Часть 41

Алекс открыл глаза и какое-то время просто лежал, глядя в потолок, и смотрел как полоска света из-за шторы медленно ползла по стене. В последнии дни первым приходило ощущение, что ему сегодня нужно что-то делать, куда-то идти— к Бриджит, к Дереку, в подвал, — и тело начинало торопиться раньше, чем он успевал проснуться по-настоящему. Сейчас в голове было тихо. — «Восьмой час», — мягко сказала Настя. — «Ещё пара таких ночей — и тебя можно будет показывать людям без риска напугать». Он сел, потянулся — медленно, давая телу время, — и почувствовал, как ноет в плечах, как отзывается поясница. Усталость последних дней ещё сидела в мышцах, но уже не давила, а скорее напоминала о себе. Алекс подошёл к окну и отдёрнул штору. Солнце ударило в глаза, и ему пришлось зажмуриться на секунду, а когда открыл — мир за стеклом уже ждал. Женщина во дворе напротив поливала цветы из лейки, вода вспыхивала на солнце. Детская площадка через дорогу ещё пустовала — слишком рано. Он постоял ещё минуту. Потом отвернулся и вышел из комнаты. Когда он спускался по лестнице, снизу потянуло едой: яичницей, тостами, чем-то ещё, тёплым и утренним. Мать стояла у плиты, палочка в руке двигалась короткими точными взмахами, и сковородка сама переворачивала яичницу, подбрасывала, ловила лопаткой, которая висела в воздухе рядом и ждала команды. На ней уже была её новая тёмно-красная мантия. Отец сидел за столом с кружкой чая и газетой, и когда Алекс вошёл, поднял глаза и кивнул. — Выспался? — Да. Алекс сел на своё место, и почти сразу перед ним появилась тарелка — яичница перелетела со сковородки, приземлилась рядом с тостами, мать добавила помидор вручную, привычным движением. Посмотрела на него — взгляд задержался на лице, прошёлся по плечам, — но ничего не сказала, вернулась к плите убрать сковородку. Ели не торопясь. Отец шуршал газетой, иногда хмыкал на что-то, мать пила чай мелкими глотками, глядя в окно. Тостер на столе щёлкнул, выбросил ещё два ломтика, они поплыли по воздуху к хлебной корзинке на столе, и приземлились мягко, как сонные птицы. Алекс доел яичницу, отложил вилку и посмотрел на мать. Она держала свою чашку обеими руками, но не пила — смотрела на него, ждала. — Я закончил с делами у Бриджит, — сказал он. — Ломбард почти открыт. Работы для меня теперь меньше. Она не ответила сразу, и он увидел, как её поза изменилась — медленно, почти незаметно. Пальцы на чашке расслабились, плечи опустились. — Хорошо, — сказала она. Отец сложил газету, постучал пальцем по столу. — Тогда я отпрошусь с работы после обеда и мы позанимаемся. Алекс согласился. Завтрак закончился сам собой — отец допил чай и поднялся, мать пролеветировала тарелки в раковину, и щётка тут же встрепенулась, потянулась к ним своими мыльными щетинками. Отец захватил портфель у стола, мать проверила что-то в кармане мантии — палочку, наверное, или документы. В дверях она обернулась. — В холодильнике остался вчерашний пирог. Поешь если будет голодно. Она вышла. Отец попрощался и двинулся за ней, и Алекс еще некоторое время слышал их шаги возле дома и приглушённые голоса. Он сидел за столом и смотрел, как щётка скребёт тарелку — деловито, сосредоточенно, будто это самое важное дело на свете. Можно было встать и уйти, как он делал всегда, она справится сама. Вместо этого он подошёл к раковине, отодвинул щётку — та замерла в воздухе, возмущённо покачиваясь — и взял тарелку с губкой сам. Открыл воду, тёплую, почти горячую, и начал мыть, чувствуя, как она течёт по пальцам. «Щётка справилась бы быстрее», — заметила Настя. «Знаю». Он не стал объяснять. Просто захотелось снова почувствовать — что-то простое и настоящее. Его хватило на две тарелки. Потом он бросил губку с недомытой тарелкой, и поднялся к себе, наверх. Солнце уже добралось до стола, грело справочник, и уже дошло до рамки с колдографией. Алекс открыл нижний ящик тумбочки, достал несколько маггловских купюр, и сунул их в карман джинсов. Выпрямился, посмотрел в окно. Можно было остаться дома, почитать что-нибудь, или спуститься в подвал, начать следующую порцию зелий. Можно было просто лечь в кровать и попытаться поспать ещё. Но сейчас ему захотелось выйти — пройтись по улице, купить газировку похолоднее, и перекусить чем-нибудь. Он спустился по лестнице, открыл дверь и вышел на улицу. Улица встретила теплом, тем особенным утренним теплом, когда солнце уже припекает, но воздух ещё хранит ночную свежесть. Алекс шёл не торопясь, засунув руки в карманы, и поймал себя на том, что разглядывает дома и вывески, мимо которых ходил сотню раз и никогда не замечал. Мальчишка на велосипеде проехал мимо, звякнув звонком без причины — просто так, от хорошего настроения. Слева на участке мужчина в майке поливал из шланга старый форд, и Алекс замедлился, глядя, как вода растекается по асфальту. Алекс дошел до магазина раньше, чем ожидал — или просто не следил за временем, что само по себе было непривычно. Он толкнул дверь, колокольчик звякнул и хозяин за прилавком поднял глаза от газеты. Увидев его он кивнул и вернулся к чтению. Внутри было прохладно после улицы, пахло картоном и чем-то сладким — то ли от конфет на полках, то ли от жвачки у кассы. Алекс прошёл мимо стеллажей к холодильнику в глубине, открыл дверцу, и холод выдохнул ему навстречу, приятный, почти осязаемый. Взял колу — пальцы сразу заныли от ледяного стекла — и спрайт рядом, просто потому что захотелось. У полки со сладостями он задержался. Рука сама потянулась к сникерсу — привычка, он покупал его чаще всего, когда вообще покупал что-то сладкое. Бросил в корзину. Ириски — к чаю, Тоже взял. И вместо того чтобы пойти к кассе, остался стоять у полки. Карамельки в жёлтых обёртках — он помнил их вкус откуда-то издалека, из времени, о котором старался не думать. Бросил в корзину. Кислые леденцы, от которых сводит скулы. Баунти. Шоколадка в незнакомой обёртке — просто потому, что захотелось. Он брал, не торопясь, не выбирая особо — просто то, на чём останавливался взгляд. Пакет чипсов, небольшой. Ещё одну жвачку. Когда подошёл к кассе, хозяин отложил газету и начал пробивать, не комментируя гору сладостей. Сложил всё в пакет и протянул. Алекс взял — пакет приятно оттянул руку, увесистый, набитый. На улице он открыл колу, глотнул — холод прокатился по горлу, пузырьки защипали язык, сладость ударила следом. Он выдохнул, постоял секунду с закрытыми глазами. Потом пошёл дальше, никуда конкретно, просто вперёд. Площадку он заметил по звукам — крики, смех, глухой стук мяча о землю. Свернул к ближней скамейке и сел, вытянув ноги, чувствуя, как нагретое солнцем дерево отдаёт тепло сквозь джинсы. Мальчишек было пятеро или шестеро, они гоняли мяч по вытоптанному пятачку между деревьями. Ворота обозначались условно: с одной стороны край скамейки и кривой клён, с другой — два рюкзака, брошенных на траву. Кто-то пробил, мяч пролетел между рюкзаками, остальные заорали — не поймёшь, радостно или возмущённо. Алекс достал чипсы, надорвал пачку — запах соли и специй ударил в нос. Вытащил одну, большую, выгнутую, сунул в рот. Она громко хрустнула, соль растеклась по языку, следом догнал вквс сыра — тот самый, от которой хочется ещё и ещё. Он взял вторую чипсинку, не глядя. Солнце грело плечи сквозь футболку. Где-то за спиной проехала машина, мальчишки заорали что-то про офсайд. Алекс просто жевал, смотрел на игру, и рука сама тянулась к пачке снова и снова. Вратарь — худой мальчишка в растянутой майке, весь в движении даже когда стоял на месте — обернулся, заметил его. — Эй! Будешь с нами? Алекс качнул головой. — Не, спасибо. Мальчишка пожал плечами, развернулся, поймал мяч ногой, отпасовал — и уже забыл про него. Алекс доел чипсы, смял пачку. Посидел ещё, глядя как они носятся, толкаются, падают и вскакивают. Допил колу — она уже нагрелась, но всё ещё была сладкой. Потом поднялся, дошёл до урны у входа на площадку, выбросил мусор. — «Хорошее место», — сказала Настя. Негромко, без обычной иронии. Он кивнул — не ей, просто так — и пошёл дальше. До подъезда Бриджит оставалось два дома, и он прошёл их не спеша, попивая спрайт — и задрал голову. Облака над крышами висели высоко, белые, почти неподвижные. Поднялся по знакомой лестнице и постучал несколько раз в дверь. Дверь открылась почти сразу, и Бриджит посмотрела на него — сначала на лицо, потом на пакет в руке, из которого торчали горлышки бутылок и яркие углы обёрток. — Ты что, кондитерскую ограбил? — Не всю. Половину оставил на завтра. Она хмыкнула и отступила, пропуская его внутрь. — Чай будешь? — спросила Бриджит, уже направляясь на кухню. — Угу. Он сел к столу и начал выкладывать покупки из пакета. На столе росла гора разноцветного и шуршащего, пока он не опустел. Бриджит