухоженнее. — На Пасху, — продолжил Алекс, — она попробовала Петрификус дома. Пришло предупреждение от Министерства. Мать остановилась. Резко, будто налетела на стену. — Предупреждение? — Да. Использование магии несовершеннолетними вне школы. — Это первое? — Да. Мать выдохнула. Медленно, контролируя. — Это плохо, — сказала она. Голос стал суше, официальнее. — Одно предупреждение — ничего страшного. Два за год — совсем другое дело. Алекс молчал. Ждал. — Сейчас она — магглорождённая несовершеннолетняя, покинувшая место жительства без разрешения опекуна. — Мать снова пошла вперёд. — По-моему по процедуре ей светит принудительное возвращение. И второе нарушение в личном деле. Они шли молча. Мимо детской площадки, пустой в этот ранний час. Мимо магазинчика на углу с надписью «Открыто». — Есть другой вариант, — сказала мать наконец. — Если мать сама приедет забрать. Добровольно. Тогда — никакого нарушения. Девочка потерялась, гостила у друзей, мать приехала. Формально — всё чисто. — Мать сама вряд ли приедет, — сказал Алекс. — Ей всё равно. — Может, и приедет. — Голос матери стал жёстче. — Если ей правильно объяснить последствия. Алекс посмотрел на неё. На лицо — спокойное, собранное. На глаза — холодные, расчётливые. Глаза аврора, который умеет убеждать. Они завернули в какой-то переулок. Мать остановилась, положила руку ему на плечо. — Держись. Аппарация — короткое сжатие, мгновение темноты. Они появились в знакомом тупике — том самом, где за неприметной дверью скрывался вход в общественную каминную сеть. Кирпичные стены, мусорный бак в углу, запах сырости. Обычный лондонский переулок, каких сотни. До дома дошли за несколько минут. Знакомая улица, знакомые дома, знакомая калитка с чуть скрипящей петлёй. Ещё с порога Алекс почувствовал запах — тёплый, сладковатый. Выпечка. Корица. Ваниль. Отец сдержал обещание. Мать открыла дверь. Кухня встретила их теплом и негромким шкворчанием. Отец стоял у плиты, рукава закатаны, палочка заткнута за ухо. Сковорода парила сама по себе, лопатка переворачивала блины без его участия. На столе — стопка уже готовых, золотистых, с корочкой. — Вернулись. — Он обернулся. Глаза быстро скользнули по их лицам, ища ответ. — Котёнок? — Выживет, — сказала мать. — Марта взялась. До вечера у неё, потом можно забрать. Что-то отпустило в лице отца. Он кивнул — медленно, с облегчением. — Хорошо. Это хорошо. — Как она? — Мать кивнула в сторону лестницы. — Спит. — Отец снял сковороду с огня, отложил в сторону. — Съела два блина, пыталась спрашивать про котёнка, но глаза уже закрывались. Еле до кровати дошла. Он помолчал. Потёр переносицу. — Измученная девочка, — сказал он тихо. — Совсем измученная. Когда засыпала — всё ещё держала руку так. — Он показал — пальцы сжаты, будто вокруг чего-то невидимого. — Будто коробку с котёнком. Не могла отпустить даже во сне. Мать подошла к нему. Положила руку на плечо. Он накрыл её ладонь своей. — Спасибо, — сказала она. — Не за что благодарить. — Он чуть сжал её пальцы. — Что теперь? С девочкой — юридически? Я в этих параграфах про магглорожденных не силён. Мать коротко объяснила. Алекс слушал — уже знал всё это, но следил за реакцией отца. Тот хмурился всё сильнее с каждым словом. — Принудительное возвращение, — повторил он, когда она закончила. — К матери, которая… — он не договорил, только мотнул головой. — Если мать прибудет сама — формально нарушения нет. — Мать села за стол, потёрла виски. — Попробую связаться с Отделом правопорядка. У меня есть знакомые, которые помогут… объяснить ей последствия. Отец кивнул. Посмотрел на Алекса. — Ты же её хорошо знаешь? Энн? — Да. С первого дня в Хогвартсе. — Тогда хорошо, что она пришла именно сюда. — Он помолчал. — К человеку, которому доверяет. Алекс не ответил. Смотрел на лестницу, на приоткрытую дверь наверху. — Можно я посмотрю на неё? — спросил он. — Просто… посмотрю. Родители переглянулись. Мать кивнула. Он поднялся по лестнице. Тихо, стараясь не скрипеть ступенями. Дверь кладовки была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Комната была маленькой — раньше здесь громоздились коробки, старые мантии, какой-то хлам. Сейчас — кровать у стены (бывший комод, судя по ножкам), тумбочка, стул. Окно — узкое, но света хватало. Энн спала. Свернулась калачиком под одеялом, подтянув колени к груди. Волосы разметались по подушке — всё ещё грязные, спутанные, но кто-то расчесал их, убрал с лица. Отец, наверное. Лицо во сне казалось моложе. Спокойнее. Тени под глазами никуда не делись, но морщинка между бровей разгладилась. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое. И пальцы — отец был прав. Даже во сне она сжимала невидимую коробку. Держала то, чего уже не было. — «Всё бросила». — сказала Настя. В голосе — удовлетворение, почти мурлыканье. — «Шла ночью, одна, с умирающим котёнком. И пришла к тебе. Не в Министерство, не к соседям, не к кому-то еще. К тебе». Алекс молчал. — «Месяцы работы», — продолжила она. — «Сеансы, разговоры, тепло. И вот результат — она твоя. Полностью, безоговорочно твоя. Куда ты — туда и она». — «Ты довольна». — «А ты нет?» — Пауза. — «Это не упрёк, Алекс. Это констатация. У тебя есть человек… не просто человек, волшебник, который пойдёт за тобой куда угодно. Который никогда не предаст, потому что ты — центр её мира. Разве не этого мы хотели?» Он смотрел на спящую Энн. На пальцы, сжимающие пустоту. — «Хотели», — согласился он. — «Но тебе некомфортно». Он не ответил. Не нужно было. — «Это пройдёт», — сказала Настя мягче. — «Или не пройдёт. Неважно». Он постоял ещё минуту. Просто смотрел, как она дышит. Потом тихо прикрыл дверь и спустился вниз. Родители сидели за столом. Перед матерью — чашка чая, остывающая. Перед отцом — стопка блинов. — Поешь, — сказал отец, придвигая к нему тарелку. Алекс сел. Взял блин, откусил. Корица, яблоки, чуть хрустящие края — отец не соврал насчёт своих кулинарных талантов. Он ел молча. Родители тоже молчали — не напряжённо, просто давали ему пространство. Мать пила чай мелкими глотками, отец возился у плиты, убирая посуду. Алекс думал — слишком много событий для одного дня. Энн. Тигр. Тони и Лиам, которые придут через несколько часов. Бриджит, которая ждёт и не знает, чего ей делать. Он доел последний кусок. Отодвинул тарелку. — Мне нужно уйти, — сказал он. — К Бриджит. Мать подняла голову. Смотрела на него — долго, оценивающе. — Дела? — Да. Она не стала спрашивать какие. Он видел — хотела. Видел, как дёрнулись губы, как сузились глаза. Но она сдержалась. — Будь осторожен, — сказала она вместо этого. — Буду. — К ужину, — добавил отец. Не вопрос — утверждение. — К ужину. Он встал из-за стола. Пошёл к двери. На пороге остановился. Обернулся. — Спасибо, — сказал он. — За Энн. За всё. Отец улыбнулся — тепло, понимающе. — Иди. Мы присмотрим за ней. Алекс вышел. Улица встретила его солнцем и шумом просыпающегося города. Машины, голоса, где-то далеко — лай собаки. Утро постепенно переходило в день. Солнце поднялось высоко, грело плечи сквозь рубашку. Небо — чистое, без единого облака. Дорога к Бриджит заняла десять минут — он не торопился. Шёл знакомой дорогой, мимо недавно поставленного газетного киоска, где старик в кепке раскладывал утренние выпуски. «Таймс», «Гвардиан» — заголовки кричали о чём-то политическом, о каких-то выборах. У автобусной остановки сидела женщина с коляской. Ребёнок внутри спал, раскинув руки. Женщина смотрела в пустоту, лицо усталое, отсутствующее. Алекс свернул к нужному дому. Подъезд встретил новым запахом — резким, едким. Кошачья моча. Раньше такого не было. Алекс поморщился, задержал дыхание. Кто-то из соседей завёл кота? Или бездомный пробрался через незакрытую дверь? — «Прелести маггловского жилья», — прокомментировала Настя. — «Не могу сказать, что когда-либо скучала по запаху сырости и старой краски. А теперь ещё и это». Он не ответил. Начал быстро подниматься, перешагивая через ступеньки. На площадке первого этажа обнаружился источник — миска с водой у чьей-то двери, рядом блюдце с засохшим кормом. И тёмное пятно в углу. Кто-то подкармливал уличных котов. Благие намерения, предсказуемый результат. На площадке второго этажа кто-то оставил мусорный пакет — чёрный, туго завязанный. Из него торчал край газеты. Третий этаж. Дверь с номером восемь. Он постучал. Шаги внутри — быстрые, нервные. Щёлкнул замок. Бриджит выглядела так, будто не спала всю ночь. Волосы — растрёпанные, собранные кое-как. Под глазами — тени, тёмные, будто синяки. — Партнёр. — Она отступила, пропуская его. — Думала, ты раньше придёшь. Голос хриплый. Надломленный. — Дела дома, — сказал он, входя. — Срочные. Она кивнула, не спрашивая. Квартира выглядела как обычно — рабочий стол, инструменты, коробки. Но кое-что изменилось. На столе лежал конверт. Белый, толстый, незапечатанный. — Пятьсот, — сказала Бриджит, заметив его взгляд. Подошла к столу, взяла конверт в руки. Повертела — медленно, будто не веря, что он настоящий. Алекс смотрел на её руки. На то, как дрожат пальцы. — Пэрри сегодня не приходил, не звонил, — продолжила она. Положила конверт в ящик стола — осторожно, как что-то хрупкое. — Он никогда так не пропадал. Даже когда болел — всегда предупреждал. — Звонили? — Кто «они», уточнять не требовалось. — Нет. — Бриджит отошла к окну, отодвинула занавеску. Посмотрела вниз — быстро, нервно. Жест, который за последние дни стал рефлексом. — Но ты же помнишь. Сегодня придут за ответом. Сами сказали. Алекс подошёл к ней. Встал рядом, тоже посмотрел вниз. Машины у тротуара — синий форд, красная тойота, белый фургон с надписью «Доставка цветов». Прохожие — женщина с собакой, старик с тростью, мальчишка на велосипеде. Никаких чёрных седанов. Пока. — Итак. У меня есть план, — сказал он. Бриджит повернула голову. Посмотрела на него — сверху вниз, как смотрят на ребёнка, который говорит что-то не по возрасту. — План, — повторила она. Слово прозвучало глухо, недоверчиво. — Да. — Какой именно план может быть у одиннадцатилетнего против… — она не договорила, махнула рукой в сторону окна. Он не стал спорить. Просто ждал. Бриджит отвернулась к окну. Пальцы барабанили по подоконнику — нервно, рвано. — Месяц назад, — сказала она тихо, — если бы мне кто сказал, что я буду слушать советы от ребёнка, как разбираться с рэкетом… — она хмыкнула. — Решила бы, что схожу с ума. — А сейчас? Пауза. За окном проехала машина — медленно, тяжело. Бриджит проводила её взглядом, напряглась. Не чёрный седан. Просто машина. Плечи чуть опустились. — А сейчас я не знаю, что делать. — Она обернулась. Лицо усталое, под глазами тени. — Пятьсот фунтов лежат в конверте. И я понимаю, что если заплачу сейчас — через месяц будет то же самое. И через два. И через год. — Не заплатишь. Она моргнула. — Что? — Когда они придут — веди себя как обычно. Торгуйся, нервничай, тяни время. Скажи, что пятьсот — слишком много. Предложи триста. Поспорь. — И что это даст? — Даст мне время занять позицию. — Он кивнул на угол комнаты. — Остальное — моя забота. Бриджит смотрела на него. Долго, молча. Пыталась понять — шутит? Блефует? Или действительно знает что-то, чего не знает она? — Ты серьёзно, — сказала она наконец. Не вопрос. — Серьёзно. — И ты не скажешь мне, что именно собираешься делать. — Нет. Но после — объясню. Всё объясню. Она закрыла глаза. Потёрла переносицу — жест человека, который принимает решение, которое ему не нравится. — Ладно. — Голос тихий, надломленный. — Ладно, партнёр. Торговаться я умею. Она отошла от окна. Взяла со стола паяльник, повертела в руках — не для работы, просто чтобы занять пальцы. — Что теперь? — Теперь — ждём. Алекс сходил на кухню, захватил электрический чайник. Налил воды, захватил пару кружек. Нашёл в шкафчике пачку чая в пакетиках и жестяную банку с леденцами. Принес в комнату, включил чайник закипать. Бриджит смотрела на него так, будто он сошёл с ума. — Ты что делаешь? — Завариваю чай. Хочешь? — Он показал пальцем на кружки. — Хочу ли я… — Она не договорила. Отвернулась к окну, вцепилась пальцами в подоконник. Чайник закипел. Алекс залил пакетики, подождал. Вытащил, бросил в мусорку. Взял одну кружку, сел за край рабочего стола. Развернул леденец — красный, со вкусом вишни — и положил в рот. Бриджит продолжала стоять у окна. Пальцы на подоконнике побелели от напряжения. Минута. Она отошла от окна. Прошлась по комнате — три шага в одну сторону, три в другую. Остановилась у рабочего