обернулась от чайника, посмотрела на стол, потом на него. — Это ты один собираешься съесть? — Бери что хочешь. Я к чаю принёс. Она покачала головой, но он заметил, как она взглянула на ириски — быстро, мельком. Достала две чашки, бросила по пакетику, разлила кипяток. Они сели напротив друг друга. Алекс взял ириску, развернул и положил в рот — сладость мгновенно растеклась по языку, тягучая, липкая. Алекс запил её горячим чаем, и карамельный вкус смешался с терпким. Потянулся к пакету с карамельками и съел одну — клубника брызнула на язык, приторная, он поморщился и отложил. Взял кислый леденец, сунул за щёку. Скулы свело мгновенно, резко, аж слёзы выступили Бриджит смотрела, грея руки о чашку. — Нечасто видела тебя таким спокойным, — наконец сказала она. — Обычно на часы смотришь каждые две минуты. Или в окно. Или уже на полпути к двери. Он пожал плечами, переложил леденец на другую сторону рта. — Сегодня некуда торопиться. Она помолчала, отпила чай. — С Дереком разобрался? Он кивнул, взял мармеладного червяка и откусил половину. — Сделал свою часть, — Алекс пожал плечами. — Картину происходящего показал, козыри в руки дал, план объяснил. Только передничок не завязал. Если не справится — я не знаю, чем ещё помочь. Бриджит фыркнула — коротко, невесело — и поставила чашку на стол. Звякнуло громче, чем нужно. Она откинулась на спинку стула, и Алекс видел, как напряжение уходит из плеч — медленно, неохотно, будто тело не сразу поверило, что можно. — Значит, всё, — сказала она. — Всё. Она выдохнула и провела рукой по волосам. — Тогда на вечер закажу грузовик с грузчиками. Перевезу всё в ломбард, разложу нормально. Поставок пока не будет — Пэрри на следующей неделе привезёт партию, но до заранее ничего заказывать не буду. Нужно спокойно разобраться с помещением и открытием. Алекс кивнул, взял баунти, откусил. Кокосовая стружка захрустела на зубах, шоколад потёк по языку — знакомый вкус, из детства. Чужого детства, поправил он себя. Но вкус всё равно был хорошим. — Права думаю получить, — продолжала Бриджит, и голос у неё стал легче. — Машина нужна. Партии возить, по точкам ездить. Не на автобусе же с коробками. — Через Дерека или сама? — Посмотрю. Может, сама. Так надёжнее — меньше должна буду. Он кивнул, потянулся за карамелькой. Обычная, без начинки — просто сладкая, без сюрпризов. Разговор тёк дальше — ломбард, витрина, ценники… Бриджит листала блокнот, зачитывала расчёты. Чай остывал в чашках, гора обёрток на столе росла. Обычные вещи, которые можно обсуждать, когда не нужно оглядываться на время. Когда Алекс поднялся, на столе осталась половина того, что он принёс. Бриджит поднялась вслед за ним. — Это тебе, — он кивнул на гору конфет, оставшуюся на столе. — Много, — она окинула взглядом обёртки, потом его. — Я что, по-твоему, пятилетняя? — Растянешь. На неделю хватит. — На неделю, — она хмыкнула, но взяла ириску, покрутила в пальцах. — Ладно. Спасибо. Слово прозвучало непривычно — Бриджит редко благодарила вслух. Алекс кивнул, не делая из этого события. — Завтра придёшь? — спросила она уже у двери. — Утром загляну. — Загляну, — передразнила она. — Ты так говоришь, будто тебе восемьдесят и ты собираешься проверить, жива ли я ещё. — Ты же будешь? — Буду, — она привалилась к косяку, скрестила руки. — Куда я денусь. Он вышел, закрыв за собой дверь. На улице солнце припекало по-настоящему — футболка прилипла к спине, воздух стал горячим, неподвижным. Алекс пошёл к дому мимо детской площадки — мальчишки всё ещё гоняли мяч, и кто-то из них заорал «пас!», звонко, на всю улицу. Пока родители были на работе, Алекс спустился в подвал и сварил два котла яда от красношапочников — привычная работа, не требовавшая ни расчётов, ни внимания, и к тому времени, когда наверху хлопнула входная дверь, на полке стояли восемь новых флаконов. Отец вошел, переоделся и сразу взялся за готовку обеда — суп и макароны с ветчиной. Мать прибежала через полчаса. Ела быстро, ложка мелькала над тарелкой, глаза то и дело на часах. — Стажёр сегодня перепутал кабинеты, — сказала она между глотками. — Ввалился к Скримджеру посреди совещания. Лицо у Скримджера было… Не договорив, она махнула рукой. Допила чай стоя, попрощалась и ушла. Дверь хлопнула. Вытер руки о полотенце — медленно, тщательно, будто собирался с мыслями. — Ну что, — сказал он. — Спустимся? Алекс кивнул, и они пошли к подвалу — отец впереди, он следом. На лестнице отец заговорил, не оборачиваясь: — Укрепляющий отвар, модификация на силу. Тот же, что в прошлый раз начинали, — он поставил банку на место, взял следующую. — Посмотрим, что ты придумаешь, когда никуда не будешь торопишься. Алекс кивнул, сел на табурет у стены. Взял с полки блокнот и карандаш. Базовый рецепт он помнил — семь ингредиентов, три стадии нагрева, два перерыва на настаивание. Изменить его можно было сотнями способов. Он открыл справочник, нашёл таблицу взаимодействий и провёл пальцем по строкам, прикидывая варианты. Начал писать. Карандаш двигался быстро — базовые соотношения, возможные замены. Мандрагора вместо стандартного усилителя работала лучше, но добавляла побочки — тремор и головокружение. Особенно это было заметно если брать не молодую. Алекс записал, прикинул новый вес и поставил вопросительный знак на полях — нужно проверить коэффициент. Перелистнул справочник к нужной странице, нашёл строчку. Коэффициент оказался чуть выше, чем он помнил, — пересчитал пропорцию, исправил цифру в блокноте. Побочные от мандрагоры требовали компенсации: лирный корень гасит тремор, это Алекс знал, но он чувствителен к температуре. Он перелистнул на закладку, раздел о температурных режимах, нашел нужную строчку — вторую стадию придётся сдвинуть на пять градусов вниз, а значит, время выдержки тоже меняется. Записал, пересчитал, проверил перекрёстные эффекты. лирный корень с полынью из базового рецепта давал лёгкую сонливость — не критично для укрепляющего отвара, но можно убрать, если добавить тонизатор. Он записал несколько названий ингредиентов, и уже начал прикидывать дозировку чайного листа, когда Настя хмыкнула. — «Тонизатор, потом компенсатор к тонизатору, потом стабилизатор к компенсатору», — в её голосе была ленивая усмешка. — «К утру у тебя будет зелье из сорока ингредиентов, которое компенсирует само себя». Алекс остановился и посмотрел на свои записи — на последние две строчки, где цепочка уже начала расти в сторону. Зачеркнул. Отец подошёл, когда Алекс поднял голову. Взял блокнот и начал читать, не торопясь, водя пальцем по строчкам — остановился на замене, хмыкнул одобрительно, дошёл до компенсации и кивнул, а на зачёркнутом внизу задержался чуть дольше. — Мог бы попробовать закрыть и сонливость, — сказал отец, не поднимая глаз от блокнота. — Розмарин, например. Или настойка чайного листа, если не хочешь возиться с дозировкой. Алекс покачал головой. — Розмарин конфликтует с мандрагорой — даже на минимальной температуре спровоцирует распад структуры зелья на второй стадии. Придётся добавлять стабилизатор, а стабилизатор съест половину усиляющего эффекта. Чайный лист… — он помедлил. — Я задумывался о нем, но чайный лист нуждается в дополнительном настаивании. Можно компенсировать, но это ещё один ингредиент и пересчёт всех пропорций. Он посмотрел на свои записи. — Сонливость — побочка, но мягкая. Час-два после приёма, не больше. Укрепляющий обычно пьют перед сном или отдыхом. А если начну закрывать сонливость — рискую сломать то, что уже работает. Отец помолчал. Смотрел на записи, на зачёркнутое внизу, на аккуратные цифры пересчёта. — Всё верно, — сказал он наконец. Положил блокнот на стол. Уголок рта дёрнулся — не улыбка, но близко. — Ну, давай, пробуй. Посмотрим, как оно в котле. И отошёл к полке с ингредиентами, давая место Алекс поднялся, размял плечи и подошёл к рабочему столу. Котёл занял своё место над огнём, ингредиенты выстроились в ряд в порядке добавления. Он отмерял, резал, и руки двигались уверенно, но не на автомате, каждое движение осознанное, точное. На второй стадии пришло время добавлять лирный корень. Алекс следил за температурой и ждал пока свет от заклинания покажет нужный цвет. Наконец, решил что оттенок нужный, бросил ингредиент в котел и помешал три раза по часовой стрелки. Зелье сменило цвет, из мутно-зелёного став прозрачным, с золотистым отливом. — Хорошо идёт, — сказал отец. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, но голос был не отстранённый, а заинтересованный. Алекс кивнул, не отрываясь от котла. Через несколько минут он уловил что-то неправильное — резкое, кисловатое, чего быть не должно. Поднял голову от блокнота, принюхался. Точно: над котлом тянулся запах, который на этой стадии означал только одно — перегрев. Он навёл палочку на котёл. — Термис. Огонек ярко моргнул. Он смотрел на него секунду, прикидывая — четыре градуса сверх нормы, на текущец стадии не катастрофа, но если оставить ещё на минуту, зелье начнёт распадаться. Алекс убавил огонь, взялся за мешалку и повёл медленно, против часовой стрелки, чувствуя, как жидкость сопротивляется, густая и тяжёлая. Один круг, второй, третий. Запах менялся — кислота отступала, уходила куда-то на край, а на её место поднималось что-то травянистое, землистое, правильное. Отец ничего не сказал, но Алекс краем глаза заметил, как тот чуть кивнул — заметил, что сын нашел проблему сам, без подсказки. Третья стадия — настаивание. Двадцать минут на минимальном огне. Алекс отошёл от котла и сел на табурет, а отец остался у стены. На лестнице скрипнула ступенька. Мать спускалась медленно и остановившись на середине, положила руку на перила. На ней всё ещё была рабочая мантия, волосы чуть растрепались — пришла недавно, ещё не переодевалась. Она смотрела вниз. Взгляд прошёлся по котлу, по отцу у стены, остановился на Алексе. Задержался — на секунду дольше, чем нужно. Потом спустилась до конца, прошла мимо котла и остановилась рядом с мужем. Отец коснулся её руки — привычно, не глядя. Она накрыла его пальцы своими. Её взгляд скользнул к полке с флаконами. Сорок восемь, ровными рядами. Алекс видел, как она считает — быстро, автоматически, как считала улики на месте преступления. Что-то в её лице дрогнуло и спряталось. Она открыла рот — и закрыла. Развернулась, пошла к лестнице. На полпути обернулась. — Ужин через полчаса. Голос ровный, будничный. Но она смотрела на Алекса, а не на мужа. Ушла наверх. Отец проводил её взглядом, потом посмотрел на Алекса, и в его глазах было что-то тёплое, непривычное. Алекс не стал искать этому название. Когда пришло время, Алекс добавил последние ингредиенты. Зелье забурлило, цвет сменился на янтарный. Он снял котёл с огня, подождал, пока пузыри осядут, и разлил по флаконам. Отец взял один флакон с края. Поднял к свету, повернул — появилось янтарное мерцание, чуть мутное, как и должно быть. Понюхал, поставил обратно. — Хорошо вышло, — сказал он. Просто, без нажима. — Консистенция хорошая, запах чистый. Он уже разворачивался к лестнице, но на полпути остановился. — На днях перечитай свои конспекты. Перед Францией нужно будет заполнить твои пробелы в теории. Поднялся наверх. Ступеньки заскрипели под его шагами. Алекс закупорил флаконы и убрал их на полку, разместив рядом с остальными. Постоял секунду, глядя на них — не считая, просто глядя. Хороший день. Выключил свет и поднялся следом Когда Алекс поднялся из подвала, мать уже накрывала на стол — тарелки плыли из шкафа на свои места, а из духовки тянуло курицей и чем-то травянистым, тёплым. Она успела переодеться, домашнее платье вместо рабочей мантии, и двигалась по кухне легче, чем утром. Разговор шёл ни о чём — завтрашняя погода, покупки перед отъездом, о какой-то заметке в — «Пророке», которую отец пересказывал не слишком точно, зато с удовольствием. В какой-то момент он сказал что-то про министерского чиновника и неправильно заполненную форму — Алекс не запомнил детали, только то, как отец изобразил лицо этого чиновника, — и фыркнул, коротко и негромко, даже не успев подумать. Вилка матери замерла на полпути к тарелке. Секунда — и она продолжила есть, опустив глаза. Но уголок губ дрогнул, едва заметно. Отец продолжал рассказывать, не уловив паузы, и момент растворился в звяканье приборов и негромком разговоре, но что-то в воздухе за столом изменилось, стало чуть легче, чуть теплее, будто кто-то приоткрыл окно в душной комнате. Ужин закончился сам собой — отец начал собирать тарелки — они поплыли к раковине одна за другой, выстраиваясь в очередь перед щёткой. Мать допила чай, налила себе ещё и забрала чашку с собой, в кабинет, бросив через плечо «спокойной ночи». Алекс посидел за пустым столом, потом поднялся к себе. В комнате было тихо, вечерний свет золотил всё пространство. Алекс достал набор для ухода за палочкой — футляр с щёткой из ирландского мха и флаконом падубового масла — и вытащил палочку. Протирал медленно, от основания к кончику — рука сама помнила движение, не нужно было думать. Дерево быстро теплело под пальцами. Убрал палочку на тумбочку, взял конспекты из Малфой-мэнора. Пергамент шуршал под пальцами, мелькали строчки, схемы, пометки. Он пролистал до конца, закрыл и положил на край стола, рядом со справочником. За окном небо темнело — из золотого в розовый, потом в синий. Внизу мать прошлась по коридору, щёлкнул замок на двери. Отец кашлянул в спальне, приглушённо и далеко. Алекс лёг, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Заснул легко, без снов, впервые за много дней зная, что утром не нужно будет куда-то бежать. Утро началось позже, чем вчера — солнце уже вовсю заливало комнату, когда Алекс открыл глаза. Он полежал минуту, собираясь с мыслями, потом встал, оделся и спустился вниз. Завтрак прошёл быстро. Обычные утренние слова, обычные жесты, и стоило двери закрылась за ними, дом затих. К Бриджит он добрался к одиннадцати. Она открыла сразу — видимо увидела его из окна или услышала шаги на лестнице. В квартире пахло чаем и сладким — на столе стояла вчерашняя гора конфет, заметно уменьшившаяся с его последнего визита. — Садись, босс, — сказала Бриджит, кивнув на стул. — Чайник только вскипел. Алекс сел, потянулся к ириске — развернул и сунул её в рот. Бриджит разлила кипяток, подвинула ему сахарницу и села напротив, макая пакетик чая в свою кружку. — Звонил Дерек, — сказала она между глотками. — Просил тебя перезвонить, когда появишься. Алекс кивнул, но не встал сразу. Сначала допил чай, съел ещё одну конфету, потом поднялся и пошел к телефону в комнату. Отошёл на всю длину шнура и набрал номер. На первом же гудке линия захрипела — знакомый треск, шипение, будто кто-то мял фольгу у микрофона. Через несколько гудков помехи чуть ослабли. Наконец, Дерек снял трубку. Гудки шли чисто, почти без треска. На третьем Дерек снял трубку. — Опять помехи, — сказал он вместо приветствия. — Значит, ты. — Я. Пауза, короткая. Потом голос Дерека — ровный, деловой, без лишних слов: — Позавчера поговорил с Нилом, Брайаном, Китом. Всё как ты сказал — Нил колебался, но когда услышал про двойные обещания, сам всё выложил. Брайан был проще, ему хватило узнать, что долг списан. Кит посмотрел, куда ветер дует, и определился. Алекс слушал, не перебивая. — Вчера и сегодня — ещё несколько, — продолжал Дерек. — Те, кого ты отметил как колеблющихся. Почти все вернулись. Кто не вернулся — ушёл сам, без шума. — Хорошо. — И ещё кое-что. — Голос Дерека чуть изменился, стал жёстче. — Карл позвонил. Сегодня утром. Хочет встретиться. — «Не побежал», — сказала Настя. — «Значит, считает, что ему есть что предложить. Достаточно ценное, чтобы торговаться». — Когда? — спросил Алекс. — Пять вечера. Ломбард. Приезжай к четырём, обсудим. — Буду. — Мик заберёт тебя в три тридцать. Щелчок. Линия оборвалась. Алекс повесил трубку. Постоял секунду, потом вернулся на кухню. Бриджит смотрела на него поверх кружки. — Плохие новости? — Нет. — Он взял ещё одну конфету, повертел в пальцах. — Просто дела. Она не стала спрашивать. Кивнула, отпила чай. Сидели молча — он крутил конфету в пальцах, она листала блокнот. В три двадцать внизу посигналила машина. Алекс встал, и Бриджит подняла на него глаза. — Когда вернёшься? — Не знаю. Может, вечером. Может, завтра. Она кивнула и вернулась к своим спискам. Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Алекс сел на заднее сиденье знакомого седана и захлопнул дверь. Машина тронулась. За окном поплыли знакомые улицы — детская площадка, магазин на углу, перекрёсток с мигающим светофором. Алекс смотрел, не видя, думая о другом. — «Карл умный», — сказала Настя. — «Если он идёт на встречу — значит, у него есть козыри. Или он думает, что есть». — «Посмотрим». Мик вёл молча, как всегда. За окном тянулись дневные улицы, залитые июльским солнцем — витрины, прохожие, автобус на остановке, кто-то смеялся у кафе на углу. Машина свернула на Кингс-роуд и остановилась у нужного здания. Рядом со знакомой вывеской над дверью появилась табличка с часами работы. На витрине — каминные часы на бархатной подставке, серебряный подсвечник, фарфоровая статуэтка. Ломбард начинал выглядеть как ломбард. Алекс вышел из машины. Внутри пахло уже не краской, а полиролью для мебели и чем-то деревянным. Полки больше не пустовали — вещи стояли аккуратно, с пространством между предметами, прилавок блестел. Бриджит постаралась. В зале было людно. Рой стоял у входа, со скрещенными на груди руками. Стэн у окна, Гарри у дальней стены. Ещё один — незнакомый, коренастый — сидел на стуле у прилавка. Все молчали, но молчание было не нервным, а ожидающим, рабочим. Люди, которые знают свою задачу и просто ждут команды. Алекс вошёл в кабинет. Комната изменилась с прошлого раза — стол сдвинули ближе к окну, стульев стало больше. Жалюзи подняты до половины, и свет падал на пепельницу с единственным окурком. Дерек сидел за столом, откинувшись на спинке стула. Неприкуренная сигарета в пальцах. Он выглядел иначе, чем в прошлый раз, когда метался по комнате и не мог усидеть на месте. Спокойнее. Увереннее. Как человек, который знает расклад и готов действовать. — Садись, — предложил он. — Время есть. Алекс взял стул, поставил в углу — привычная позиция, видно и дверь, и стол, и окно. Устроил папку с бумагами на коленях, палочку Квиррелла — под ними. — Рой и Мик будут возле двери, — сказал Дерек. — Стэн и Гарри в зале. На улице ещё двое. Он покрутил сигарету в пальцах, наконец прикурил. — Позвонил утром. Спокойный, как всегда. Будто это он назначает встречу, а не я. Хмыкнул — без улыбки. — Карл всегда умел делать вид, что всё идёт по его плану. Время тянулось. Алекс листал бумаги, не сильно вчитываясь. За стеной несколько раз переступили с ноги на ногу, заскрипел пол. Мерный гул машин за окном давно стал фоном. Без пяти пять Мик постучал и заглянул в кабинет. — Дерек, он подъехал. С ним только водитель. Дерек кивнул и затянулся — глубоко, медленно. Алекс услышал негромкие шаги по залу. Потом неразборчивый голос Роя, что-то спрашивающий и ответ — ровный, с ленцой. Дверь кабинета открылась. Карл вошёл неторопливо — не остановился на пороге, не огляделся демонстративно. Просто вошёл, как входят в знакомое место. Взгляд скользнул по комнате, задержался на Алексе — на долю секунды — и пошёл дальше. К Дереку. Он сел напротив, не дожидаясь приглашения, откинулся на спинку и закурил, щёлкнув зажигалкой. — Дерек, — мягко сказал он. — Рад, что ты согласился поговорить. Он держался так, будто это он назначил встречу. Будто ничего не изменилось. Но Алекс видел: пальцы на сигарете были чуть напряжены. И взгляд, который скользнул по углу, — явно не был случайным. Карл знал, что Алекс здесь. И не смотрел на него намеренно. — Говори, — сказал Дерек. Карл затянулся, выпустил дым — медленно, не торопясь. — Последние недели были непростыми, — начал он. — Для нас обоих. Я хочу это исправить. Он помолчал, давая словам осесть. — Я работаю с тобой не первый год, Дерек. Достаточно, чтобы знать, как ты думаешь, чего хочешь, как строишь. И я видел, как Грэм давит на тебя, как забирает всё больше, как душит. — Голос мягкий, размеренный, каждое слово на своём месте. — Я решил подстраховаться. Подготовить альтернативу на случай, если Грэм тебя додавит. Не против тебя — для тебя. Запасной выход, если всё посыплется. Он стряхнул пепел — точно в пепельницу, не глядя. — Но я понимаю, как это выглядело. И я готов доказать, что мои намерения были другими. Пауза. Длинная, рассчитанная. — Первое. Деньги, которые прошли через мои руки за последние полгода. Шестьдесят тысяч — может, чуть больше. Я готов вернуть всё. До последнего фунта. — «Готова поспорить, он завышает», — тихо сказала Настя. — «Не такие у них обороты». — Второе, — продолжал Карл. — Люди, которые работали со мной. Поставщики, точки, контакты. Всё твоё. Я передам каждое имя, каждый номер, каждую договорённость. Без условий. Он наклонился чуть вперёд — движение, которое создавало иллюзию близости, доверия. — Третье. Кое-что, о чём ты не знаешь. Маккалистер из порта Тилбери. Дерек затянулся — медленно, глубоко — и выпустил дым в потолок. Не перебивал. Но Алекс видел, как его пальцы на столе чуть сжались. — У меня есть прямой контакт, — сказал Карл. — Не через Грэма, не через его людей. Напрямую. Ты же знаешь, сколько Грэм берёт за выход на Маккалистера? Сорок процентов сверху. Сорок. А у меня — прямая линия. Одна встреча, Дерек. Одна встреча — и этот канал твой. Он откинулся обратно на спинку стула. — И последнее. — Голос стал тише, серьёзнее. — Грэм знал. Обо всём, что я делал. Его человек докладывал ему каждую неделю. И он не вмешивался. Не потому что не мог — потому что не хотел. Ему было выгодно смотреть, как ты слабеешь. Пауза. — Я могу рассказать тебе всё, что знаю о Грэме: его слабости, его планы. Вещи, которые он никогда бы не сказал сам. Он замолчал. Затянулся, выпустил дым. Дерек смотрел на него — неподвижно, без выражения. Карл ждал. Алекс смотрел на Карла — на плечо, развёрнутое к Дереку, на руку с сигаретой, на профиль. Ни разу за весь разговор Карл не повернулся в его сторону. Он попробовал — сдвинул папку, пошершал бумагой. Карл не повернулся. Кашлянул — негромко, будто першит в горле. Ноль внимания. — Вы давно работаете с Дереком? — спросил Алекс. — Давно, — ответил Карл, не поворачиваясь. Голос ровный, тёплый, будто отвечает ребёнку друга, зайдя в гости. — «Не выйдет незаметно», — сказала Настя. — «Придётся сказать прямо». Алекс повернулся к Дереку. — Мне нужно, чтобы он на меня смотрел. Карл замер. Сигарета в руке Карла застыла на полпути ко рту. Плечи напряглись. В комнате стало тихо. — Нет, — сказал Карл. Спокойно, без вызова. Дерек посмотрел на Алекса. Потом повернулся к двери. — Мик. Карл смотрел в стену, но Алекс видел — он считает варианты. Взвешивает. — Ладно. Дверь открылась — Мик заглянул, молча, вопросительно, рука на косяке. — Всё в порядке, — сказал Дерек. — Закрой. Дверь закрылась. Шаги за ней отступили на шаг, не дальше. Карл повернулся на стуле — медленно, будто каждое движение стоило усилия — и посмотрел на Алекса. Глаза светло-карие, внимательные. Он готовился — собирался, закрывался, пытался защититься от того, чего не понимал. Алекс встретил его взгляд. — «Сезам откройся», — с предвкушением сквзала Настя. Пальцы под папкой сжали палочку. Губы шевельнулись — почти беззвучно. Легилименс. Толчок — и мир сместился. Тело — первое, что он почувствовал. Тяжесть рук на подлокотниках, давление спинки стула на позвоночник, жар сигаретного дыма в горле. Карл воспринимал мир через кожу, через мышцы, через каждый нерв. Комната для него — не стол и стулья. Духота, запах краски, напряжение в шее от неудобной позы. — «Кинестетик», — донесся голос Насти. — «Но не чистый. Вслушайся». Алекс прислушался — и услышал. Звуки, вплетённые в ощущения. Голос Грэма, низкий, давящий, от которого тяжелеет в груди. Сухой короткий смех Маккалистера. Скрип стула, когда Дерек откидывается назад. Тишина перед важным разговором — густая, почти осязаемая, та тишина, которую Карл научился слышать раньше, чем слова. — «Вот почему он так хорошо читает людей», — сказала Настя. — «Слышит не что говорят — как говорят. Чувствует фальшь в голосе раньше, чем видит на лице». Карл сопротивлялся — не магией, не окклюменцией, а силой воли, привычкой контролировать себя. Тусклые точки — воспоминания, которые он пытался погасить. Мерцали, как угли, не желая гаснуть. Яркие вспышки — драка в переулке, адреналин, хруст кости под кулаком. Слишком яркие, слишком чёткие. И — никаких звуков. Немое кино там, где должен быть крик боли, звук удара. — «Строил защиту на ощущениях, забыл про звук», — сказала Настя. — «Фальшивки». Тридцать секунд. Сорок. Карл устал — Алекс чувствовал это его телом, напряжение в шее, тупую боль за глазами. Мутная вода прояснялась. Деньги. Не пятьдесят тысяч — двадцать три с мелочью. Ячейка в банке на Кромвель-роуд, номер 2714. Ключ — маленький, латунный, гладкий под пальцами — в кармане куртки Томми. Отдал перед встречей сопровождающему, привычная страховка. Пальцы проверяют карман каждый час — металл на месте, всё в порядке. Маккалистер. Паб — «Старый якорь», спросить Дэвида. Фраза — «от Карла, по старому делу». Рукопожатие — сухое, короткое, крепкое. Голос — хриплый, с ирландским акцентом, смех похож на кашель. Запах виски и дешёвого табака. Грэм. Давление в груди, когда он в комнате — воздух густеет, потолок давит на плечи. Голос низкий, медленный, каждое слово как камень. Страх, спрятанный глубоко под слоями контроля. И знание: Грэм жадный, импульсивный — срезал Дереку поставку просто за спор с ним, а Карл слышал это в его голосе ещё до того, как случилось. И план — не один, а два. Первый, на поверхности: уехать, вернуться через Грэма. Но глубже — второй, настоящий. Этот разговор — не только торг. Карл пришёл изучать. Как мальчик сидит, как смотрит, что говорит, когда молчит. Зрительный контакт — ключ, это он уже знал. Теперь нужны детали: дистанция, время, побочные эффекты. Механика, не слухи. Это стоит дороже, чем Маккалистер.. Достаточно. Алекс вышел — мягко, без рывка. Карл дёрнулся — всем телом, резко, будто от удара. Глаза остекленели на несколько секунд, рот