стола, взяла отвёртку. Повертела. Положила. Взяла другую. Положила. Алекс пил чай мелкими глотками. Горячий, чуть горьковатый без сахара. Развернул ещё один леденец — зелёный, яблочный. — Как ты можешь быть таким спокойным? — Голос Бриджит звенел, как натянутая струна. Он пожал плечами. — Нервничать бесполезно. Они придут, тогда, когда захотят. Она выдохнула. Резко, со свистом. Снова подошла к окну, отдёрнула занавеску. Часы на стене тикали. Громко, размеренно. Алекс никогда раньше их не замечал. Бриджит отошла от окна. Села за стол рядом с ним. Встала. Налила себе чай — руки дрожали, несколько капель пролились на стол. Не стала пить. Просто держала кружку, грея ладони. — Они специально тянут, — сказала она. — Да? — Да. — Алекс взял третий леденец. — Дают понервничать. Чем дольше ждёшь — тем сговорчивее будешь. — Работает, — она криво усмехнулась. — Чёртовски хорошо работает. Час. Бриджит вставала каждые десять минут. Окно, стол, окно. Чай остыл нетронутым. Отвёртки на столе выстроились в идеальный ряд, потом снова рассыпались, потом снова в ряд. Два. Солнце сместилось за окном, тени на полу вытянулись. Бриджит перестала садиться — просто ходила, из угла в угол, как зверь в клетке. Три. Алекс допил третью кружку. Леденцов в банке осталось меньше половины. Три пятнадцать. Шаги. Внизу, на лестнице. Тяжёлые, неторопливые. Двое — он различил два ритма, чуть не совпадающих. Один увереннее, ровнее. Второй быстрее, нервнее. Он поставил кружку. Встал. Отошёл к стене — так, чтобы дверь оказалась сбоку, а не прямо перед ним. Бриджит замерла у окна. Лицо белое, как бумага. Стук в дверь. Громкий, уверенный. Три удара. — Открывай, — сказал Алекс тихо. — Помнишь, что делать. Торгуйся. Тяни время. Она посмотрела на него. Глаза широкие, испуганные. Но кивнула. Пошла к двери. Открыла. Тони вошёл первым. Остановился в прихожей, огляделся — быстро, профессионально. Улыбка появилась не сразу, а после того как он убедился, что всё спокойно. Широкая, дружелюбная. — Бридж! — Он развёл руками, будто встретил старую подругу. — Рад тебя видеть. За его спиной в дверном проёме возник Лиам. Худой, дёрганый. Руки в карманах, пальцы шевелятся под тканью. Он не улыбался — сканировал квартиру взглядом. Прихожая, кусок комнаты за ней. Алекс стоял у стены. Неподвижный. Тихий. Контролировал дыхание — ровное, медленное. Пульс чуть ускорился, но терпимо. Палочка Квиррелла пряталась в рукаве. Холодное дерево, чуть шершавое. Тони двинулся вперёд, из прихожей в комнату. Шёл медленно, уверенно. Бриджит отступала перед ним — шаг, ещё шаг. Оказалась спиной к рабочему столу. Лиам вошёл следом. Закрыл дверь — щелчок замка. Они его не видели. Тони смотрел на Бриджит, Лиам — на комнату, на выходы. Ребёнок? Не угроза. — Думала над нашим предложением? — Тони остановился посреди комнаты. — Думала. — Голос Бриджит почти ровный. — Пятьсот — много. Столько нет. — Нет? — Тони приподнял брови. — Странно. Пэрри говорил, дела хорошо идут. Алекс видел, как дёрнулось лицо Бриджит при имени Пэрри. Страх. Понимание. — Триста. Триста могу. Если дадите неделю— — Времени нет. Лиам. Резкий, нетерпеливый. Он уже двигался — мимо Тони, прямо к Бриджит. Быстро, рывками. Тони поморщился. — Лиам, мы же… — Ты врешь, сучка. Прямо в глаза врешь. Лиам схватил Бриджит за плечо. Развернул. Толкнул к стене — она ударилась, охнула. — Где. Деньги. Его бок — открытый, незащищённый — был в метре от Алекса. Идеальная мишень. Но Алекс все еще ждал. Тони вздохнул. Повернулся — еще раз проверить комнату. Взгляд скользнул по столу, инструментам, коробкам. Дошёл до него. Остановился. Алекс видел, как расширились его зрачки. Как мозг обрабатывал информацию: пацан, стоит неподвижно, смотрит, не боится. — Эй, мелкий. — Тони шагнул к нему. Голос мягкий. — Тут взрослые разговаривают. Может, выйдешь? Алекс не двинулся. Палочка скользнула из рукава в ладонь — одно движение, отработанное. — Ступефай. Красная вспышка ударила Лиама в бок. С такого расстояния было трудно промахнуться. Лиама отшвырнуло от Бриджит, он пролетел через полкомнаты, врезался в рабочий стол. Коробки с инструментами опрокинулись, отвёртки и плоскогубцы разлетелись по полу. Лиам рухнул следом — беззвучно, мешком. Алекс уже разворачивался к Тони. Тот дёрнулся — к двери, инстинктивно, не думая. — Петрификус Тоталус. Заклинание догнало его на втором шаге. Тело застыло — руки прижались к бокам, ноги сомкнулись. Он упал лицом вниз, с глухим стуком. Даже руки выставить не смог. Алекс опустил палочку. Тишина. Только дыхание Бриджит — рваное, хриплое. И тиканье часов на стене. Два тела на полу. Два человека, которые десять секунд назад были хозяевами положения. Он подошёл к Тони. Присел рядом. Перевернул на спину — тяжёлый, негнущийся. Его глаза двигались. Единственное, что ещё слушалось. Метались из стороны в сторону, белки покраснели. В них — ужас. Чистый, животный. Ужас человека, который не понимает, что происходит. — Бридж. — Алекс не обернулся. — Отойди к окну. Мне нужно несколько минут. Он слышал её шаги. Неровные, спотыкающиеся. Слышал, как она привалилась к подоконнику, тяжело, будто ноги не держали. Но не смотрел. Всё внимание — на Тони. На его глаза. — Легилименс. Чужой разум открылся — как дверь, которую толкнули слишком сильно. Алекс шагнул внутрь. Первое, что он ощутил — страх. Густой, горячий, заливающий всё вокруг. Страх Тони — сейчас, прямо сейчас. Он пульсировал, как сердцебиение, заполнял пространство едким туманом. Алекс отодвинул его в сторону. Нырнул глубже. Разум Тони был проще, чем он ожидал. Не глупый — организованный. Воспоминания лежали аккуратно, почти по полочкам. Ум человека, который привык к порядку. К системе. К тому, что у каждой вещи есть своё место. Он двигался осторожно. Не ломал — скользил. Касался воспоминаний кончиками пальцев, как касаются книг на полке, не вытаскивая, но просматривая названия. Последний час. Вот он — яркий, свежий. Машина. Чёрный седан, знакомый до царапины на бампере. Лиам за рулём, барабанит пальцами по рулю в такт чему-то в своей голове. Тони на пассажирском сиденье, смотрит в окно. Улицы Лондона — серые дома, красные автобусы, люди на тротуарах. Поворот налево, потом направо. Дом Бриджит впереди. Кирпичный фасад, три этажа, подъезд с облупившейся краской. Парковка. Лиам глушит мотор. Тони проверяет карман — машинально, привычно. Пусто, но это нормально. Деньги заберут здесь. Подъезд. Запах старой краски и чего-то кошачьего. Лестница скрипит под ногами. Тони считает этажи: первый, второй, третий. Дверь с номером восемь. Стук — три раза, уверенно. Бриджит открывает. Бледная, напряжённая. Тони улыбается — автоматически, привычно. «Бридж! Думала над нашим предложением?» Разговор. Торг. Её слова: «Пятьсот много». Его ответ: «Не я решаю цену. Дерек сказал пятьсот». Лиам теряет терпение. Хватает её. Толкает к стене. Пацан у стола. Маленький, тощий, лет одиннадцать-двенадцать. Стоит неподвижно. Смотрит. Не боится. Дети должны бояться. Должны жаться к стене, плакать, убегать. Этот — просто стоит. И смотрит. Глаза спокойные, внимательные. Взрослые глаза в детском лице. Это неправильно. Это— «Эй, мелкий. Тут взрослые разговаривают. Может, выйдешь?» Рука пацана дёргается. Что-то соскальзывает из рукава. Палка? Нет, не палка… Красная вспышка. Лиам кричит. Грохот. Бежать. К двери. Выбраться— Удар. Всё тело — камень. Падение. Пол в лицо. Боль. Темнота. Алекс отметил границы. Последний час — от машины до вспышки. Вот что нужно будет стереть. Заменить. Он пошёл глубже — за информацией, за структурой. Дерек. Имя всплыло сразу, окружённое эмоциями: уважение, страх, лояльность. Шесть лет вместе. Дерек поднял его, когда Тони был никем — мелким жуликом с долгами и врагами. Дал работу. Дал место. Дал смысл. Дерек — босс. Дерек — закон. Дерек — всё. Над Дереком — Грэм. Имя несло другое: далёкая опасность, абстрактная угроза. Тони никогда его не видел. Только слышал. «Грэм хочет больше. Грэм давит. Грэм недоволен». Под Дереком — четверо старших. Карл, Мик, Тони, Джерри. Имена и лица, связанные нитями подчинения. Карл. Это имя несло что-то другое. Не лояльность — настороженность. Алекс потянул за нить. Воспоминание развернулось: паб «Три короны», месяц назад. Вечер, дым сигарет, гул голосов. Тони идёт к стойке за пивом. Протискивается между столиками — тесно, душно. Проходит мимо углового столика. И замечает Карла. Тот сидит напротив кого-то незнакомого. Мужчина лет тридцати пяти, костюм, аккуратная стрижка. Не из их мира — слишком чистый, слишком гладкий. Разговор тихий, напряжённый. Головы склонились друг к другу. Обрывок фразы — Карл говорит: «…скоро всё изменится. Главное — быть на правильной стороне». Карл замечает Тони. Поднимает голову. Улыбается — криво, неубедительно. «Привет, Тони. Старый друг, давно не виделись». Враньё. Они виделись вчера. Тони кивает. Проходит мимо. Не его дело. Но запоминает. Ещё одно воспоминание: Дерек в своём кабинете, две недели назад. Маленькая комната на втором этаже склада — стол, два стула, сейф в углу. Дерек за столом, усталый, злой. Тёмные круги под глазами, щетина, пепельница полная окурков. Стакан виски — третий, судя по уровню в бутылке. «Грэм давит. Хочет больше». Голос глухой, надломленный. «Думает, мы тут деньги печатаем». Тони сидит напротив. Кивает. Правильные слова, правильные жесты. «Справимся, босс. Всегда справлялись». Но внутри — холодок. Если Дерек не справится… что тогда? Что будет с ним, с работой, со всем? — «Достаточно». — Голос Насти, далёкий, приглушённый. — «Выходи. Пора планировать». Алекс вынырнул. Мир качнулся. Пол под ногами дернулся — или это ноги дрогнули, он не был уверен. Он стоял над Тони. Палочка в руке — Алекс не помнил, как опустил её. За окном солнце сместилось. Тени на полу стали чуть длиннее. Сколько прошло? Минута? Пять? Он не знал. Бриджит стояла у окна. Не смотрела на тела — смотрела в стену. Дышала — медленно, контролируя. Руки дрожали. Алекс видел, как побелели костяшки пальцев на подоконнике. — «Итак», — голос Насти собранный, деловой. — «Структура есть. Дерек наверху, Грэм над ним, четверо старших под ним. Карл — возможный предатель. Это полезно. Но не решает текущую проблему». Алекс не ответил вслух. Смотрел на Тони — на застывшее лицо, на ужас в неподвижных глазах. — «Если стереть память о Бриджит полностью — Дерек пошлёт других. Район должен платить. Это система». Он присел на корточки. Колени хрустнули — громко в тишине комнаты. — «Верно. Поэтому, для Дерека вопрос должен быть закрыт. Бриджит заплатила. Сбор прошёл. Всё в порядке», — согласилась Настя. — «Но деньги я давать не хочу. Пятьсот фунтов — это много». За окном проехала машина. Звук мотора — далёкий, обычный. Мир снаружи продолжал жить своей жизнью. — «Они должны помнить, что получили деньги», — наконец решил Алекс. — «Но до Дерека деньги не доходят». — «Потеряли по дороге?» — В голосе Насти — скепсис, острый, как лезвие. — «Два взрослых человека теряют пятьсот фунтов? Дерек не дурак. Не поверит». — «Именно». Пауза. — «Объясни». Алекс встал. Отошёл к столу, оперся о край. Ноги продолжали подрагивать. — «Он не поверит. Заподозрит их. Решит, что украли. Или что их кто-то обработал, подставил. Начнёт копать внутри — искать крысу, проверять лояльность. Может даже поймет что Карл под него копает. Дерек найдет то, что будет искать». — «Паранойя. Внутренние разборки. Отвлечение». — «Да. А через недельку я выйду на него сам. С информацией. К тому моменту он уже будет нервничать — потерянные деньги, подозрения. Человек, который может проверить лояльность, станет ценным». Настя молчала. Алекс чувствовал её присутствие — внимательное, сосредоточенное. Она обдумывала. — «Структура ложного воспоминания», — сказала она наконец. — «Что именно они будут помнить?» Алекс прикрыл глаза. Выстраивал картину — кирпичик за кирпичиком, деталь за деталью. — «Они пришли. Бриджит открыла. Короткий разговор — она согласилась платить. Отдала конверт с деньгами. Тони взял, положил в карман. Они ушли». — «Дальше». — «Спустились по лестнице. Вышли из подъезда. Сели в машину. Отъехали». — «А потом?» — «По дороге остановились. Тони вышел покурить — он курит, я видел в его памяти. Привычка — после каждого сбора выкуривает одну, «на удачу». Стоял у машины, курил. Потом сел обратно, лезет в карман — пусто. Паника. Проверяет снова — ничего. Где? Когда?» — «Возвращаются искать». — «Да. Паника, злость, страх. Решают