приоткрылся, сигарета выпала из пальцев на колени. Он смахнул её машинально, не чувствуя жжения, и обеими руками вцепился в подлокотники стула. Лицо менялось — страх, злость, растерянность — всё прошло по нему одно за другим, как волны, быстро, неконтролируемо. Потом моргнул. Сглотнул. Челюсть сжалась. Контроль возвращался — медленно, по частям. Алекс заговорил, глядя на Дерека. — Двадцать три тысячи, не шестьдесят. Ячейка в банке на Кромвель-роуд, номер 2714. Ключ — в кармане куртки, которую он отдал Томми перед встречей. Томми сейчас в машине, у входа. Карл не шевельнулся. Только пальцы на подлокотниках побелели. — Маккалистер. Паб — «Старый якорь», спросить Дэвида, сказать — «от Карла, по старому делу». Контакт рабочий, проверенный. Он не собирался отдавать его тебе — планировал использовать сам, когда всё уляжется. Жилка на виске Карла билась быстрее. — Грэм. Карл выходил на его человека через синюю машину, номера не местные. Грэм знал всё — это правда. Но Карл не упомянул, что Грэм импульсивный. Срезал тебе поставку из-за задетого самолюбия — Карл это знал задолго до того, как случилось. Пауза. — И план. Он пришёл сюда не только торговаться — он пришёл изучать меня. Каждая минута этого разговора — сбор информации. Как я работаю, что мне нужно, какие ограничения. Он хотел уехать к Грэму не с пустыми руками, а с фактами и инструкцией по защите. Тишина. Долгая. — Это невозможно, — сказал Карл. Голос хриплый, надтреснутый. Дерек посмотрел на дверь, потом кивнул. — Мик. Рой. Дверь открылась сразу — за ней ждали. Мик вошёл первым, Рой за ним. Встали по бокам от Карла, и Рой положил руку ему на плечо — тяжёлую, неподвижную Карл медленно поднялся. Машинально одёрнул пиджак. — Мои парни, — сказал он. Голос уже ровнее, он собирал себя по кускам. — Те, кто работал со мной. Исполнители. Они ни при чём. Дерек молчал. Рой сжал пальцы на плече Карла. Тот двинулся к двери — сам, не дожидаясь, пока поведут. У порога остановился. Обернулся — не к Дереку, к Алексу. — Мальчик. Голос тихий, без угрозы. Почти мягкий. — Будь осторожен. С теми, кто тебя использует. Рой подтолкнул его в спину — несильно, но ощутимо. Карл шагнул за порог. Шаги трех пар ног удалялись по коридору. Хлопнула дверь в зал. Дерек затушил сигарету, вдавив в пепельницу до фильтра. Запах дыма начал медленно рассеиваться. Шаги вернулись. Дверь открылась — Рой, один. — Томми сидит в машине Карла. Что делать с ним? Дерек не посмотрел на Алекса. — С ним. Только заберите ключ от ячейки из кармана куртки. Рой кивнул и вышел. Алекс сидел неподвижно. Томми не занимал места в голове. — «Будь осторожен с теми, кто тебя использует», — задумчиво повторила Настя. Молчание. Она хотела что-то добавить — Алекс чувствовал это, ощущал, как мысль формируется и останавливается на полпути. — «Проигравшие всегда знают, как надо было играть», — наконец сказала она. Дерек достал новую сигарету, прикурил и затянулся — глубоко, медленно, как человек, который наконец может себе это позволить. Плечи опустились, морщина между бровями разгладилась. Он выглядел иначе, чем полчаса назад — моложе, что ли. Спокойнее. — Ну, — сказал он, выпуская дым к потолку. — Давай определимся, как будем работать дальше. За стеной приглушённо переговаривались. Обычные звуки, рабочие. — Ты не можешь быть в моей… компании, — продолжал Дерек, постукивая сигаретой о край пепельницы. — Мои люди видели тебя на складе, здесь, но никто точно не знает, кто ты и что именно делаешь. Пусть так и останется — мне лишние вопросы не нужны, тебе тем более. — Согласен. — Связь через Бриджит. Мне что-то нужно — звоню ей, она передаёт тебе. — Он затянулся. — Устроит? — Да. Дерек кивнул, будто ставя галочку в мысленном списке. — Ломбард. Сорок мне, шестьдесят вам с Бриджит — как договаривались. — И пять процентов от дохода — мне, отдельно. Дерек посмотрел на него — не удивлённо, скорее оценивающе. В прошлый раз, когда они сидели в квартире Бриджит и торговались о долях, каждый процент приходилось выгрызать — пятьдесят, сорок пять, сорок два, сорок. Раунд за раундом, аргумент за аргументом. Сейчас он просто кивнул. — Ладно. Пять процентов. Алекс отметил это про себя — и то, что Дерек даже не попытался торговаться. И не потому что стал щедрее. — Когда тебя ждать? — Дерек стряхнул пепел в полную пепельницу, поморщился, сдвинул её на край стола. — Понятно, что через Бриджит. Но когда ты вообще доступен? У меня может возникнуть что-то срочное. — В конца августа — почти всегда. Потом буду нерегулярно, — Алекс помолчал. — С сентября буду недоступен большую часть времени. На каникулах появлюсь. Рождество, пасха. Дерек нахмурился. — Это куда ты денешься на полгода? — В школу. Дерек смотрел на него, и его сигарета замерла на полпути ко рту. Несколько секунд он просто молчал — и Алекс видел, как за его глазами что-то происходит. Вопросы, которые он мог бы задать. Ответы, которых не хотел получить. Та же история, что и с возрастом — проще не знать. — Ладно, — сказал он наконец и затянулся. — Каникулы так каникулы. Дерек выпустил дым и потянулся за бумагами на краю стола — какие-то накладные, списки. — На счет ячейки Карла, — сказал он уже другим тоном, деловым, ровным. — Завтра Мик съездит, заберёт. Твою долю передам через Бриджит. — Хорошо. Алекс поднялся, положил папку на стол. У двери обернулся. — Удачи с Грэмом. Дерек хмыкнул — коротко, без улыбки. — Разберёмся. В зале было тихо. Рой стоял у стены, скрестив руки на груди, Стэн возился с чем-то у прилавка. Витрина поблёскивала в вечернем свете — ломбард сейчас выглядел как настоящий ломбард, не как пустое помещение с запахом краски. Рой кивнул ему, когда он проходил мимо — как своему. На улице Мик уже ждал у машины, привалившись к капоту. Увидел Алекса — отлепился, открыл заднюю дверь. Алекс сел. Мик устроился на водительском, завёл мотор, и машина тронулась, вливаясь в вечерний поток. Ехали молча. Мик смотрел на дорогу, иногда переключал радио — из динамиков лилось что-то негромкое, неразборчивое. За окном проплывали знакомые улицы, залитые вечерним светом. На красном светофоре Мик потянулся под сиденье, достал бутылку колы и протянул назад. — Держи. И ещё раз спасибо за газировку. Алекс взял. Бутылка была холодная, запотевшая и приятно жгла ладонь. — Не за что. Мик кивнул. Светофор переключился на зелёный. Алекс открутил крышку, отпил. Кола самой обычной — сладкой, с резковатым привкусом, который бьёт в нос. Такую же он покупал Мику, когда они ездили по адресам. Машина остановилась у знакомого подъезда. Мик обернулся. — Бывай. — Бывай. Алекс вышел и захлопнул дверь. Постоял секунду на тротуаре, глядя, как чёрный седан отъезжает и сворачивает за угол. Вечер был тёплым, тихим. Из открытого окна Бриджит доносилась музыка — какая то электроника, то ли тяжелый рок, то ли металл. В воздухе пахло нагретым асфальтом. Он допил колу, выбросил бутылку в урну у подъезда и пошёл домой. Следующие четыре дня прошли незаметно — один перетекал в другой, и Алекс перестал считать часы. Утром он перечитывал конспекты и книги, днём приходил отец, и они работали вместе — подготовка к соревнованиям шла полным ходом. Вечерами, после ужина, Алекс возвращался в подвал один — яд от штырехвостов требовал других условий, другого ритма. Первый котёл дался с напряжением, он следил за каждым градусом, за каждой секундой. Ко второму вечеру руки уже двигались увереннее. На второй день Мик заехал к Бриджит, положил на стол коричневый конверт и вышел, не сказав ни слова. Одиннадцать с половиной тысяч фунтов. Половина от ячейки Карла Бриджит заглянула внутрь и посмотрела на Алекса тем же взглядом, каким смотрела на краденый мотоцикл в начале лета. — Оставь пока у себя, — сказал он. — На студию понадобится. И мне нужен список программистов, готовых работать в нашей студии. К моему возвращению. Она кивнула и убрала конверт Уже на улице Настя сказала: — «Одиннадцать тысяч от Карла. Двадцать пять процентов от ломбарда — это будет позже, но будет. Плюс всё, что заработали на ремонте за лето…» Пауза. — «Мы получили больше, чем планировали». Письма продолжали приходить. Он отвечал на них за столом у окна, когда дом затихал. Конверты с разными почерками лежали стопкой на столе, рядом со справочником и колдографией. Палочка теплела всё быстрее. Двадцать восьмого — две минуты вместо обычных четырёх. На следующий день — почти сразу. А тридцатого утром, когда он взял её машинально, по пути вниз, она была тёплой с первого касания. Без ожидания, без ритуала. Он остановился на лестнице, провёл пальцем по ней. Что-то изменилось. Что-то в ней, наконец, встало на место. Алекс убрал палочку в карман и пошёл завтракать. Вечером тридцатого, после ужина, он снова спустился в подвал. Когда зелье начало входить во вторую стадию — монотонное помешивание, Алекс услышал шаги на лестнице. Мать. Она спускалась медленно, держа в руках поднос. Остановилась на нижней ступеньке, будто решая, идти ли дальше. Алекс не обернулся — не мог прерваться сейчас. Слышал, как она подошла, как поставила поднос на край рабочего стола. Бутерброды с ветчиной и стакан сока. Она не уходила. Просто стояла рядом, и он чувствовал её взгляд — на котле, на рядах флаконов вдоль стены, на его руках, которые продолжали мешать. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Он остановился, снял котёл с огня, поставил остывать. Повернулся к ней. Мать смотрела на него. Открыла рот, закрыла. Что-то мелькнуло на её лице — она искала слова и не находила. — Мы так и не поговорили, — начала она. — О том, что… Остановилась. Покачала головой — коротко, будто отвечая сама себе. — Ладно… Неважно. Потом. Мать развернулась и пошла к лестнице. Алекс услышал медленные и тяжелые шаги по лестнице, а потом скрип двери. Алекс посмотрел на поднос. На бутерброды, аккуратно нарезанные треугольниками. На стакан сока, в котором ещё плавали пузырьки. Он взял бутерброд, откусил. Постоял ещё минуту, глядя на лестницу. Потом вернулся к котлу. На следующий день за завтраком отец сказал, что сегодня нужно в Министерство — оформить документы для Франции и получить разрешение на использование портключа. — Можем заглянуть к Форну по дороге? — спросил Алекс. — У меня заказ готов, нужно сдать до отъезда. Отец отставил чашку, посмотрел на него поверх газеты. — Сколько там? Пятьдесят? — Шестьдесят восемь флаконов. Так что в карманах не унесу. Отец хмыкнул, поднялся из-за стола и через минуту вернулся со своим мешком с расширительными чарами. В подвале они загружали зелья вместе. Алекс снимал с полки, отец принимал, осматривал каждый на свет — быстро, привычно, как делал со всеми зельями — и опускал в мешок. Когда полка опустела, отец завязал мешок и передал ему. — Потяжелее, чем в прошлый раз, — сказал он, и почти улыбнулся. Отец сам довёл его до лавки Форна — через арку в Лютный переулок, где витрины становились темнее, а прохожие — реже. У двери с нечитаемой вывеской остановился, привалился к стене напротив. — Я буду здесь, — сказал он. — Не торопись. Алекс кивнул, толкнул дверь. Колокольчик звякнул. Полумрак, запах трав и чего-то кислого, полки до потолка — всё на месте, как в прошлый раз и в позапрошлый. Форн сидел за прилавком и что-то записывал в толстую тетрадь. Поднял голову, когда Алекс вошёл, — жёлтые глаза нашли его сразу. — Хлой-младший. — Немного принюхался — Я ждал тебя в начале агуста. — Уезжаю завтра. Алекс подошёл к прилавку, поставил мешок и начал доставать флаконы, выстраивая рядами — красные слева, зелёные справа. Форн откинулся на стуле, сложил руки на груди и смотрел, как прилавок заполняется, — молча, только ноздри подрагивали, втягивая запах. Наконец, последний флакон встал на место. Форн наклонился вперёд. Взял красный из середины ряда, поднял к тусклому свету, повернул. Откупорил, поднёс к носу, прикрыл глаза. — Чисто, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. — Выдержка точная. Проверил ещё три — из разных мест, красный и два зелёных. Каждый — нюхал, смотрел, ставил обратно. Не торопился. — Пятьдесят два яда от красношапочников, — сказал он наконец, откидываясь на стуле. — Я просил пятьдесят. — С каждого котла выходит четыре флакона, — ответил Алекс и пожал плечами. Форн смотрел на него, и что-то шевельнулось в жёлтых глазах — не улыбка, скорее узнавание. — Хорошо, — сказал он. — А яда от штырехвостов — шестнадцать. Из пятидесяти. — Не успел. Завтра Франция, потом — школа. До лета не вернусь. Форн помолчал. Постучал пальцем по прилавку жёлтым, нестриженным ногтем. — Сезон скооо начнется, — сказал он. — В конце августа они мне будут без надобности. — Пауза, долгая, тяжёлая. — Возьму что есть. Он полез под прилавок, достал кошель и отсчитал деньги на стойку. — Тут полная цена за каждый флакон. Алекс пересчитал, убрал в мешок. Форн уже собирал флаконы, переставлял на полку за спиной — бережно, аккуратно, каждый на своё место. — Спасибо, — сказал Алекс и шагнул к двери. — Мальчик. Алекс остановился. Форн стоял вполоборота, флакон в руке. Принюхивался — не коротко, как при встрече, а медленно, втягивая воздух, и жёлтые глаза смотрели из-под тяжёлых век. — Сигаретами от тебя несёт, — сказал он. — Бензином. И потом чужих людей. — Поставил флакон на полку, не глядя, точно. — Ты не куришь. Но проводишь время с теми, кто курит. Много. Часто. Тишина. — Рядом курили, — сказал Алекс ровно. Форн хмыкнул — звук больше похожий на рычание. Отвернулся к полкам. — Приходи, когда вернёшься. Работа найдётся. Алекс вышел. Отец отлепился от стены напротив, вопросительно приподнял бровь. — Взял всё. Отец кивнул и двинулся к выходу из переулка. Алекс пошёл рядом. Лютный переулок остался позади — они вышли на Косую аллею, и воздух сразу стал другим: светлее, теплее, с запахом выпечки из ближайшей лавки. Мимо проплыла ведьма с тремя котлами, левитирующими над головой. У «Дырявого котла» отец свернул к общественным каминам —они стояли слева, три в ряд. Взял щепотку летучего пороха и шагнул в пламя. — Министерство магии, атриум. Зелёная вспышка — и он исчез. Алекс последовал за ним. Мир сжался, закрутился, дёрнул за внутренности — и выплюнул в гулкое пространство атриума. Голоса отражались от потолка, шаги по мрамору сливались в ровный гул, из каминов то и дело выходили люди, отряхивались и растворялись в толпе. Алекс замедлился у фонтана. Он помнил эти фигуры — волшебник на вершине, рука поднята к потолку, ведьма на полшага ниже. Кентавр, гоблин, домовой эльф — все смотрят снизу вверх, бронзовые лица застыли в одинаковом выражении. Он видел этот фонтан прошлым летом — мельком, не задумываясь. Украшение, часть интерьера Сейчас он смотрел иначе. Обожание. Вот что застыло на этих лицах. Все трое смотрят на волшебника снизу вверх, с одинаковой благодарностью, будто он сделал для них что-то, за что они будут вечно признательны. — «Ты заметил», — сказала Настя. Голос негромкий, задумчивый. — «Трудно не заметить. После Добби». — «После Добби, после русалки, после записей Малфоев. Контекст меняет восприятие, да?» Отец уже шёл к лифтам, и Алекс двинулся за ним, обходя ведьму с высокой стопкой папок, которая пробиралась к каминам. — «Это ведь не просто украшение», — продолжала Настя. — «Оно стоит в центре атриума. Каждый, кто приходит в Министерство, проходит мимо. Каждый день. Годами. И никто не замечает — настолько привычно. Как обои на стене». Отец нажал кнопку, золотые решётки лифта разъехались. Внутрь набились ещё несколько человек — двое в форменных мантиях, женщина с клеткой, из которой доносилось недовольное ухание. Лифт дёрнулся и поехал вниз. — «Что ты знаешь о кентаврах?» — спросила Настя. Алекс задумался. — «Живут в Запретном лесу. Разумные, своя культура. Читают звёзды». — «И как они там оказались?» Он помолчал. Запретный лес, выделенная территория… — «Резервация?» — «Именно», — сказала Настя, когда лифт дёрнулся и поехал вниз. — «Министерство называет это — «территориями». Знакомая схема, правда? Индейцы в Америке, аборигены в Австралии. Только здесь — кентавры в Британии». — «Гоблины», — продолжала Настя. — «Гринготтс — их банк. Лучшие ювелиры и металлурги в магическом мире. Но права голоса в Визенгамоте у них нет. Носить палочку — запрещено». — «Только им это не особо нравится», — сказал Алекс. — «Целый год гоблинские восстания изучали». — «Последнее было не так давно, если подумать. И каждое начиналось с одного и того же: требования равных прав. И заканчивалось одинаково: подавление и новые ограничения». Лифт остановился, женщина с клеткой протиснулась к выходу — ухание усилилось, потом удалилось по коридору. — «А домовые эльфы?» — спросила Настя. Алекс не ответил сразу. Вспомнио о Добби — о руках в шрамах, о глазах, в которых медленно гасла надежда. — «Рабы», — сказал он. — «Рабы», — подтвердила она, — «Связаны магией, не могут уйти, не могут отказать. Наказывают сами себя, когда нарушают приказ. И большинство волшебников считает это нормальным». — Третий уровень, Отдел магического транспорта, — объявил женский голос. Решётки разъехались. — «И всё это», — сказала Настя, пока они шли по коридору, мимо дверей с табличками, мимо фиолетовой записки, которая свернула за угол впереди них, — «отлито в бронзе и стоит в центре Министерства. Не равенство, не партнёрство. Обожание — и все знают, кому оно адресовано». — «К чему ты ведёшь?» — «Это не политика. Это мировоззрение», — она помолчала, — «И магглы в нём — даже не на фонтане». Отец остановился у нужной двери и кивнул ему — сюда. Алекс вошёл за ним. Очередь была короткой — три человека. Они заняли место, и Алекс привалился к стене, пока отец листал документы. За стойкой чиновник с усталым лицом обрабатывал заявки. Штамп, подпись, следующий. Их очередь подошла быстро. — Цель поездки? — Международные соревнования по зельеварению, — сказал отец. — Младшая лига. Я сопровождающий. — Палочки, пожалуйста. Алекс достал тисовую, положил на стойку. Отец — свою. Чиновник поднёс обе к металлической рамке — внутри что-то мерцало. — Тис и перо феникса, двенадцать и четверть дюйма, Надзор активен. — Сделал пометку, взял вторую. — Орех и сердечная жила дракона, тринадцать дюймов. — Вернул обе. — Рекомендация? Алекс протянул письмо Снейпа. Чиновник вскрыл конверт, пробежал глазами, кивнул. Отошёл к столику сбоку, достал министерскую печать — красный воск, оттиск, — вложил письмо обратно и запечатал. — Регистрация участника со стороны Министерства Магии Англии подтверждена. — Положил конверт перед Алексом. — Что-нибудь ещё? Письма, рекомендации? — Да. — Алекс достал второй конверт, с тёмно-зелёной печатью. — Для регистрации на месте. Чиновник потянулся к нему — и рука замедлилась. Он увидел печать. Пальцы, которые секунду назад хватали бумаги не глядя, замерли над конвертом. Несколько секунд он просто смотрел — на змею, на вензель, на тёмно-зелёный воск. Потом взял конверт, поднял к свету, чуть повернул. Проверял печать — не содержимое. Положил обратно. Когда поднял взгляд, это был другой человек. — Всё в полном порядке. — Голос стал мягче, ровнее. Спина выпрямилась. — Портключ будет активирован первого августа, в тринадцать часов, зал портключей. Могу я ещё чем-нибудь помочь? Последний вопрос он задал Алексу — напрямую, с лёгкой улыбкой. — Нет, спасибо. — Удачи на соревнованиях. Они отошли от стойки. — «Одна печать», — сказала Настя. — «Письмо Снейпа вскрыли, проверили, запечатали министерской печатью. Рутина. А конверт Малфоя он даже не открыл — только посмотрел на свет, убедился, что печать настоящая. И этого хватило». — «Система», — сказал Алекс. — «Система». По дороге к лифтам Алекс заметил стенд на стене — доска объявлений под стеклом. Расписание портключей, правила вывоза артефактов. И внизу, мелким шрифтом: — «Граждане с неподтверждённым магическим происхождением обязаны предоставить дополнительную форму 7-Б для выезда за пределы Британии. Бланки — окно 4.» Он посмотрел в дальний угол зала. Окно четыре — отдельная стойка. Короткая очередь: три человека. Все молодые. Девушка в начале держала толстую папку с документами, проверяла их снова и снова. — «Неподтверждённое магическое происхождение», — сказала Настя. — «Заметь формулировку. Не — «маглорождённый» — это было бы слишком прямо. — «Неподтверждённое». Словно проблема в документах, а не в крови». Алекс смотрел на девушку с папкой. Она переминалась с ноги на ногу, губы беззвучно шевелились. — «Тебе — печать и улыбка. Ей — отдельное окно и дополнительная форма, мелочь». Она помолчала. — «Но мелочи складываются». — Алекс? Отец уже ждал его у лифта. — Иду. В лифт они зашли одни. Решётка захлопнулась и кабина поехала вверх. — «Помнишь Захарию?» — спросила Настя. — «Что он говорил о Гриндевальде?» Алекс помнил. — «Что его идеи были жестокими — но не глупыми». — «Захария — потомок основательницы, Хельги Хаффлпафф. И он понимает логику Гриндевальда. Как думаешь, почему?» Лифт остановился. — «Атриум», — объявил голос. Они вышли. Фонтан стоял прямо перед ними, всё те же бронзовые фигуры, смотрящие снизу вверх. — «Потому что Гриндевальд говорил то, о чем многие сами думали», — сказал Алекс. — «Именно. По Статуту Секретности маги прячутся от магглов уже около трехсот лет. Как ты думаешь, почему?» — «Из-за охоты на ведьм», — сказал Алекс. Он думал вслух, выстраивая логику. — «Один маг сильнее толпы — но маг не может быть настороже каждую секунду. Доносы, слежка, облава посреди ночи — инквизиция работала на истощение. Рано или поздно даже сильного мага ловили без палочки, сонного, врасплох. А магов было мало». Они с отцом обошли группу волшебников. — «Статут стал компромиссом», — подтвердила Настя, — «Мы не показываемся, вы не охотитесь». Отец остановился у камина. — «И Гриндевальд считал, что этот компромисс устарел», — сказал Алекс. — «Маги сильнее, живут дольше, понимают мир глубже. Почему они должны прятаться от тех, кто слабее? Гриндевальд считал — не должны. Что магам нужно выйти из тени и занять своё место — наверху». — Готов? — спросил отец. Алекс кивнул. — «Но он проиграл», — сказал он Насте. — «Проиграл», — согласилась она. Отец бросил порошок, назвал адрес. Зелёное пламя вспыхнуло — и он исчез. Алекс взял щепотку, помедлил у камина. Вопрос очевидный: если идея логична, если её поддерживает — почему результатом стало поражение? — «Дома», — сказала Настя, будто услышав, — «Там разберём». Алекс бросил порошок и мир закружился. Дома он поднялся к себе и сел на подоконник, прислонившись спиной к раме. За стеклом — вечерний Лондон, ещё тёплый. Внизу проезжали машины, у соседнего дома кто-то выгуливал собаку. Откуда-то глухо доносилась музыка — старое, с характерным потрескиванием пластинки. Мир, который не знает о магии. Несколько минут он просто сидел, глядя на улицу. Мысли возвращались к фонтану и к Минестерству. — «Гриндевальд и Волдеморт», — сказала Настя. Голос негромкий, задумчивый. — «Гриндевальд и Волдеморт. Два человека, которые кардинально хотели изменить магический мир. Оба проиграли — один сидит в тюрьме, которую сам построил, второй развоплощён. Их сравнивают — но это разные масштабы». — «В чём разница?» — «В масштабе — для начала». Она помолчала, подбирая слова. — «Гриндевальд действовал по всей Европе. Его влияние доходило до Америки, у него были тысячи последователей, международные сети. Это была настоящая война — с фронтами, с армиями магов. Волдеморт — совсем другое дело. Британские острова, несколько сотен Пожирателей, партизанщина и террор. Не война — кампания страха». За окном солнце опустилось ниже. Тени от домов вытянулись через улицу. — «Почему такая разница в числах?» — спросил Алекс. — «Потому что разные идеи привлекают разное количество людей». Настя говорила медленно, будто сама проверяла логику на прочность. — «Гриндевальд хотел, чтобы маги вышли из тени и заняли своё место — наверху. Правили магглами открыто. — «Ради общего блага» — помнишь его лозунг? Та же логика, что у колониальных империй: мы сильнее, мы умнее, значит, наш долг — управлять теми, кто слабее». Захария упоминал этот лозунг в одном из летних писем. Алекс тогда отложил письмо, думая вернуться к этой мысли позже. — «И в этой системе было место для всех магов», — Голос Насти стал задумчивее. — «Чистокровные наверху, да — но полукровки тоже маги, тоже часть мира. Маглорождённый мог присоединиться, подняться в должности, если доказывал лояльность. Не справедливость — но возможность. Иерархия, в которой можно жить и расти». — «А Волдеморт хочет уничтожения», — сказал Алекс. Не вопрос — он встречался с этим существом, заключил с ним сделку, читал дневник человека, которого он пожирал изнутри. — «Магглы, маглорождённые — всех, кто не вписывается». — «Именно. Гриндевальд хотел, чтобы магглы служили. Волдеморт хочет, чтобы они исчезли. Принципиально разные позиции». Голос Насти стал жёстче. — «И это объясняет разницу в числах. Сколько людей готовы к геноциду? Готовы убивать друзей, коллег, иногда — даже родственников? Идеология Волдеморта слишком экстремальна для большинства. Первое можно принять, даже если не нравится. Со вторым нельзя договориться». Музыка из окна напротив смолкла — кто-то закрыл раму. — «Но Гриндевальд всё равно проиграл», — напомнил Алекс. — «Проиграл. В сорок пятом году. Тебе эта дата ни о чём не говорит?» Он понял сразу. — «Конец Второй мировой. Падение Третьего рейха». — «Верно. Гриндевальд пал в том же году, что и нацистская Германия. Трудно поверить в совпадение». Настя помолчала, и когда заговорила снова, голос стал осторожнее — она строила гипотезу, не утверждала факт. — «Подумай логически. Гриндевальд хотел, чтобы маги правили магглами открыто. Для этого нужно сломать Статут, подчинить маггловские правительства. Но как это сделать, не раскрывая магию раньше времени?» — «Использовать существующий хаос», — сказал Алекс. Это было очевидно. — «Именно. Европа в огне, правительства в панике, миллионы людей бегут из воюющих стран и умирают на фронтах. В таком хаосе маг может действовать свободнее. Странные события спишут на войну, исчезновения — на бомбардировки». Она помолчала. — «Я не утверждаю, что Гриндевальд и Гитлер были союзниками — Гриндевальд презирал магглов. Но тактическое соглашение? Гитлер был одержим оккультизмом. Если