вернуться — проверить машину, лестницу, квартиру. Может, обронил где-то. Может, выпало из кармана». — «И просыпаются здесь. В квартире. Посреди поиска». — «Именно. Бриджит подтвердит — они уходили, вернулись, сказали, что потеряли что-то. Она разрешила посмотреть». Пауза. За стеной кто-то включил радио — обрывок музыки, голос диктора, потом тишина. — «Ты понимаешь, что воспоминания нужно строить в его стиле?» — спросила Настя. Голос изменился — стал мягче, почти педагогическим. — «Не в твоём. В его». — «В смысле — в его стиле? В учебниках по легилименции об этом ничего не было». — «Конечно не было. Это не магия — это психология». — Пауза. — «Слушай внимательно. Люди воспринимают мир по-разному. Не просто замечают разное — буквально живут в разных реальностях. И если ты хочешь вложить воспоминание, которое приживётся, которое будет ощущаться как своё — ты должен построить его на языке этого конкретного человека». Алекс слушал. Это было важно. — «Классическая модель — три основных канала», — продолжила Настя. — «Визуальный, аудиальный, кинестетический. ВАК, если коротко. Упрощение, но для начала сойдёт». — «Визуал — это картинки?» — «Да. Визуалы воспринимают мир через образы. Чёткие, детальные, как фотографии. Тони — классический визуал. Ты видел его память: цвет машины, царапина на бампере, трещина на спице руля. Он запоминает не «мы ехали», а конкретную картинку — как выглядела улица, какого цвета была вывеска магазина, сколько людей стояло на остановке». — «И его ложное воспоминание должно быть таким же». — «Именно. Конверт — не просто белый. Белый, плотный, с чуть загнутым уголком. Карман — не просто карман. Внутренний, левый, глубокий, ткань чуть потёртая. Если дашь ему размытую картинку — он почувствует фальшь. Не поймёт, что именно не так, но почувствует». Алекс кивнул. Это имело смысл. — «Аудиалы — другие», — продолжила Настя. — «Для них мир — это звуки. Голоса, интонации, ритмы, мелодии. Аудиал запомнит не как человек выглядел, а как звучал его голос. Хриплый или звонкий. Быстрый или медленный. Какие слова использовал, с какими паузами». — «А кинестетики?» — «Самое интересное». — В голосе Насти — что-то похожее на оживление. — «Кинестетики воспринимают мир через тело. Ощущения, текстуры, температуру, запахи, вкусы. Для них воспоминание — это не картинка и не звук. Это чувства. Тяжесть в ногах после долгой ходьбы. Холод металла под пальцами. Запах сырости в подъезде. Тошнота от страха или жар от злости». Алекс вспомнил, как работал с Энн. Её воспоминания несли эмоции — острые, яркие, иногда болезненные. Образы были размытыми, но чувства — кристально чёткими. — «Энн — кинестетик?» — «Частично. Но с ней сложнее — она ещё и эмоционал». — Настя помолчала. — «Видишь, ВАК — это упрощённая модель. Три канала, через которые информация поступает. Но есть ещё способы обработки — как мозг интерпретирует то, что получил. И здесь начинается настоящее разнообразие». — «Какие ещё типы?» — «Эмоционалы — те, для кого первичны чувства. Не телесные ощущения, как у кинестетиков, а именно эмоции. Радость, страх, гнев, любовь. Они запоминают не что случилось, а что почувствовали. Энн такая — её воспоминания окрашены эмоциями. Золотые нити к тебе, тёмные узлы боли. Образы вторичны, чувства первичны». — «Это отличается от кинестетика?» — «Да. Кинестетик чувствует телом — усталость, голод, боль, удовольствие. Эмоционал чувствует… душой. Отношениями. Связями с людьми. Кинестетик запомнит, как болели ноги после долгой прогулки. Эмоционал запомнит, с кем он гулял и что чувствовал рядом с этим человеком». Алекс думал. Раскладывал по полочкам. — «Дальше — интуиты», — продолжила Настя. — «Те, кто воспринимает паттерны, закономерности, скрытые связи. Они не запоминают детали — они запоминают структуру. Не «он сказал то-то и то-то», а «он вёл себя как человек, который что-то скрывает». Не «комната выглядела так-то», а «что-то было не так, что-то не на месте»». — «Это сложнее подделать». — «Гораздо сложнее. К счастью, чистые интуиты редки. Чаще это примесь к основному типу». — «Ещё?» — «Пространственный тип. Те, кто воспринимает мир через геометрию, расположение, карты. Они помнят не как выглядела комната, а где что стояло. Не как звучал голос, а откуда он доносился. Расстояния, углы, направления. Архитекторы часто такие». — «И всё это — одновременно? У одного человека?» — «В том-то и дело. Чистых типов почти не бывает. У каждого — смесь, коктейль. Но есть доминанта — один канал, одна система, которая перекрывает остальные. Тони — визуал с примесью пространственного типа. Он запоминает картинки, но также помнит, где что находилось. Поэтому его память такая структурированная — почти как картотека с фотографиями». — «А Лиам?» — «Откуда я знаю. Проверяй». Алекс подошёл к Лиаму. Тот лежал у опрокинутого стола, без сознания. Нога подвёрнута неестественно, рука откинута в сторону. Дышал — грудь поднималась и опускалась, медленно, ровно. — Петрификус Тоталус. Тело застыло — страховка на случай, если решит подергаться. — Эннервейт. Лиам дёрнулся. Глаза распахнулись — мутные, бессмысленные. Зрачки расширены, белки покраснели. Тело не слушалось — Петрификус держал — но глаза метались из стороны в сторону. Паника. Непонимание. Ужас. Алекс присел рядом. Поймал его взгляд — это заняло несколько секунд, глаза Лиама не хотели останавливаться. — Легилименс. И сразу понял. Лиам был кинестетиком. Чистым, почти без примесей. Мир для него существовал через тело. Квартира Бриджит — не инструменты на столе, не трещина на потолке. Теснота. Духота. Запах пыли, старой еды, чего-то кислого. Раздражение в груди — хочется уйти, выбраться, глотнуть свежего воздуха. Лестница — усталость в ногах. Тяжесть. Колено ноет — старая травма? Машина — запах освежителя, приторный, надоевший. Сиденье продавленное, неудобное, впивается в спину. Руки на руле — привычно, правильно. Барабанить пальцами — три-два-три, три-два-три — ритм успокаивает. Тони — рядом, надёжный, как стена. С ним не нужно думать. Просто делай, что говорят. Спокойствие. Безопасность. Последний час. Машина. Скука — тягучая, липкая. Сиденье неудобное. Освежитель воняет. Тони молчит, смотрит в окно. Когда уже приедем? Подъезд. Темно, воняет. Кошки, краска, сырость. Нос морщится сам собой. Хочется быстрее — подняться, сделать дело, спуститься, уехать. Квартира. Бриджит открывает — не лицо, не голос. Страх. Её страх — густой, почти осязаемый, как запах. Он чувствовал его кожей, впитывал. И ему нравилось. Тепло в животе, что-то похожее на удовольствие. Власть над кем-то слабым. Разговор. Слова — неважны. Тони говорит, она отвечает, всё это где-то на фоне. Важно другое — она боится. Тело Лиама откликается на её страх, резонирует. Приятно. Тянет. Торгуется. Скучно. Руки чешутся — сделать что-то, показать, кто здесь главный. Решение. Хватит ждать. Шаг вперёд. Схватить её за плечо — ткань под пальцами, кость под тканью. Толкнуть к стене — глухой удар, её вскрик. Удовольствие. Короткое, яркое. Власть… Алекс замер. В прошлой жизни он знал таких. Люди, которым нравилось ломать. Не ради цели — ради процесса. Они были полезны, иногда незаменимы. Но доверять им было нельзя. Никогда. — «Мерзость», — сказала Настя. Голос ровный, но Алекс слышал отвращение под поверхностью. Алекс вернулся к воспоминанию. … Лиам заметил что-то краем глаза. Движение. Пацан. Мелкий, тощий. Раньше не замечал — стоял в углу, неважно, неинтересно. Теперь — двигается. Что-то в руке. Палка? Нет, не палка— Красный свет. Боль. Обжигающая, острая. В боку, под рёбрами. Как удар раскалённым прутом. Онемение по всему телу. Падение. Мир переворачивается. Стол несётся навстречу. Удар — голова, плечо, всё сразу. Темнота. Алекс отметил границы. Запомнил стиль. Вышел. — «Чистый кинестетик», — сказала Настя. — «Почти без визуальной составляющей. Он не помнит, как выглядела квартира — он помнит, как она ощущалась». — «С ним будет проще?» — «По-другому. Меньше деталей, которые могут не сойтись. Но эмоции должны быть правильными. Скука в машине. Раздражение на лестнице. Облегчение, когда Бриджит отдала деньги. Если эмоция фальшивая — он почувствует». Алекс встал. Посмотрел на обоих — Тони в Петрификусе, Лиам тоже застывший, глаза мечутся в панике. — «Теперь — Обливиэйт. Потом — новые воспоминания. Потом — Ступефай на обоих, чтобы проснулись одновременно». Алекс подошёл к Тони. Встал над ним, поднял палочку. Последний час. Он точно знал, что стирать. Видел границы — чётко, ясно. От машины у дома Бриджит до красной вспышки. Но Обливиэйт — не легилименция. Там он видел, что делает — каждое воспоминание, каждую связь, каждую деталь. Здесь — работа почти вслепую. Вырывание страниц из закрытой книги, только примерно представляя, что на них написано. С Поттером он этого ещё не понимал. Хотел стереть десять минут — стёр целый вечер. Грубо, неточно. Сейчас — иначе. Он знал, что именно стирать. Видел эти воспоминания изнутри, прощупал их границы. Это должно помочь. — «Тони сложнее», — прокомментировала Настя. — «Больше деталей, больше структуры. С Лиамом будет проще». Алекс сосредоточился. Представил то, что видел в памяти Тони. Картинки. Образы. Детали. Машина у тротуара — чёрный седан, царапина на левом крыле, грязь на бампере. Лиам за рулём, пальцы на руле. Освежитель-ёлочка на зеркале, выцветший до белизны. Подъезд — дверь с облупившейся краской, почтовые ящики, третий с погнутой дверцей. Лестница — бежевые стены, рыжее пятно от протечки, трещина на третьей ступеньке. Дверь — номер восемь, латунная цифра скошена влево. Бриджит на пороге — бледное лицо, серая футболка, прядь выбилась слева. Разговор. Её глаза — испуганные, потом смирившиеся. Лиам рядом, нетерпеливый. Пацан у стола. Маленький, тощий. Глаза — спокойные, взрослые. Красная вспышка. Всё это — стереть. — Обливиэйт. Опять это ощущение — странное, неприятное. Давление в пустоту. Будто толкаешь что-то тяжёлое через плотную завесу, не видя, куда толкаешь. Он чувствовал сопротивление. Разум Тони цеплялся за свои воспоминания — за картинки, за образы, за детали. Они были его. Частью его дня, его жизни. Алекс давил. Машина теряла чёткость. Контуры размывались. Цвет тускнел. Царапина исчезала. Форма растворялась в сером тумане. Подъезд — дверь, ящики, лестница — всё это смазывалось, как акварель под дождём. Рыжее пятно от протечки бледнело, трещина на ступеньке затягивалась, стены теряли цвет. Дверь с номером восемь. Латунная цифра. Это держалось дольше — деталь, на которую Тони смотрел прямо, запоминал осознанно. Алекс надавил сильнее. Цифра дрогнула, поплыла, растворилась. Лицо Бриджит. Бледное, с тенями под глазами. Алекс давил, продавливал. Черты размывались. Глаза превращались в пятна. Волосы — в серое облако. Лицо исчезало. Пацан у стола. Эта часть воспоминания сопротивлялось сильнее всего. Маленький. Глаза — спокойные, неподвижные. Палочка в руке. Алекс собрал всё, что осталось. Надавил — сильно, до звона в висках. Образ дрогнул. Глаза потеряли цвет. Лицо размылось. Фигура растворилась. Тишина. Провал. Час, которого не было. Алекс опустил палочку. Выдохнул. — «Готово?» — спросила Настя. — «Первая часть. Теперь Лиам». Он повернулся ко второму. Лиам застыл в Петрификусе, глаза мечутся — но медленнее, устало. С ним нужно иначе. Не картинки — ощущения. Не образы — чувства тела. Алекс сосредоточился. Представил то, что чувствовал Лиам. Не видел — чувствовал. Машина — не цвет, не форма. Запах освежителя, приторный, надоевший. Сиденье под задницей — продавленное, неудобное, пружина слева впивается в бедро. Руки на руле — ладони помнят каждую трещинку. Подъезд — темнота, давящая на глаза. Вонь — кошки, краска, сырость. Нос морщится сам собой. Желудок чуть сжимается от отвращения. Лестница — тяжесть в ногах. Усталость. Колено ноет на каждой ступеньке. Квартира — теснота. Духота. Запах пыли, старой еды. Раздражение в груди — хочется уйти, выбраться. Женщина — не лицо, не голос. Страх. Её страх — густой, почти осязаемый. Тепло в животе от этого страха. Удовольствие. Рука на её плече — ткань под пальцами, кость под тканью. Толчок — её тело подаётся, лёгкое, слабое. Красная вспышка — не свет. Боль. Обжигающая, в боку, под рёбрами. Удар. Падение. Твёрдый пол, удар головой, темнота. Всё это — стереть. — Обливиэйт. Иначе. Не картинки размывались — ощущения тускнели. Запах освежителя — приторный, навязчивый — слабел. Становился далёким. Исчезал. Сиденье под задницей — неудобное, с пружиной — переставало давить. Ощущение уходило, как вода в песок. Тяжесть в ногах на лестнице — уходила. Ноги забывали усталость. Теснота квартиры. Духота. Раздражение в груди. Всё это бледнело, отступало, растворялось в пустоте. Страх женщины — густой, осязаемый. Удовольствие от этого страха. Тепло в животе. Это сопротивлялось — эмоция, яркая, приятная. Разум хотел её помнить. Алекс давил. Тепло остывало. Удовольствие тускнело. Страх — чужой страх — переставал существовать. Боль. Она сопротивлялась сильнее всего. Обжигающая, острая. В боку, под рёбрами. Тело помнило — каждая клетка, каждый нерв. Падение. Удар. Темнота. Алекс собрал всё. Надавил. Боль отступала. Жар становился теплом, тепло — прохладой, прохлада — ничем. Падение забывалось. Удар стирался. Темнота поглощала сама себя. Алекс отступил от Лиама. Два тела на полу — Тони в Петрификусе, Лиам тоже застывший после Ступефая и повторного паралича. Голова гудела — не сильно, но заметно. Бриджит обернулась. Посмотрела на него — на мальчика, стоящего над двумя мужчинами. Рот открылся, закрылся. Вопрос, который она не задала. — «Теперь самое сложное», — сказала Настя. Голос собранный, деловой. — «Ты никогда не создавал воспоминания с нуля». Алекс знал. С Энн он модифицировал существующее — усиливал, смещал акценты, сажал сомнения рядом с болью. Но там был фундамент. Реальное воспоминание, на которое можно опереться. Здесь — пустота. Час, которого больше нет. И он должен заполнить его чем-то, что будет ощущаться как настоящее. — «Принцип тот же», — продолжила Настя. — «Только без фундамента. Каждая деталь — твоя. Каждый образ, каждое ощущение. И всё должно быть в его стиле, не в твоём». — «Я помню. Визуал». — «Начинай». Алекс подошёл к Тони. Присел рядом. Поймал его взгляд — застывший, панический. — Легилименс. Вошёл в пустоту. Странное ощущение — как комната, из которой вынесли всю мебель. Стены есть, пол есть. Внутри — ничего. Только эхо того, что было раньше, порванные связи с другими воспоминаниями. Он начал строить. Квартира Бриджит. Дверь — тёмная, с облупившейся краской, номер восемь… — «Темнее», — перебила Настя. — «Он запомнил тёмно-коричневую, почти чёрную. Ты делаешь рыжеватую». Алекс скорректировал. Дверь потемнела, стала правильной. Бриджит на пороге. Лицо бледное, волосы собраны криво… — «Прядь слева, не справа. И тени под глазами глубже». Снова корректировка. Деталь за деталью. Как собирать мозаику вслепую, когда кто-то подсказывает, какой кусочек не на месте. Конверт. Белый, плотный. Она протягивает его, пальцы дрожат. Тони берёт, кладёт в карман… — «Левый внутренний. Не правый». Алекс чертыхнулся мысленно. Перестроил. Лестница вниз. Стены, ступени, перила… — «Меньше деталей», — сказала Настя. — «Он не разглядывал стены. Он думал о деньгах, о Дереке, о том, что сбор прошёл гладко. Фон должен быть размытым, не чётким». Это было сложнее. Убрать детали, которые он уже построил. Размыть края, оставить только то, на что Тони обратил бы внимание. Улица. Машина. Сигарета. — «Зажигалка синяя, не красная». — «Откуда ты знаешь?» — «Видела в его памяти, когда ты там был. Ты был слишком занят структурой их организации, я смотрела на мелочи». Алекс поправил зажигалку. Синяя, пластиковая, надпись стёрлась. Пропажа денег. Паника. Холод в животе. Это было проще — эмоции универсальны. Страх потери, ужас перед Дереком. Алекс строил не образы — состояния. И они ложились легче. Возвращение. Поиск. Ничего. Он закрепил воспоминание. Почувствовал, как оно… не совсем встало на место. Как пазл, который почти подходит, но края чуть-чуть не совпадают. — «Сойдёт», — сказала Настя. — «Не идеально. Но сойдёт. Следующий». Алекс вышел из разума Тони. Наложил Ступефай — страховка. Повернулся к Лиаму. — Легилименс. Другой мир. Не картинки — ощущения. Пустота после Обливиэйта здесь выглядела иначе. Не пустая комната — скорее… тишина. Отсутствие того, что должно быть. Алекс начал строить. Другой язык. Не образы — ощущения. Квартира. Не как она выглядела — как ощущалась. Теснота, духота, запах пыли. Раздражение в груди, желание уйти. Облегчение, когда Бриджит отдала деньги. Напряжение отпускает, можно выдохнуть. — «Запах освежителя в машине — убавь», — сказала Настя. — «Он привык. Почти не чувствует». Алекс убавил. Сделал фоном, не акцентом. Пропажа денег у Тони. Холод, разливающийся от живота к груди. Ладони потеют. Сердце ускоряется. — «Страх от потери — ярче», — сказала Настя. — «Это кинестетик. Эмоция должна бить в тело, не в голову». Алекс усилил. Добавил дрожь в коленях, сухость во рту. Возвращение. Поиск. Отчаяние — физическое, давящее, как камень на груди. Закрепил. — «Лучше», — сказала Настя. — «Ты учишься». Алекс вышел. Наложил Ступефай. Он повернулся к Бриджит. Она стояла у окна, вцепившись в подоконник обеими руками. Спина напряжённая, плечи подняты к ушам. Не оборачивалась — смотрела вниз, на улицу, хотя смотреть там было не на что. — Бридж. Она вздрогнула. Повернула голову — медленно, будто боялась того, что увидит. — Мне нужно, чтобы ты сделала кое-что. Она сглотнула. Кивнула — коротко, механически. — Когда они придут в себя — будут растеряны. Не поймут, где находятся, что делают. Это нормально. — Нормально, — повторила она. Голос хриплый, чужой. — Дай им несколько секунд. Потом скажи: «Нашли что искали». И добавь: «Вы уже минут пятнадцать тут возитесь». — Пятнадцать минут. — Да. Для них — они уходили, вернулись, искали что-то потерянное. Что именно — ты не знаешь. Они не сказали. Ты разрешила посмотреть, и всё. Бриджит смотрела на него. На палочку в его руке. На два тела на полу. — Если спросят что-то ещё — отвечай коротко. Ты занималась своими делами. Не следила за ними. Не знаешь, где они искали, что нашли или не нашли. — А если… — Она запнулась. — Если не поверят? — Поверят. Для них это правда. Пауза. Долгая. За окном кто-то крикнул — далеко, неразборчиво. — Справишься? Она закрыла глаза. Открыла. Челюсть сжалась — Алекс видел, как дёрнулись желваки. Пальцы на подоконнике разжались, руки опустились вдоль тела. Спина выпрямилась. — Справлюсь. Алекс кивнул. Отошёл к стене — так, чтобы оказаться сбоку, не в центре комнаты. — Эннервейт. Тони дёрнулся. Втянул воздух — резко, со свистом. Глаза распахнулись. — Эннервейт. Лиам застонал, заворочался. Несколько секунд — они лежали, смотрели в потолок. Потерянные, дезориентированные. Потом начали подниматься — медленно, неуверенно. Тони сел первым. Посмотрел вокруг — на комнату, на Лиама, на свои руки. — Нашли что искали? — Голос Бриджит, ровный, чуть раздражённый. — Вы уже минут пятнадцать тут возитесь. Тони моргнул. Посмотрел на неё. — Нет, — сказал он медленно. — Не нашли. Лиам встал. Потирал затылок, морщился. — Голова… — начал он. Замолчал. Посмотрел на свои руки, на комнату. Нахмурился. — Что? — Тони резко. — Не знаю. Странно как-то. Тони проверял карманы. Все, по очереди. Пусто. — Нету, — сказал он. Голос глухой. — Нигде. Алекс стоял у стены. Неподвижный, незаметный. Смотрел. Тони повернулся к двери. На пороге остановился. Обернулся. Их глаза встретились. И Алекс увидел — там, в глубине. За усталостью и страхом. Искру. Маленькую. Что-то, что не давало покоя. Что-то, что царапало изнутри. Потом Тони отвернулся. Вышел. Лиам — следом. Шаги по лестнице. Хлопнула дверь подъезда. Тишина. Бриджит стояла неподвижно. Смотрела на закрытую дверь. Потом — медленно, как во сне — повернулась к окну. Подошла. Посмотрела вниз. Алекс видел её профиль — застывший, напряжённый. Губы сжаты в тонкую линию. — Уехали, — сказала она наконец. Голос — пустой. — «Заметил?» — спросила Настя. Голос — задумчивый. — «В конце. Как он на тебя посмотрел». — «Заметил». — «Что-то осталось. Не воспоминание — ощущение». Алекс не ответил. — «Это нормально?» — спросил он наконец. — «Не знаю. Поттер тоже чувствовал, что что-то не так. Но не мог понять, что именно». — Пауза. — «Может, это всегда так. Может, пока не хватает практики или еще чего-то». Бриджит отошла от окна. Подошла к тумбочке рядом с рабочим столом. Открыла дверцу. Достала бутылку — виски, уже начатая. Налила в стакан. До краёв. Выпила залпом. Закашлялась. Согнулась, хватаясь за край стола. — Господи, — прохрипела она. — Господи. Алекс молчал. Стоял у стены, смотрел на неё. Она выпрямилась. Налила ещё. На этот раз — не пила. Просто держала стакан, глядя на янтарную жидкость. — Они не вспомнят? — спросила она, не поднимая глаз. — Никогда? — Само воспоминание — нет. Но… — он помедлил, — …что-то останется. Ощущение. Как дежавю наоборот — чувство, что забыл что-то важное, но не можешь понять, что именно. — Это опасно? — Не знаю, — признал он. — Может, пройдёт через пару дней. Может, будет царапать долго. Но вспомнить — не вспомнят. Нечего вспоминать. Этого часа для них больше не существует. Бриджит кивнула. Медленно. — Что теперь? — спросила она. — Теперь — ждём. Их босс не получит деньги. Будет разбираться. — А потом? — Потом — увидишь. Она выпила виски одним глотком. Поставила стакан на стол — громко, со стуком. — Иди домой, — сказала она. — Тебе нужно отдохнуть. Он хотел возразить. Не стал. Она была права. — Хорошо, — сказал он. — Приду через пару дней. Он пошёл к двери. На пороге остановился. — Бридж. — Да? — Ты хорошо справилась. Она не ответила. Только смотрела на него — долго, молча. Он вышел. На лестнице остановился. Прислонился к стене — холодный кирпич, облупившаяся краска. Закрыл глаза. Вспышка — красный свет. Падение. Вспышка — лицо Бриджит. Страх в её глазах. Не его воспоминания. Эхо. Осколки. — «Пройдёт», — сказала Настя. Голос мягче, чем обычно. — «По хорошему тебе бы их утопить через окклюменцию». Кивок. — «Ты отлично справился, Алекс». — «Отлично», — повторил он. Открыл глаза. Пошёл вниз по лестнице. Улица встретила его солнцем и шумом. Машины, люди, обычная жизнь. Мир, который ничего не знал о мальчиках с палочками и стёртых воспоминаниях. Он пошёл домой. Шаг за шагом. Медленно. Дорога домой заняла вдвое больше обычного. Алекс шёл медленно, неуверенно — ноги не слушались как следует, будто между мозгом и мышцами образовалась задержка в полсекунды. Вспышка. Лестница. Скрип ступеней. Чужие ноги — тяжёлые, уставшие. Он споткнулся. Схватился за фонарный столб, удержался. — «Дыши», — сказала Настя. — «Медленно. Глубоко». Он дышал. Медленно. Глубоко. Вспышка отступила, растворилась. Пошёл дальше. У перекрёстка остановился — светофор, красный свет. Рядом стояла женщина с коляской, та самая, которую он видел утром. Или другая. Он не был уверен. Светофор мигнул зелёным. Алекс пошёл через дорогу. Дом показался из-за угла — знакомая дверь, знакомые окна. Свет на кухне, хотя солнце ещё высоко. Он остановился у калитки. Постоял, глядя на дом. Собираясь с силами. Вспышка. Лицо. Своё лицо. Глаза, которые смотрят и не боятся. Это видел Тони. Или Лиам. Так они видели его — в последний момент, перед темнотой. Алекс закрыл глаза. Подождал, пока образ растает. Открыл калитку. Вошёл. В прихожей пахло чем-то мясным — тушёное, с травами. Голоса из кухни: мать, отец. И ещё один — тише, выше. Энн. Он снял ботинки, пошёл на кухню. Энн сидела за столом. Перед ней — тарелка с недоеденным рагу, кружка с чем-то горячим. Рядом, на соседнем стуле — коробка из-под обуви. Картон размок с одного края, по бокам — дырки для воздуха. Тигр внутри, свернулся клубком, бок в белом бандаже. Дышал — ровно, глубоко. Спал. Она подняла голову. Увидела его. На секунду — ничего. Просто смотрела. Будто не верила, что он настоящий. Потом лицо изменилось. Губы дрогнули. Глаза заблестели — она быстро моргнула, отвернулась, снова посмотрела на него. — Алекс. — Голос сорвался. Она откашлялась. — Ты… Не договорила. Встала — резко, слишком резко, стул скрипнул по полу. Стояла. Смотрела на него. Сделала несколько шагов вперёд. Руки дёрнулись к нему — и замерли на полпути. Опустились. Но слёзы уже текли. Она даже не пыталась их скрыть — сил не было притворяться. Просто стояла и плакала, беззвучно, только плечи вздрагивали. — Прости, — прошептала она. — Я просто… Не договорила. Не смогла. Алекс смотрел на неё. На слёзы, которые катились по щекам. На руки, которые она прижала к груди, будто не знала, куда их деть. На всю её — маленькую, измотанную, в чужой мантии, которая была ей велика. Она плакала. Но не так, как он видел раньше. Не как в Хогвартсе, когда рассказывала о матери — тогда слёзы