кто-то пришёл к нему и предложил информацию, влияние, устранение мешающих лиц — он бы ухватился обеими руками. А Гриндевальд получает хаос и ослабление маггловских правительств». Алекс кивнул. Аненербе, поиски артефактов — он знал это из прошлой жизни. Гипотеза становилась правдоподобной. — «И когда Германия начала проигрывать», — продолжала Настя, — «вся конструкция посыпалась. Если сети Гриндевальда были встроены в нацистскую машину, падение одного потянуло за собой другое. К моменту дуэли с Дамблдором он уже был ослаблен — армия разбита, союзники мертвы или бежали, территории потеряны. Дуэль была финальной точкой, не поворотным моментом». Взгляд Алекса упал на стол — справочник, рамка с колдографией. Драко поправлял мантию, оглядывался через плечо. Он взял её, повертел в руках. — «Есть и вторая причина поражения», — сказала Настя. — «Может быть, более важная. Технологии». — «В смысле?» — «Подумай, какими были маггловские армии, когда Гриндевальд начинал. В двадцатые годы». Алекс это прекрасно представлял. — «Пехота с винтовками. Артиллерия, кавалерия. Танки только появлялись, авиация примитивная. Связь — телеграф и курьеры». — «А маги могли телепортироваться, становиться невидимыми, контролировать разум. Один маг с Империусом на генерале разворачивал целую дивизию. Магия давала абсолютное преимущество», — Настя помолчала. — «К сорок пятому всё изменилось. Танковые армии, стратегическая авиация, радары. И главное — Хиросима и Нагасаки. Август сорок пятого, тот же год, тот же месяц, когда пал Гриндевальд. Двести тысяч смертей за два взрыва. Магглы показали, что способны уничтожать города одним ударом». Алекс смотрел на Драко в рамке. Мальчик из семьи, которая девять веков была на вершине. Которая не замечала, как мир за стенами поместья менялся. — «Гриндевальд планировал войну против крестьян с винтовками», — сказала Настя. — «Но закончил против магглов с ядерным оружием. Его окно возможностей закрылось, а он этого не заметил — или заметил слишком поздно». Он поставил рамку обратно на стол. — «И третья причина — Дамблдор», — продолжала Настя. — «Единственный человек, который знал Гриндевальда по-настоящему. Друг юности, может быть — больше чем друг. Понимал, как тот думает, где слепые пятна, чего боится. Гриндевальда победил не случайный аврор — его победил человек, который видел его насквозь». На улице раздался гудок машины. — «Три причины», — сказала Настя. — «Неправильные союзники, технологический разрыв, личный враг. Но все три — тактические. Ошибки исполнения, не замысла. Он выбрал не тех союзников — ошибка выбора. Не учёл технологический прогресс — ошибка планирования. Столкнулся с противником, который знал его слишком хорошо — ошибка безопасности».». Она помолчала. — «Но сама идея — что Статут Секретности не вечен, что маги не могут прятаться бесконечно — это не ошибка. Это наблюдение. И оно никуда не делось». Алекс сел на кровать, опёршись спиной о стену. За окном совсем стемнело — небо над Лондоном оранжевое от городских огней. — «Статут существует триста лет», — продолжала Настя. — «Давай посмотрим, как изменился мир за это время. В тысяча шестьсот девяносто втором году — от чего прятались маги? Толпы с вилами и факелами. Мушкеты, которые перезаряжались минуту. Самая быстрая связь — гонец на лошади, неделя от Лондона до Эдинбурга». Она помолчала. — «Сейчас — девяносто второй. Телевидение в каждом доме, телефонная связь мгновенная. Камеры наблюдения появляются на улицах — пока мало, но с каждым годом всё больше». — «А через десять лет?» — спросил Алекс. — «Интернет станет массовым. Цифровые камеры, мобильные телефоны. Информация будет распространяться не за часы — за минуты. Один случайный свидетель, одна фотография — и она уже в сети, её копируют, пересылают». — «Обливиэйт не сотрёт сервер». — «Именно. А через тридцать лет — камера в каждом кармане, видео можно записать и отправить миллионам за секунды. Камеры на каждом углу, распознавание лиц, спутники, алгоритмы, которые замечают аномалии автоматически». За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку. — «Как скрываться от мира, который научился видеть всё?» — спросила Настя. — «Один неосторожный маг, один случайный Ступефай на людной улице — и запись уже разошлась тысячами копий». Алекс молчал, глядя в темноту за окном. — «Рано или поздно — раскрытие», — продолжала она. — «Не — «если», а — «когда». Случайное — паника, хаос. Или контролируемое — на своих условиях. Министерство ведёт к первому варианту». — «А открытая война — не вариант», — сказал Алекс. — «Магов тысячи, магглов — миллиарды. И технологии. Протего не остановит то, чего маг не видит и не понимает». — «Снайперская пуля с двух километров, бомба с высоты, газовая атака, ядерный удар — Протего не защитит от того, чего маг не видит». — Настя перечисляла ровно, без драматизма. — «Прямое противостояние — смерть для магов». — «Тогда что?» — спросил Алекс. — «Контроль. Не открытый — тайный. Не через силу — через систему». Она помолчала. — «Как управляют большими группами людей? Нельзя же держать миллионы под дулом пистолета — это потребует ещё больше людей с оружием. Но пропаганда, образование, медиа — другое дело. Ты не заставляешь людей делать то, что хочешь. Ты делаешь так, чтобы они сами этого хотели». — «Окно Овертона», — сказал Алекс. Это он знал — из происходящего в его прошлом мире. — «Сегодня идея безумная, через двадцать лет — спорная, через сорок — приемлемая». — «И для этого не требуется армия. Нужны всего лишь правильные люди на нужных местах». Алекс смотрел на огни города за окном. На силуэты домов, на мир, который менялся быстрее, чем маги успевали заметить. — «Возьми те же камеры», — сказала Настя. — «Можно обманывать их магией, уничтожать Диффиндо, применять Обливиэйт на каждого охранника за монитором. Бесконечная работа. А можно сделать так, чтобы камер не было вообще». — «Как?» — «Пропаганда приватности. Движение за личное пространство, страх перед слежкой — пройдет пара лет и люди сами потребуют убрать камеры. Судебные прецеденты, законы о защите данных. Для упрямых — можно использовать радикальные группы». — Она выдержала паузу. — «Магам не нужно делать это самим. Достаточно направить нужных людей». — «Не бороться с прогрессом — замедлять его», — сказал Алекс. — «Скупать патенты и класть на полку. Перспективных инженеров переманивать на бесполезные проекты — или устранять, если не соглашаются». — «Маги не могут пользоваться электроникой — она для них бесполезна. Так зачем позволять магглам развивать то, что угрожает магическому миру?» Они помолчали. Где-то внизу звякнула посуда. — «Гриндевальд хотел открытого правления», — сказала Настя. — «Маги наверху, магглы внизу, честно и ясно. Но открытая власть требует постоянной силы, империи, которую нужно удерживать каждый час. Тайное правление устроено иначе. Люди живут своей жизнью, считают себя свободными — просто направление их решений формируется кем-то, кого они не видят». — «Кем-то, кто понимает, как это работает», — сказал Алекс. — «Да». За стеной послышались шаги — отец поднимался наверх. — «Я не говорю, что ты должен что-то делать», — сказала Настя. Мягко, без нажима. — «Не сейчас. Может быть — никогда. Но ты теперь видишь проблему, которую другие маги игнорируют». Шаги остановились у двери. — Алекс? Ужин готов. — Иду, пап. Он встал с кровати. Комната была тёмной — только свет фонаря на стене и тусклый прямоугольник двери. — «Подумай об этом», — сказала Настя. — «Когда будет время». Он вышел, закрыл за собой дверь. Ужин ждал внизу. Утром, перед отъездом, он заскочил к Бриджит. Она открыла с бутербродом в руке — халат, растрёпанные волосы, глаза ещё сонные. За её спиной на столе виднелась кружка с кофе и стопка бумаг. — Уезжаю, — сказал он. — Как вернусь — заскочу. Бриджит откусила от бутерброда, прожевала. — Пэрри вчера звонил. Партия будет в четверг. — Справишься. Она посмотрела на него — быстро, оценивающе. Потом хмыкнула. — Ладно. Вали, раз надо. Он уже развернулся к лестнице, когда она добавила — негромко, в спину: — Удачи, босс. Он не обернулся, но услышал. Дома мать ждала в прихожей. Чемодан уже стоял у двери, сумка с документами висела на ручке, а отец выходил из кабинета, застёгивая мантию на ходу. Мать шагнула к Алексу и обняла — крепко, на секунду дольше, чем обычно, и он почувствовал запах её духов, тепло рук на спине. Потом отстранилась, положила ладони ему на плечи и посмотрела так, будто запоминала. — Покажи им, на что способен. Алекс кивнул. Отец наклонился и поцеловал её в висок — коротко, привычно. Мать открыла дверь и утренний свет — тёплый, августовский — упал на порог. Алекс шагнул наружу. Отец — следом. Дверь за ними закрылась.