были горькими, отчаянными, выжимались из неё болью. Не как тогда, у озера — там был страх, одиночество, ощущение, что весь мир отвернулся. Это было другое. Она плакала, потому что дошла. Потому что он здесь. Потому что она больше не одна. Слёзы радости. Алекс смотрел на неё — и не мог отвести взгляд. В прошлой жизни он видел много слёз. Слёзы боли — когда бил или когда били его. Слёзы страха — когда люди понимали, что выхода нет. Слёзы ярости, бессилия, отчаяния. Слёзы притворные — когда пытались разжалобить, выторговать пощаду. Но такие — никогда. Утром он стёр память двум людям. Влез в их головы, вырвал час жизни, заполнил пустоту ложью. Смотрел, как Лиам наслаждался чужим страхом — и не почувствовал ничего, кроме холодного узнавания. Планировал, как использовать краденую информацию. А сейчас — кто-то плакал от радости, что он вернулся. Не от страха. Не от боли. От радости. Эти два факта не могли существовать в одном человеке. Хищник, который стирает память — и кто-то, ради кого плачут от счастья. Но существовали. Никто никогда не плакал от радости, увидев его. Никто не смотрел на него так — будто он был спасением. Будто само его существование делало мир чуточку лучше, чем он есть на самом деле. Это было странно. Непривычно. Почти больно — как свет после долгой темноты. Что-то сдвинулось у него внутри. Глубоко, там, куда он давно перестал заглядывать. Не мысль — ощущение. Как будто лёд, который он считал вечным, дал трещину. Как будто что-то, что он держал закрытым годами, десятилетиями — в этой жизни и в прошлой — треснуло по шву. Алекс понимал, что делает. Шаг. Ещё шаг. Неловко. Непривычно. Руки легли на её плечи — худые, костлявые под тканью мантии. Она замерла на секунду — будто не поверила. Потом вцепилась в него. Сильно. Отчаянно. Пальцы впились в его рубашку, сжались в кулаки. Она дрожала. Мелко, часто. И пахла чем-то цветочным — лавандой? Шампунь матери. Алекс не знал, что говорить. Просто стоял. Держал. Мать замерла у плиты. Палочка в руке, лопатка, застывшая над сковородой. Она не отвернулась — но и не двинулась. Просто смотрела. На сына. На девочку в его руках. На что-то, чего раньше никогда не видела. Шаги на лестнице. Из подвала — тяжёлые, знакомые. — Анна, не помнишь, куда я положил… Отец вышел на кухню. Увидел их. Замолчал на полуслове. Энн отстранилась. Резко, будто её поймали на чём-то запретном. Вытерла щёки тыльной стороной ладони — быстро, неловко. Попыталась улыбнуться — получилось криво, мокро. — Прости, — сказала она снова. Голос хриплый. — Я не хотела… — Всё нормально, — сказал Алекс. И сам удивился тому, что это была правда. Тигр в коробке мяукнул. Слабо, сонно. Будто спрашивал, что за шум. Энн обернулась к нему. Наклонилась, заглянула в коробку. Пальцы скользнули по картону — осторожно, нежно. — Тише, — прошептала она. — Тише, маленький. Всё хорошо. Отец переглянулся с матерью. Быстро, одними глазами. Потом кашлянул. — Я, э… — Он махнул рукой в сторону подвала. — Там ещё дела. Если что — позовите. Ушёл. Шаги по лестнице — вниз, в подвал. Тишина. Мать вернулась к плите. Лопатка снова двигалась, что-то шипело на сковороде. Но Алекс видел — она улыбалась. Едва заметно, краем губ. — «Алекс», — сказала Настя. Без иронии, без мягкости. — «Мы хотели, чтобы она была привязана к тебе. Не наоборот. Ты понимаешь разницу?» Он не ответил. Смотрел на Энн. — «Это нормально», — добавила она. Голос чуть изменился — мягче? Или просто устала спорить. — «Привязанность работает в обе стороны. Побочный эффект. Контролируемый». Пауза затянулась. — «Скажи мне, что контролируемый». Ужин прошёл тихо. Энн ела мало, но улыбалась — криво, неуверенно, но улыбалась. Тигр спал в коробке рядом с её стулом. Иногда она наклонялась, проверяла — дышит ли. Каждый раз выпрямлялась с облегчением. Алекс жевал рагу. Мясо таяло на языке — мать готовила хорошо. — «Ты не ответил на мой вопрос», — сказала Настя. — «Контролируемый». Пауза. — «Ты лжёшь так хорошо, что иногда обманываешь даже меня». — Ещё пауза. — «Почти». Алекс не стал спорить. Положил в рот ещё кусок рагу. Родители не давили вопросами. Отец рассказывал что-то о работе — какая-то путаница с документами. Мать слушала, кивала. Иногда смотрела на Энн — быстро, оценивающе. После ужина Алекс встал. — Думаю, займусь зельями. Энн вскинула голову. Что-то мелькнуло в её глазах — страх? Тревога? — Можно я… — Она запнулась. — Можно я с тобой? Возможно, где-то внутри он хотел сказать нет. Ему нужно было побыть одному. Переварить день — Тони и Лиама, Легилименцию, Обливиэйт. То, что сделал. То, что чувствовал. Но она смотрела на него. Так, будто он мог исчезнуть, если она отвернётся. — Можно, — сказал он. Подвал встретил их привычным запахом трав. Лампы зажглись сами, когда Алекс спустился. Котёл стоял на столе, начищенный, готовый. Энн села на нижнюю ступеньку лестницы. Коробка с Тигром — на коленях. Она смотрела, как он двигается по подвалу — доставал ингредиенты, расставлял инструменты. — Что ты делаешь? — спросила она. — Противоожоговое зелье. — Мы такое ещё не проходили. — Третий курс. Она кивнула. Помолчала. — Можно смотреть? — Смотри. Шаги на лестнице. Отец спустился — не до конца, остановился на середине. Посмотрел на Алекса, на Энн, на котёл. — Не помешаю? — Нет. Отец кивнул. Сел на ступеньку — выше Энн, так, чтобы видеть стол. Не лез с советами. Просто наблюдал. Алекс начал работать. Руки двигались сами — отработанные движения, привычный ритм. Голова постепенно пустела. Гул отступал. Отец смотрел. Иногда кивал — едва заметно, сам себе. Одобрение. Энн смотрела тоже. Но иначе. Не на котёл — на него. На его руки, на его лицо. Будто пыталась запомнить. Будто боялась, что это последний раз, когда она его видит. — «Она не отводит глаз», — заметила Настя. — «Уже полчаса». Алекс не ответил. Добавил последний ингредиент — порошок из лунного камня. Помешал. Убавил огонь. — Двадцать минут, — сказал он вслух. — Потом разливать. Отец встал. — Я буду у себя. Если что — позови. Ушёл. Шаги по лестнице — вверх, тише, тише. Дверь закрылась. Тишина. Энн сидела на ступеньке. Смотрела на него. — Алекс. — Да? — Спасибо. За… за всё. Он не ответил. Смотрел на котёл, на пузырьки, которые поднимались к поверхности. — Я знаю, что я… — Она замялась. — Что я прошу много. Слишком много. Мама говорила… — Твоя мама может много чего говорить. — Голос Алекса — ровный, без эмоций. — Не всё из этого правда. Она кивнула. Быстро, несколько раз. Отвернулась — но он успел заметить, как заблестели её глаза. Двадцать минут прошли в тишине. Алекс разлил зелье по флаконам — четыре штуки, янтарные, ровные. Поставил на полку рядом с остальными. — Пойдём, — сказал он. — Пора ложиться спать. Спала она в бывшей кладовке, рядом с его комнатой. Отец постарался — кровать из комода, тумбочка, даже коврик у двери. Коробка с Тигром стояла так, чтобы Энн видела его, не поднимая головы. Алекс сидел рядом. Смотрел, как она засыпает. Она боролась со сном — веки опускались, она вздрагивала, открывала глаза, проверяла, что он ещё здесь. Потом снова закрывались. Снова вздрагивала. — Я никуда не ухожу, — сказал он тихо. Она не ответила. Но плечи чуть расслабились. Дыхание выровнялось. Через пять минут — заснула. По-настоящему. Алекс вернулся к себе, лег на кровать Голова уже не гудела — прошла за вечер. Но обрывки воспоминаний остались. Чужие. Не его. Чёрная машина, царапина на крыле. Не его память. Запах освежителя — приторный, надоевший. Не его ощущение. Лицо Дерека — усталое, небритое, холодные глаза. Не его страх. Он закрыл глаза и начал работать. Окклюменция. Привычная рутина. Спуск вглубь, в тёмную воду. Там, где тонут воспоминания. Нашёл обрывки. Чужие, яркие, неправильные. Торчали, как занозы. Машина. Вниз. Глубже. Ещё глубже. Пока не исчезла. Освежитель. Запах. Вниз. Лицо. Глаза. Вниз. Один за другим. Осколки чужих жизней, застрявшие в его голове. Он топил их — методично, терпеливо. Как топил свои травмы на Рождество. Когда закончил — пустота. Чистая, ровная. Его. — «Лучше? » — спросила Настя. — «Да». Пауза. — «Алекс». — «Что?» — «Вопрос». Он ждал. — «Если бы Энн увидела то, что ты сделал сегодня. С Тони и Лиамом. Легилименцию. Обливиэйт. Всё». Пауза. — «Что бы ты сделал?» Он не ответил сразу. Думал. Энн. Её глаза, когда она смотрела на него в подвале. Доверие. Абсолютное, безусловное. Она верила в него — в того, кого видела. В того, кем он был для нее. Но если бы она увидела правду… — Обливиэйт, — сказал он. Тишина. Потом — выдох. Настин выдох. Облегчение. — «Хорошо», — сказала она. — «Хорошо. Потому что ты знаешь, что это необходимо. И это — разница между сентиментальностью и привязанностью». Он лежал в темноте. Смотрел в потолок. Утром он стёр память двум людям. Вечером — обнял девочку, которая плакала от радости, увидев его. И только что признал, что сделает с ней то же самое, если понадобится. Возможно, это должно было что-то значить. Что-то важное. Но он слишком устал, чтобы думать об этом. Алекс проснулся бодрым. Голова — ясная. Чистая. Никаких чужих обрывков, никаких вспышек. Окклюменция работала. Он встал. Оделся. Спустился вниз. На кухне уже пахло кофе и тостами. Отец сидел за столом, листал вчерашний «Ежедневный пророк». Мать сидела рядом с ним, держала в руке палочку и посматривала на яичницу, шипящую на сковороде. И Энн. Она сидела в на том же месте, что вчера. Коробка с Тигром на коленях. Волосы — влажные, расчёсанные. Мантия — чистая, хорошо сидящая. Зелёная, глубокого оттенка. Она подняла голову, когда он вошёл. Что-то мелькнуло в её глазах — облегчение? Радость? — Доброе утро, — сказала она. Голос тихий, но твёрже, чем вчера. — Твоя мама трансфигуровала мне мантию из своей старой, сказала это подарок. — Доброе. Мать обернулась. — Садись. Завтрак почти готов. Алекс сел напротив Энн. Она смотрела на него — быстрый взгляд, потом вниз, на свои руки, потом снова на него. Будто проверяла, что он настоящий. Отец отложил газету. — Выспался? — Да. — Хорошо. — Он потянулся за кофейником. Посмотрел на Энн. — А ты? Как спала? Энн вздрогнула — будто не ожидала вопроса. Будто не привыкла, что спрашивают. — Хорошо, — сказала она. Помолчала. — Лучше, чем… — Она не договорила. Опустила глаза. — Это хорошо, — сказал отец. Просто, без нажима. Вернулся к газете. Завтрак прошёл в тишине — но не тяжёлой. Мать поставила тарелки — яичница, тосты, бекон. Энн ела — не много, но спокойно. Иногда касалась рукава мантии. Гладила ткань кончиками пальцев. — Тебе идёт, — сказала мать, заметив жест. — Зелёный — твой цвет. Энн подняла голову. — Правда? — Правда. Подчёркивает глаза. Энн моргнула. Посмотрела на рукав — будто только сейчас увидела цвет по-настоящему. — Мама никогда не говорила… — Она осеклась. Покачала головой. — Неважно. Тишина — короткая, хрупкая. — У меня сегодня выходной, — сказала мать, будто ничего не заметила. — Останусь дома. Может, испечём что-нибудь? Ты любишь печенье? Энн смотрела на неё. Долго, молча. Будто искала подвох — и не находила. — Я… да. Люблю. — Пауза. — С шоколадом. Если можно. — Можно, — сказала мать. — С шоколадом — так с шоколадом. Энн улыбнулась. Слабо, неуверенно — но улыбнулась. Рука снова коснулась рукава мантии. — «Она оттаивает», — сказала Настя. — «Прямо на глазах». Алекс смотрел на Энн. На зелёную мантию, которая сидела на ней идеально. На пальцы, которые гладили ткань, будто не веря, что она настоящая. На лицо — всё ещё бледное, всё ещё с тенями под глазами. Но уже не такое потерянное. Не такое пустое. Алекс думал. — Пап. Отец поднял голову. — Ты сегодня через камин на работу? — Да, как всегда. — Можешь меня проводить до Косой аллеи? Мне нужно к Форну, зелья сдать. Отец кивнул. — Могу. Тогда собирайся быстрее, выходим через пять минут. Энн вскинула голову. В глазах — тот же страх, что вчера. Он уходит. Снова. — Я вернусь к обеду, — сказал Алекс, глядя на неё. — Если что, мама будет дома. Мать кивнула. — Никуда не денусь. Энн смотрела на них. На мать, которая остается с ней на день. На отца, который собирается проводить сына. На семью, которая разговаривает, не повышая голоса. — Хорошо, — сказала она наконец. Тихо. — Я подожду. Улица была пустой — раннее утро, рабочий день. Солнце уже припекало, обещая жаркий день. Они шли молча. Отец нёс портфель — кожаный, с медными застёжками. Алекс — сумку с флаконами. Двадцать штук противоожогового, аккуратно упакованные. Пара минут — только шаги по асфальту, далёкий шум машин. Потом отец заговорил. — Энн, — сказал он. Не вопрос — начало разговора. Алекс посмотрел на него. — Мама, конечно, рассказала мне вчера. О дне рождения. О котёнке. — Отец не смотрел на него — смотрел вперёд, на улицу. — Но я хочу услышать от тебя. — Что именно? — Я видел, как она ведёт себя. — Он помолчал. — Как вздрагивает, когда к ней обращаются. Как смотрит на еду, будто не верит, что это для неё. Как касается мантии, которую ей подарили, будто ждёт, что её отберут. Пауза. Они свернули за угол — знакомый переулок, кирпичные стены, мусорный бак в углу. — У меня много опыта работы с людьми, — продолжил отец. — Я видел много чего. Он остановился. Повернулся к Алексу. — Все действительно настолько плохо? Алекс выдержал его взгляд. — Да, — сказал он. — Так плохо. Он рассказал. Коротко, без лишних слов. Отец слушал молча. Лицо — неподвижное. Но глаза — темнели с каждым словом. Когда Алекс закончил — отец покачал головой. Медленно, устало. — Знаешь, что самое паршивое? — сказал он тихо. — Мы с мамой ничего не можем сделать. Законы по отношению к магглорождённым… — Он не договорил. Махнул рукой. — Министерству важнее Статут Секретности, чем личные проблемы. Пока её мать не нарушает магические законы — она вне нашей юрисдикции. А маггловские службы… — он хмыкнул, все и так было понятно. — Я знаю. — Знаешь. — Отец посмотрел на него — долго, внимательно. — Ты много чего знаешь для своих лет. Он не стал развивать мысль. Пошёл дальше. Они зашли в тупик и остановились у той самой двери к общественному камину. — Я хочу купить ей подарок, — сказал Алекс. — На день рождения. Отец кивнул. — Правильно. Деньги нужны? Алекс покачал головой. — Сейчас зелья сдам. — А, точно. — Отец хмыкнул. — Скажи ей тогда, что подарок и от меня тоже. А то мать уже мантию подарила, а я как будто в стороне остался. Он открыл дверь. За ней — узкий коридор, камины вдоль стен, зелёное пламя. Косая аллея встретила их шумом и толкотнёй. Утро, но уже было достаточно людно. Они шли вместе — мимо «Флориш и Блоттс», мимо аптеки, мимо лавки с котлами. Отец провел его по Лютному переулку, остановился у магазина Форна. — Дальше — сам, — сказал он. Алекс посмотрел на него. — Почему? — Я тебя познакомил. — Отец пожал плечами. — Остальное — твоё дело. У него такие правила. Форн работает с теми, кто приходит сам. Не с теми, кого приводят за руку. — Понял. — Сам вернёшься? — Вернусь. Отец кивнул. Посмотрел на часы. — Если кто-то пристанет — говори что ты идешь от Форна. А мне пора. Двадцать минут осталось. Он развернулся, пошёл обратно — к Косой аллее. Вдруг остановился. Обернулся. — Алекс. — Да? — Ты хороший друг. — Он помолчал. — Она это запомнит. Он ушёл. Алекс стоял у входа в Лютный переулок. Смотрел ему вслед. Потом он развернулся и зашел в лавку. Неприметная дверь, вывеска, выцветшая до нечитаемости. Колокольчик звякнул, когда он вошёл. Внутри все осталось таким же, как и в прошлое посещение. Полумрак, запах трав и чего-то кислого. Полки до потолка, склянки, пучки сушёных растений. Форн сидел за прилавком. Старый, жилистый, с жёлтыми глазами, которые не были человеческими. Он поднял голову, когда Алекс вошёл. Принюхался — коротко, привычно. — Хлой-младший, — сказал он. Жёлтые глаза сузились. — Рано пришёл. — Рябиновый отвар продался? Форн хмыкнул. Что-то похожее на усмешку скользнуло по его лицу. — Вчера последний флакон ушёл. — Он откинулся на стуле. — Хорошо расходится. Ты варишь чисто, без халтуры. Он полез под прилавок. Достал кошель — старый, кожаный, потёртый до блеска. Отсчитал монеты. — Тридцать три галеона, для круглого счета. Даже чуть больше чем договаривались. Золото звякнуло о прилавок. Алекс собрал монеты, убрал в сумку. — А это? — Форн кивнул на сумку. — Противоожоговое? — Да. Двадцать флаконов. Он достал их — выстроил на прилавке ровным рядом. Форн взял один. Открыл, понюхал. Капнул на палец, растёр. Лизнул — кончиком языка, быстро. — Хорошо, — сказал он. Поставил флакон обратно. — Качество стабильно высокое. — Практика. — Практика. — Форн оскалился. Зубы — острые, жёлтые, неправильные. Он снова полез под прилавок. Достал другой кошель — тяжелее, туже. Алекс взял деньги. — Теперь, — сказал Форн, откидываясь на стуле, — поговорим о будущем. Алекс ждал. — Я обещал — будет ещё работа. Постоянная. — Форн сложил руки на груди. — Ты доказал, что умеешь варить. Чисто, точно, в срок. Это редкость. Большинство щенков твоего возраста путают полынь с пижмой и взрывают котлы. — Что за работа? — Яды. Алекс не дрогнул. — Не для людей, — добавил Форн. — Для тварей. Красношапочники, штырехвосты, болотные гадюки. Нечисть, которая лезет, где не просят. Осень — сезон охоты. Спрос растёт. — Я не знаю рецептов. Форн фыркнул. Встал, подошёл к полке за спиной. Достал книгу — тонкую, в потёртом переплёте. Бросил на прилавок. — «Практическое руководство по защитным ядам», — прочитал он вслух. — Арчибальд Крок, тысяча восемьсот семьдесят третий год. Классика. Алекс взял книгу. Пролистал — страницы пожелтевшие, текст мелкий, рисунки ингредиентов на полях. — В счёт будущих отношений, — сказал Форн. — Считай это вложением. — Какие рецепты? — Страница сорок три. — Форн ткнул пальцем в книгу. — Яд против красношапочников. Простой, ингредиенты дешёвые, маржа хорошая. Страница семьдесят один — против штырехвостов. Сложнее, но платят больше. — Сколько возьмёшь? — До пятидесяти флаконов каждого. — Форн оскалился. — Цена достойная. — Сроки? — К началу августа нужны первые партии. — Форн сел обратно. — Сезон начинается в сентябре, но ими закупаются заранее. Кто первый привезёт — тот и продаст. — Я подумаю. — Думай. — Форн кивнул. — Но не слишком долго. Алекс убрал книгу в сумку. Встал. — Спасибо за книгу. — Не за что благодарить. — Форн оскалился в последний раз. — Это бизнес, щенок. Я вкладываю в тебя — ты приносишь мне прибыль. Всё просто. Алекс кивнул, вышел. От Лютного до Олливандера — пять минут через толпу. Мимо аптеки, мимо «Флориш и Блоттс», мимо лавки котлов. После вчерашнего своя палочка артачилась дольше обычного. Тенденция ухудшалась, поэтому он решил зайти к Олливандеру именно сейчас. Вывеска «Олливандер: изготовители лучших волшебных палочек с 382 года до н. э.» потускнела от времени. Витрина — пустая, если не считать одинокой палочки на выцветшей лиловой подушке. Внутри — полумрак. Пыль танцевала в единственном луче света, пробивавшемся сквозь грязное окно. Тысячи узких коробок громоздились на полках до потолка, уходили вглубь магазина, исчезали в темноте. Пахло деревом — старым, сухим — и чем-то ещё. Чем-то, что Алекс уже неплохо узнавал. Магией. Тишина. Потом — шорох. Где-то в глубине, между рядами. — Мистер Хлой… Голос пришёл раньше, чем появился его владелец. Олливандер выступил из тени — согнутый, седой, с глазами цвета старого серебра. — Тис, перо феникса, двенадцать с четвертью дюймов. — Олливандер склонил голову набок, как птица. — Гибкая. Он подошёл ближе — шаркающей походкой, руки сложены перед собой. — Как она вам служит? — В этом и вопрос. — Алекс достал палочку. Положил на прилавок. — Иногда она меня бьёт, непонятно почему. Олливандер замер. Серебряные глаза остановились на палочке — неподвижные, немигающие. — Бьёт, — повторил он медленно. Слово прозвучало странно, будто он пробовал его на вкус. — Интересно. Очень интересно. Он не двинулся к палочке. Стоял, смотрел. Пальцы чуть подрагивали — Алекс заметил — но руки остались на месте. — Позвольте? — Олливандер поднял глаза на него. Алекс кивнул. Но Олливандер не взял палочку. Вместо этого — склонился над ней. Низко, почти касаясь носом. Губы шевельнулись — беззвучно, одними губами. — Разрешите? — прошептал он. Не Алексу. Палочке. Секунда. Две. Потом он выпрямился. Протянул руку — медленно, осторожно, как протягивают руку к дикому зверю. Пальцы коснулись тёмного дерева. Замерли. Поднял. Олливандер держал палочку кончиками пальцев — едва касаясь, будто она могла рассыпаться. Поднёс к уху — прижал кончик к мочке и замер. Слушал. Алекс молчал, просто смотрел. Это выглядело… странновато. Прошла минута. Может, больше. Олливандер опустил палочку. Положил обратно — так же осторожно, как брал. — Она ревнует, — сказал он. Голос — тихий, почти нежный. — Вы касались другой. Недавно. Часто. Алекс не ответил. Не нужно было. — Тис… — Олливандер провёл пальцем над палочкой, не касаясь. — Я уже говорил вам, мистер Хлой, тис не прощает предательства. Он помнит. Чувствует. Когда вы берёте чужую палочку — он знает. Не понимает, как понимаем мы, но… ощущает. Что выбрали другую. Что вы отвернулись. — Это опасно? — Зависит от того… — Олливандер отошёл к полкам, провёл пальцем по корешкам коробок. Пыль поднялась, закружилась в луче света. — Как часто вы используете чужую, и для чего? — Для мелочей. Репаро. Тегрео. Олливандер обернулся. Смотрел на него — долго, пронзительно. Потом кивнул. — Мелочи, — повторил он. — Для мелочей — терпимо. Тис поворчит, но простит. Пауза. Он подошёл ближе — на шаг, на два. — Но если вы используете чужую палочку для сильной магии… для чего-то важного, значимого… связь может пострадать. — Как именно? — Тис перестанет доверять. Начнёт сопротивляться. Не сразу — постепенно. Заклинания будут слабеть. Контроль — ухудшаться. — Олливандер остановился прямо перед ним. Серебряные глаза — близко, слишком близко. — В худшем случае — палочка откажет. В момент, когда вам больше всего нужна. Алекс молчал. Думал о вчерашнем дне. О Тони и Лиаме. О Ступефае и Обливиэйте — палочкой Квиррелла. — Мой совет. — Олливандер отступил. Голос стал мягче, почти отеческим. — Используйте чужую палочку только когда необходимо. И никогда — для того, что по-настоящему важно. Для того, от чего зависит жизнь. — Понял. Олливандер кивнул. Отошёл к полкам, растворился в полумраке. — Дверь за собой закройте, — донеслось из темноты. Алекс взял палочку. Она легла в руку — привычно, правильно. Никакого сопротивления. Никакого электричества. Пока. Алекс шёл по Косой аллее, думая. Энн. Ей нужно что-то подарить. Но что? Взгляд зацепился за витрину — «Перо и пергамент», маленькая лавка рядом с «Флориш и Блоттс». Перья всех цветов, чернильницы, стопки пергамента. Он остановился. Перья. Зашёл внутрь. Тихо, пусто. Продавщица за прилавком — молодая, скучающая — листала журнал про квиддич, не поднимая головы. Перья были расставлены по полкам в порядке возрастания красоты и цены. Обычные гусиные, незаточенные— внизу, сикль за штуку. Выше — фазаньи, павлиньи, с лёгкими чарами самозатачивания. Ещё выше — вечные, самопишущие, меняющие цвет. Алекс поднял взгляд. Перо грифона с серебряным напылением. Очень похожее на то, что Драко подарил ему на Рождество. Ценник — триста пятьдесят галеонов. Алекс моргнул. Перечитал цифру. Триста пятьдесят. Он знал, что подарок Драко был дорогим. Но не настолько. — «Малфои не мелочатся», — заметила Настя. Алекс не ответил. Смотрел на ценник, пересчитывая в уме. Триста пятьдесят галлеонов — это… много флаконов рябинового отвара. Очень много. Он отвёл взгляд. Перья — не вариант. Взгляд скользнул в сторону. Другая полка — тетради, блокноты… Дневники. У Энн был дневник. Старый, потрёпанный. Наверняка уже заканчивается. Он подошёл ближе. Разные размеры, разные переплёты. — «Хорошая идея», — прокомментировала Настя. Голос задумчивый. — Помочь? — Продавщица подошла. — Ищете что-то конкретное? — Дневники. Какие есть? Она оживилась. — Обычные — вот эти, кожаный переплёт, триста страниц. Два галлеона. — Она указала на ряд одинаковых книжек. — Есть с застёжкой — три галлеона. Есть с датами — для тех, кто любит порядок. — А магические? Она улыбнулась. — Магические — здесь. — Перешла к другой полке. — Этот — самозаполняющийся, со специальным пером в комплекте. Вы говорите, он записывает. Пять галлеонов. — Дальше. — Этот — показывает записи только владельцу. Для остальных — пустые страницы. Семь галлеонов. Алекс взял его в руки. Простой переплёт — тёмно-синий, без украшений. Страницы — кремовые, чистые. — Как определяется владелец? — Первый, кто напишет своё полное имя на первой странице. После этого — дневник привязан. — А если кто-то другой попытается прочитать? — Увидит пустые страницы. Или, в случае сильных развеевающих чар, страницы самовоспламеняются. Алекс думал. Её старый дневник читал Дамблдор. Записи о Квиррелле, об Алексе, о встречах — всё это прошло через руки директора. — «А этот — не прочтёт», — сказала Настя. В голосе — удовлетворение. — «Ни Дамблдор, ни мать, ни случайный любопытный. Только она». Алекс кивнул про себя. — «Мы закрываем дыру в безопасности и дарим ей что-то личное одновременно», — продолжила Настя. — «Два зайца одним выстрелом». — Беру, — сказал Алекс. — Семь галлеонов. — Продавщица протянула руку. — Завернуть? — Да. Она забрала монеты, достала бумагу — простую, коричневую. Обернула дневник, перевязала бечёвкой. Алекс заплатил. Убрал свёрток в сумку, взглянул в окно. Солнце уже взошло. Пора домой. На обед мать приготовила суп — густой, с овощами и курицей. Хлеб — свежий, ещё тёплый. Отец вернулся с работы, как всегда в это время. В руках — свежий «Ежедневный пророк». Энн ела. Не как вчера — не маленькими кусочками, не с опаской. Ела по-настоящему. — Вкусно, — сказала она между ложками. Подняла глаза на мать. — Очень вкусно. Мать улыбнулась. — Рада, что нравится. Хочешь добавки? Энн замерла. Ложка застыла на полпути ко рту. — Можно? — Конечно, можно… Стук в дверь. Громкий. Официальный. Три удара, пауза, ещё два. Мать отложила чашку. — Я открою. Алекс слышал, как щёлкнул замок. Голоса в прихожей — низкий мужской, знакомый женский. — Патрик. — Голос матери — тёплый, но с ноткой чего-то ещё. Облегчения? — Рада тебя видеть больше чем обычно. — Анна. — Мужской голос, такой же тёплый. — Получил твою сову утром. Всё как договаривались. Энн рядом с Алексом замерла. Пальцы вцепились в край стола — костяшки побелели. — Кто это? — прошептала она. — Отдел правопорядка, — ответил отец тихо. — Не бойся. Анна всё устроила. Шаги. Мать вошла в гостиную, за ней — двое в форме. Тёмно-синие мантии, серебряные нашивки с весами и палочкой. Мужчина — лет сорок пять, седина на висках, лицо квадратное, но глаза — спокойные, почти добрые. Женщина — моложе, строгая, с папкой в руках. Мужчина окинул взглядом комнату. Остановился на Энн — на секунду, не дольше. Кивнул матери Алекса. — Приступим? — Приступайте. Он выпрямился. Лицо изменилось — стало официальным, отстранённым. Голос тоже. — Мисс Каспер. Меня зовут Патрик Дэнверс, старший инспектор Отдела магического правопорядка. Это моя коллега, инспектор Элис Торн. Женщина кивнула. Открыла папку. — Согласно поступившей информации, — продолжил Дэнверс, — вы, Энн Маргарет Каспер, тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, четвёртого июля тысяча девятьсот девяносто второго года покинули место постоянного проживания по адресу Милл-роуд, четырнадцать, Ковентри. Пауза. Он смотрел на Энн — прямо, без выражения. — В связи с этим я обязан зачитать вам положения Кодекса магического права Англии, касающиеся несовершеннолетних магглорождённых волшебников. Инспектор Торн протянула ему пергамент. Он взял, развернул. — Пункт семь-один. — Голос ровный, монотонный. — Несовершеннолетний магглорождённый волшебник обязан проживать по месту жительства законного опекуна в период между учебными годами в Хогвартсе или ином аккредитованном учебном заведении, начиная с одиннадцати лет. Исключения возможны только при наличии письменного разрешения опекуна, заверенного представителем Отдела магического правопорядка. Энн не двигалась. Смотрела на него — широко раскрытыми глазами. — Пункт семь-два. Покидание места постоянного проживания без разрешения, указанного в пункте семь-один, является нарушением Статута секретности в части, касающейся контроля за несовершеннолетними носителями магии, и подлежит рассмотрению Отделом магического правопорядка в течение семидесяти двух часов с момента обнаружения факта нарушения. Он перевернул страницу. — Пункт семь-три. В случае подтверждения факта нарушения, указанного в пункте семь-два, несовершеннолетний магглорождённый обязан вернуться к законному опекуну в течение семидесяти двух часов с момента обнаружения такового факта. В случае отказа несовершеннолетнего вернуться либо отказа законного опекуна принять несовершеннолетнего обратно, надлежит руководствоваться пунктом семь-четыре, с занесением в личное дело. Пауза. Тяжёлая, давящая. — Пункт семь-четыре, — Дэнверс сложил пергамент, — имеет гриф «для служебного пользования» и не подлежит оглашению. Тишина. Алекс смотрел на Энн. Она побледнела — сильно, до синевы. Губы сжаты, руки вцепились в стул. Она не знала, что в пункте семь-четыре. Он тоже не знал. Но само его существование — закрытое, секретное — говорило достаточно. Дэнверс выждал несколько секунд. Потом — чуть заметно — расслабился. Голос изменился. Стал мягче. — Однако. — Он переглянулся с матерью Алекса. — По имеющимся у нас данным, обстоятельства вашего случая могут быть истолкованы иначе. Инспектор Торн достала из папки другой пергамент. Протянула ему. — Согласно рапорту, поступившему вчера утром от заместителя командира восьмого аврорского отряда Анны Хлой… — он кивнул на мать Алекса, — …несовершеннолетняя Энн Каспер была обнаружена дезориентированной в районе пригорода Лондона четвёртого июля сего года. Предположительно — заблудилась во время прогулки. Была доставлена по месту жительства госпожи Хлой для оказания помощи и установления личности. Он поднял глаза на Энн. — Это соответствует действительности? Энн молчала. Смотрела на него — потерянно, не понимая. Мать Алекса кашлянула. Негромко, но отчётливо. — Энн, — сказала она мягко. — Инспектор спрашивает, заблудилась ли ты. Во время прогулки. Пауза. Алекс видел, как Энн борется с собой. Как пытается понять — что происходит, что от неё хотят, что нужно сказать. Потом — кивнула. Один раз, еле заметно. — Да, — сказала она. Голос хриплый. — Я… заблудилась. Дэнверс кивнул. Удовлетворённо. — В таком случае, факт нарушения пунктов семь-один и семь-два не подтверждается. — Он передал пергамент инспектору Торн. — Дело будет закрыто с формулировкой «обстоятельства не установлены». Аврору Анне Хлой объявляется благодарность за бдительность в сохранении статута. Увольнительные, выданные по ее просьбе, начиная с дня подачи рапорта, до дня убытия Энн Маргарет Каспер из её дома, считать оправданными. Торн сделала пометку в папке. — Тем не менее, — продолжил Дэнверс, — мы обязаны уведомить вашу законную опекуншу, миссис Хелен Каспер, о вашем местонахождении. Согласно стандартной процедуре, она прибудет завтра для того, чтобы забрать вас. — Завтра? — Голос Энн сорвался. — Завтра, шестого июля, после полудня. — Дэнверс смотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то. Сочувствие? — До прибытия миссис Каспер вы остаётесь под присмотром семьи Хлой. Он повернулся к матери Алекса. — Вы несёте ответственность за её безопасность до передачи законному опекуну. — Разумеется, — сказала мать. Дэнверс кивнул. Официальная часть закончилась — Алекс видел, как напряжение ушло из его плеч. — Что ж. — Он убрал пергаменты. — На этом всё. Благодарим за сотрудничество. Инспектор Торн закрыла папку. Мать проводила их до двери. Алекс слышал негромкий разговор в прихожей — обрывки фраз. — …спасибо, Патрик. Я твоя должница. — …не в первый раз, Анна. Береги себя. Щёлкнул замок. Шаги на крыльце. Хлопок аппарации — раз, другой. Тишина. Энн сидела неподвижно. Смотрела в одну точку. — Что такое пункт семь-четыре? — спросила она. Голос пустой, тихий. Мать вернулась в комнату. Остановилась у дверного проёма. — Ничего хорошего, — сказала она. — Но тебе не нужно об этом думать. Ты заблудилась. Мы тебя нашли. Завтра мама заберёт тебя домой. Пауза. — Всё будет хорошо, — добавила она мягче. Энн не ответила. Алекс видел — она не верила. Но спорить не стала. — Завтра, — сказала она. Одно слово. Приговор. Остаток дня прошёл тихо. Обед, ужин, негромкие разговоры. Отец рассказывал что-то о работе, мать слушала, кивала. Энн сидела рядом — присутствовала, но будто издалека. Иногда гладила Тигра. К девяти она поднялась к себе. Молча, с котёнком в руках. На пороге обернулась — посмотрела на Алекса. Потом ушла. Родители легли через час. Скрипнула дверь их спальни, стихли шаги. Дом затих. Алекс сидел на кровати, скрестив ноги. Держал Люмос над плечом, освещая страницы. Книга Форна — страница сорок три, яд против красношапочников. Тихий стук. Алекс поднял голову. Стук повторился — осторожный, почти извиняющийся. — Да? Дверь приоткрылась. Энн стояла на пороге. Пижама — старая, великоватая, явно из запасов матери. Волосы растрёпаны. Тигр на руках — свернулся клубком, дремлет. Она не вошла. Стояла и смотрела на него — молча, неуверенно. — Не спится? — спросил Алекс. Она покачала головой. — Можно… — Голос тихий, хриплый. Она откашлялась. — Можно я посижу? Здесь. Рядом. Он кивнул на стул. Энн вошла. Закрыла дверь — осторожно, беззвучно. Пересекла комнату, села на стул. Подтянула ноги, устроила Тигра. Маленькая, свернувшаяся, почти незаметная. Тишина. Лунный свет сочился сквозь шторы — бледный, холодный. Где-то далеко проехала машина. Сова ухнула — один раз, потом замолчала. Энн гладила Тигра. Смотрела в окно. Не на Алекса — на тёмноту за стеклом. Он не торопил. Ждал. Прошла минута. Может, две. — Завтра, — сказала она наконец. Одно слово. Тихое. — Да. — Я вернусь туда. Не вопрос. Констатация. — Да. Она замолчала. Пальцы продолжали гладить Тигра — механически, ровно. — Там плохо. — Голос ровный, будто говорила о погоде. — Не всегда. Иногда просто… пусто. Мама на работе. Или телевизор смотрит. Или спит. А я — рядом. Но как будто… Она не договорила. Пожала плечами. — Как будто меня нет. Пауза. — А иногда — хуже. Алекс молчал. Слушал. — Она не бьёт. Почти. — Энн чуть дёрнула плечом. — Только когда я совсем… когда делаю что-то глупое. Как тогда. С Тигром. Она посмотрела на котёнка. Тот спал — спокойно, ровно. — В основном просто… не видит. Смотрит сквозь. Как будто я… — Она запнулась. Искала слово. — Мебель. Или хуже. Мебель хотя бы замечают. Когда спотыкаются. Тишина. Долгая. — Здесь по-другому. — Голос изменился — мягче, тише. — Твоя мама… она спросила. Утром. Выспалась ли я. Пауза. — Просто — спросила. Она повернула голову. Посмотрела на него — не прямо, чуть сбоку. — Моя так не делает. Никогда. Пауза. — И мантию… — Она коснулась рукава пижамы. — Сказала — зелёный мне идёт. Глаза подчёркивает. Ещё пауза. Длиннее. — Моя никогда… никогда не говорила. Что мне что-то идёт. Она снова отвернулась к окну. — А твой папа… рассказывал про машинку. Которая… неважно. Он смотрел на маму. Проверял. И она смеялась. Она замолчала. Сглотнула. — У нас так не бывает. Никогда. Тишина. Тяжёлая, густая. — Я думала — это нормально. — Голос совсем тихий. — Что все мамы… такие. Или что я… — Она запнулась. — Что я заслужила. Что со мной что-то не так. И поэтому она… Не договорила. Замолчала, глядя на свои руки. — А сейчас… Она не договорила. Замолчала. — Сейчас? — спросил Алекс. Она подняла голову. Посмотрела на него — прямо, открыто. В глазах — что-то новое. Не боль. Не страх. Вопрос. — Может… дело не во мне? Почти вопрос. Почти надежда. Алекс выдержал её взгляд. — Не в тебе, — сказал он. — И никогда не было. Она моргнула. Отвернулась к окну. Алекс смотрел на неё. Вспоминал тот сеанс — конец учебного года, четыре с половиной часа без перерыва. Убеждение, которое он нашёл: «со мной что-то не так». Не мысль — состояние. Линза, через которую она видела весь мир. И как он посадил рядом сомнение. Маленькое семя: «а если дело не во мне?». И сейчас — оно проросло. Она впервые произнесла это вслух. Впервые задала вопрос вместо того, чтобы принять вину. — «Она готова», — сказала Настя. Голос тихий, задумчивый. — «К чему?» — «Отпустить. Хотя бы частично». — Пауза. — «Дневник, Алекс. Тот, что ты купил. Подари сейчас — самое время». — «Почему сейчас?» — «Потому что она впервые усомнилась. Впервые задала вопрос вместо того, чтобы принять вину. Это окно. Маленькое, но открытое». — Настя помолчала. — «Её старый дневник — там всё записано. Годы боли, вины, самообвинений. Каждый раз, когда она его перечитывает — возвращается туда. В ту версию себя, которая верит, что сама виновата во всем». Алекс понимал. Дневник — не просто тетрадь. Это якорь. К прошлому, к боли, к убеждениям, которые её разрушали. — «Что ты предлагаешь?» — «Сжечь его. Буквально. Старое — в огонь. Новый дневник — новое начало». — Пауза. — «Ритуал. Символический разрыв». Алекс смотрел на Энн. На её профиль в лунном свете. На пальцы, которые всё ещё гладили Тигра. — Энн. Она повернула голову. — У тебя есть старый дневник? Тот, который ты вела дома? Она замерла. Рука остановилась на спине Тигра. — Есть, — сказала она наконец. Тихо. — Я взяла его с собой. — Принеси. Она смотрела на него — непонимающе. — Зачем? — Принеси. Я объясню. Она колебалась. Он видел — борьба на лице. Вопросы, сомнения, страх. Потом встала. Положила Тигра в кресло — осторожно, чтобы не разбудить. Вышла. Минута. Две. Вернулась. В руках — тетрадь. Потрёпанная, с загнутыми углами. Обложка — когда-то цветная, теперь выцветшая до грязно-серого. Корешок надорван, страницы топорщатся. Она держала её обеими руками. Крепко. Как что-то ценное. Или опасное. Алекс встал. Подошёл к столу, достал из сумки свёрток. Развернул. Новый дневник. Тёмно-синий переплёт, без украшений. Страницы — кремовые, чистые. — Это магический дневник, — сказал он. — Записи видит только владелец. Для остальных — пустые страницы. Никто не прочтёт. Никто не узнает. Энн смотрела на новый дневник. Потом — на старый в своих руках. — Я не понимаю, — сказала она. Алекс сел на край кровати. Посмотрел на неё — прямо, серьёзно. — Твой старый дневник, — сказал он. — Что там? Она не ответила. Но пальцы сжались на обложке — сильнее, до белизны. — Боль, — сказал Алекс. — Вина. Мысли о том, что ты недостаточно хороша. Записи о матери. О себе, которая всё делает не так. Энн молчала. Но он видел — попал. — Каждый раз, когда ты его открываешь — ты возвращаешься туда. В то состояние. К той версии себя, которая верила во всё это. Она подняла голову. — Это моя жизнь, — сказала она. Голос тихий, надломленный. — Всё, что я думала. Чувствовала. — Именно поэтому. Пауза. — Сожги его. Она вздрогнула. — Что? — Сожги. Начни заново. С чистого листа. Тишина. Долгая, тяжёлая. — Я не могу, — прошептала она. — Там… там всё. Вся я. — Нет. — Алекс покачал головой. — Там — старая ты. Та, которая верила, что заслуживает то, что происходило. Та, которая думала, что дело в ней. Он указал на новый дневник. — А это — мой подарок на день рождения для новой Энн. Для той, которая начала задавать правильные вопросы. Энн смотрела на старый дневник. На потрёпанные страницы, на выцветшую обложку. — А если я пожалею? — спросила она. Голос дрогнул. — Воспоминания останутся. Они — здесь. — Алекс коснулся виска. — Но они перестанут тянуть тебя назад. Перестанут доказывать, что ты была права — насчёт себя. Пауза. — А если… — Она запнулась. — А если без него я забуду? Кто я? Что чувствовала? — Ты останешься собой. — Алекс встал. — Просто — без груза. Энн молчала. Смотрела на дневник в руках. Пальцы подрагивали. Потом подняла голову. — Ты будешь рядом? — спросила она. Голос тихий, почти шёпот. — Когда я вернусь домой. Ты будешь рядом? — Буду, — сказал Алекс. — Письма. Каждый день, если нужно. И если станет совсем плохо — приеду. Она смотрела на него. Долго. Молча. Искала что-то в его лице — и, кажется, нашла. Они вышли в сад. Двадцать минут Алекс тренировал с ней Инсендио — на сухих ветках, на скомканной бумаге. К концу у неё получалось стабильное пламя, пусть и слабое. Старый дневник лежал на траве. Энн стояла над ним, палочка в руке. Потрёпанные страницы, выцветшая обложка. Годы. Годы её жизни. — Я боюсь, — прошептала она. — Знаю. — А если я не смогу? — Сможешь. Она подняла палочку. Рука дрожала. — Что если… — Голос сорвался. — Что если без него я потеряюсь? Он был… он был единственным местом, где я могла быть собой. Настоящей. Алекс смотрел на неё. На дрожащую руку, на слёзы, которые она пыталась сдержать, на синяки под глазами. Он хотел сказать — подожди. Не сейчас. Утром, когда отдохнёшь. Когда сможешь решить без слёз и усталости. Но Настя сказала — окно. А окна закрываются. — Ты не потеряешься, — сказал он. — И настоящая ты — не на этих страницах. Настоящая ты — здесь. Сейчас. Со мной. Она смотрела на дневник. Губы шевелились — беззвучно, будто она прощалась. Со словами, которые писала. С собой, которая их писала. Потом — подняла голову. Посмотрела на Алекса. — Спасибо, — сказала она. — За всё. И повернулась к дневнику. Подняла палочку. — Инсендио. Голос дрогнул. Но пламя — вспыхнуло. Слабое, неровное, дрожащее — но настоящее. Огонь коснулся страниц. Бумага почернела, скрутилась. Энн смотрела. Не отворачивалась. Слёзы текли по щекам — тихие, беззвучные — но она не двигалась. Дневник горел. Страницы превращались в пепел. Слова, которые она писала годами — исчезали. «Я недостаточно хорошая». «Если бы я была другой». «Со мной что-то не так». Всё это — в огонь. В ничто. Минута. Две. Пепел. Только пепел. Энн опустила палочку. Вытерла щёки тыльной стороной ладони — быстро, почти зло. — Странно, — сказала она. Голос хриплый, надломленный. — Я думала, будет больнее. А вместо этого стало… легче. Правда легче. Алекс достал из кармана новый дневник. Протянул ей. — Начни заново, Энн. Она взяла его. Прижала к груди. Смотрела на него — долго, молча. — Спасибо, — сказала она снова. — За новое начало. Она коснулась обложки — кончиками пальцев, осторожно. — Я буду писать тебе, — сказала она. — Каждый день. Обещаю. — Буду ждать. Они стояли в саду — в лунном свете, среди мокрой травы и запаха дыма. Пепел на земле. Новый дневник в её руках. Потом Энн повернулась. Пошла к дому — медленно, но ровно. Спина прямая. Голова поднята. Алекс смотрел ей вслед. — «Через полчаса она поймёт, что сделала. И, может быть, пожалеет. Или — нет». — «Она справится», — сказала Настя. Голос тихий. — «Не сразу. Не легко. Но справится». Алекс не ответил. Смотрел, как Энн исчезает в доме. Как закрывается дверь. Потом пошёл следом. Утро прошло тихо. Энн сидела за завтраком — синяки под глазами, зевала в кулак. Но что-то изменилось. Спина прямее, плечи не так сжаты. Она смотрела в окно — не потерянно, как вчера. Спокойно. Мать Алекса заметила. Переглянулась с ним — быстро, одними глазами. Ничего не сказала. После завтрака — ожидание. Энн сидела в гостиной с Тигром, гладила его, иногда касалась кармана, где лежал новый дневник. Алекс рядом — читал, поглядывал на часы. Полдень. Хлопок аппарации. Громкий, резкий. Со стороны улицы. Алекс подошёл к окну. Трое. Не двое — трое. Чиновники — Дэнверс и Торн — по бокам. Между ними — женщина. Он её уже видел пару раз на платформе. Худая. Волосы — тусклые, неопределённого цвета, собраны кое-как. Лицо серое, осунувшееся. Маггловская одежда — мятое пальто, несмотря на июль, застиранная блузка. Она стояла, пошатываясь — дезориентированная после аппарации, вцепившись в руку Дэнверса. Потом отдёрнула руку. Резко, брезгливо. Огляделась — на сад, на дом, на небо. Не с любопытством. С отвращением. Лицо скривилось, будто она почувствовала неприятный запах. Мать Энн. — Они её привели, — сказал Алекс негромко. Энн подошла к окну. Посмотрела. Замерла. — Мама, — прошептала она. Не радость. Не страх. Что-то пустое. Мать Алекса уже шла к двери. Открыла. — Патрик. — Голос ровный, официальный. — Миссис Каспер. — Анна. — Дэнверс кивнул. Лицо усталое. — Доставили, как ты просила. Миссис Каспер не поздоровалась. Смотрела на дом — на каменные стены, на окна, на дверной проём. Губы сжаты в тонкую линию. — Это надолго? — Миссис Каспер смотрела на чиновников — быстро, нервно. Раздражение в голосе было громким, но руки дрожали. Она боялась. Не за Энн — за себя. За то, что с ней могут сделать. — Недолго, — сказал Дэнверс. — Формальности. Их провели в гостиную. Миссис Каспер вошла последней. Остановилась у порога, не желая заходить глубже. Взгляд скользнул по комнате — по мебели, по фотографиям на стенах, по камину. Задержался на Тигре в коробке. Губы дёрнулись — что-то похожее на раздражение. Потом увидела Энн. Посмотрела на неё. Секунду, не дольше. Лицо не изменилось. Никакого облегчения, никакой радости. Ничего. — Ты здесь, — сказала она. Констатация. — Хорошо. Энн не ответила. Стояла неподвижно, руки прижаты к бокам. Дэнверс кашлянул. — Итак. — Он достал папку. — Согласно рапорту, несовершеннолетняя Энн Каспер была обнаружена Анной Хлой четвёртого июля сего года. Дезориентирована, предположительно заблудилась во время прогулки. Доставлена по месту жительства госпожи Хлой для оказания помощи. Он посмотрел на миссис Каспер. — Вы, как законный опекун, были уведомлены и прибыли для того, чтобы забрать дочь. Верно? Миссис Каспер не смотрела на него. Смотрела куда-то в сторону — на стену, на окно, куда угодно, только не на Энн. — Верно, — сказала она. — Можем идти? — Почти. — Дэнверс переглянулся с Торн. — Несколько формальностей. Торн протянула ей пергамент и перо. — Подпишите здесь. Подтверждение получения несовершеннолетней. Миссис Каспер взяла перо — неуклюже, непривычно. Нацарапала что-то на пергаменте. Бросила перо на стол. — Всё? — Почти. — Мать Алекса шагнула вперёд. Миссис Каспер посмотрела на неё. Впервые — прямо, в глаза. — Я двадцать лет в правоохранительных органах. — Голос матери — ровный, холодный. — Я знаю, как выглядит ребёнок, которому плохо дома. И я знаю, как выглядит взрослый, от которого детям плохо. Миссис Каспер побледнела. Открыла рот — закрыла. — Буду следить за ситуацией. Лично. — Мать Алекса сделала ещё шаг. Теперь они стояли близко — слишком близко. — Если что-то случится — если Энн снова придётся бежать — разговор будет другим. Вы понимаете? Тишина. Чиновники не вмешивались — Дэнверс смотрел в сторону, Торн изучала свою папку. — Я… — Миссис Каспер сглотнула. — Я понимаю. — Хорошо. Мать Алекса отступила. Лицо — спокойное, почти приветливое. Но глаза — холодные. Миссис Каспер повернулась к Энн. — Собралась? — Да, мама. — Тогда пошли. — Она уже шла к двери. — Не хочу здесь задерживаться. Энн взяла коробку с Тигром. Новый дневник — в кармане. Пошла к двери. На пороге остановилась. Обернулась. Посмотрела на Алекса. Не плакала. Не улыбалась. Просто смотрела — долго, молча. — Я буду писать, — в очередной раз повторила она. — Каждый день. — Буду ждать. Она кивнула. Один раз. Миссис Каспер схватила её за локоть. Потянула к выходу. — Хватит болтать. Энн не сопротивлялась. Пошла — спокойно, ровно. На пороге обернулась ещё раз — последний. Их глаза встретились. Потом — дверь закрылась. Шаги по дорожке. Голоса чиновников — что-то официальное, формальное. Дэнверс объяснял миссис Каспер про аппарацию — держаться крепче, не сопротивляться. Хлопок. Раз. Два. Три. Тишина. Алекс стоял у окна. Смотрел на пустой сад, на калитку, на место, где они только что стояли. Мать подошла. Встала рядом. — Ты сделал, что мог, — сказала она тихо. — Этого недостаточно. — Пока — нет. — Она положила руку ему на плечо. — Но ты растёшь. Учишься. Становишься сильнее. И когда-нибудь — будет достаточно. Он не ответил. Смотрел на пустой сад. — «Она справится», — сказала Настя. Голос — тихий, задумчивый. — «Не сразу. Но справится». — «Откуда ты знаешь?» — «Потому что она уже не та, что была. Ты это видел. Сожжённый дневник. Новое начало. Сомнение вместо вины». Пауза. — «Ты дал ей инструменты. Остальное — за ней». Алекс молчал. Мать убрала руку с его плеча. — Пойдём, — сказала она. Он отвернулся от окна. Пошёл за ней. Дорога к бриджит заняла двадцать минут. Третий этаж. Дверь с номером восемь. Он постучал. Шаги внутри — быстрые, лёгкие. Щёлкнул замок. Бриджит выглядела лучше. Не хорошо — но лучше. Волосы собраны, глаза — не такие усталые. Тени под глазами — всё ещё там, но бледнее. — Партнёр, — сказала она. — Заходи. Квартира — как обычно. Рабочий стол, инструменты, коробки. Пробковая доска с бумажками. — Как дела? — спросил Алекс. — Тихо. — Она закрыла дверь. — Пэрри сегодня заехал, завез партию на ремонт — сказал, что привезёт завтра побольше. — А молчание? — Оправдывался. — Бриджит пожала плечами. — Говорит, ему сказали держаться подальше. Те, кому он сам платит. У них там свои договорённости, кто чей район, кто кого трогает. — Ты на него злишься? — А смысл? — Она прошла к рабочему столу, переложила что-то с места на место. — Он маленький человек. Делает, что говорят. — Хорошо. Он сел за стол. Достал из сумки паяльник — свой, привычный. — Работаем? — Работаем. Рутина. Знакомая, успокаивающая. Бриджит работала рядом — молча, сосредоточенно. Иногда переглядывались, кивали. Слова были не нужны. За пару часов сделали шесть плееров, несколько магнитол, один телевизор. — Неплохо, — сказала Бриджит. Потянулась, хрустнула шеей. — Чаю? — Да. Она пошла на кухню. Алекс остался за столом. Бриджит вернулась с двумя кружками. Поставила одну перед ним. — Ты сегодня тихий, — сказала она. — Тише обычного. — Задумчивый немного. Алекс взял кружку, отпил. Стук в дверь. Громкий. Уверенный. Три удара — размеренных, терпеливых.