Арка 1. Часть 6

«Детская невинность, трагическое начало»

Либэ сидела одна за столом, который стоял у окна. Тот самый стол, где мы обычно сушили посуду, а окно было открыто, пропуская ночной холод. Как и бутылка зелёного стекла: судя по этикетке - вино. Лампа светила достаточно, чтобы не включать люстру. Вообще, меня заметили, как только я открыла дверь, но она полностью проигнорировала моё появление. Я уверена. Она сидела тихо и, как будто замерла, играя со мной. Внимание она обратила на меня только тогда, когда я оказался от неё в нескольких шагах. Смотрела мне в глаза и словно чуть дальше, хотя я специально обернулась назад, и там никого и ничего интересного не было. Она смотрела недолго и, прикрыв глаза, тихо заплакала. Недолго думая, я сделала оставшиеся шаги к ней и стала спрашивать, что случилось, тряся её за руку. Мне не отвечали. Лишь обняли и тихо-тихо шептали что-то, что разобрать я так и не смогла. Сейчас она не была той гордой Либэ; сейчас она напоминала мне тех щенков, что иногда ошивались около наших дверей и скулили, давя на жалость. Когда спина уже болела и стоять стало неприятно, меня отпустили. Она извинилась, утерла слезы, свои, а потом, улыбнувшись, мои. В тишине раздался звук её смеха. На мой вопрос "какого хрена с тобой происходит?", она потрепала мои волосы, встала и пошла к холодильнику, обещая сделать самые вкусные бутерброды и чай. Что происходит с людьми? Как и говорила та старуха, о том, что все сходят с ума? И волосы не обязательно превращать в запутанный клубок пряжи - они итак после сна такие. Тарелка стала пустой довольно быстро, как и мой стакан с чаем, как и ее бокал красного вина. Спать до сих пор не хотелось, даже наоборот - захотелось начать новый день как можно раньше. Только сначала нужно получить хоть какие-то ответы: — Как тётя? Когда она сможет снова нормально ходить? А то в прошлый раз она долго хромала, и дядя чуть ли не на руках носил её весь месяц. Никто не говорил, как долго не будет Айсберга? И что за капитан такой? Нанимать кого-то перед самым отплытием это явно странно. - От моих вопросов, Либэ вздрогнула. На секунду её глаза стали похожи размером на тарелку, где минутой ранее лежали бутерброды, но потом снова вернулись в норму. Теперь она смотрела точно на меня, глаза в глаза. Её черные и красно-белые, в которых я видела саму себя, были грустными. — Послушай, - голос её дрожал, - тётя не вернётся, как и твой брат. Никогда. - Она снова заплакала, пряча свои губы в руках и зажмуривая глаза. Мои брови от того как соединились, заболели. Что она несёт? — Почему? Они же… - Снова меня перебили. Ну сколько можно то? Либэ резко замотала головой из стороны в сторону, а её волосы упали ей на лицо, закрывая его от меня. — Они больше никогда не приготовят тебе вкусного чая и сытной еды, не расскажут интересных историй. Они больше не будут защищать тебя перед Стариком и ласково гладить по голове. Они не смогут желать тебе доброй ночи и утра. Ничего из этого больше не будет, они умерли, - голос её дрожал, как линейка, если придавить ей к столу и дернуть за свободный конец. - Если хочешь, то они просто пропали навсегда. Ха-ха, да, они просто спрятались и мы их больше не найдём. - И развела руки в стороны, облокотившись на спинку стула, улыбаясь зубами. Так она делала, когда спорила с Олли. После, он всегда извинялся и говорил, что был не прав. Но сейчас она плакала, и мне было бы её жаль. Если бы она не несла бред. Она уже пьяная? Ладони сжались сами. Было неприятно слушать ложь от неё. Сказав, что она говорит бред, что они – и брат и тётя – вернутся, топнула ногой и дверью. Побежала наверх, одним шагом поднимаясь по лестнице, не обращая внимания на темноту, пугающие картины и злых чудовищ за спиной. Лишь бы быстрее оказаться в комнате. Настроение стало ужасным. Злясь на всё, что могла, кружила по комнате, всё сильнее сжимая губы и пальцы. Люди и в правду сходят с ума! Что за бред с этой вашей смертью? Люди не могут исчезать, упав с лестницы или выйдя в море! Недочитанная книга оказалась в моих руках на нужной странице. Прибавив свет от лампы, принялась дочитывать, жуя губы и щеки в попытке успокоиться. Восемь ноль восемь. Часы неприятно тикали. Меня разбудили рыжие и сказали надевать принесённые вещи: черная юбка, кофта и платок. На мое непонимание, зачем в явно теплое утро одеваться во всё темное, мне сказали просто: «Так надо» и вышли. Тело от того, что я уснула сидя за столом, болело везде и хотелось лечь на мягкую кровать и спать дальше. Рыжие сёстры были тоже во всем темном, черном. Их глаза были странно красными и похожими на те, что были у Либэ ночью, а сами они шмыгали носами как при насморке. Спускаясь по лестнице и зевая, заметила, что в трактире было тихо и темно почти как ночью, но на улице - совершенно наоборот. Когда я вышла просить помощи завязать платок, тётя уже лёжала в лодке. Вокруг неё были цветы самых разных форм, как и люди, которые клали их. Выглядело красиво, но зачем это всё? Олли тихо подошёл с боку. Молча взял ткань и завязал её на моей голове, спрятав волосы. На вопрос, почему все в черном и зачем тетя спит в лодке, ответил, что так надо. И также молча закрыл трактир на ключ. Он впервые был так?.. Так тих! Вечно то раздражённый, то радостный Олли сейчас был молчалив. А его зеленые глаза, которые всегда напоминали мне свежую траву, стали черными как одежда. Глаза забегали по людям. Я ничего не понимаю. Пожалуйста, объясните мне нормально, чтобы я смогла исправить это ужасное утро: Олли тих, а Либэ - вечно стойкая, смелая и гордая - вчера плакала и впервые врала мне. Рыжие не шутили и были как простуженные. Селурми не улыбалась, а молча стояла и смотрела за всеми. Старик, который обычно был красным лицом - бледный. Люди, которые раньше были рядом со мной веселыми, были в печали. Надоело! Я выпрямила спину и пошла искать свои ответы. Но эти гады лишь пускали слезы и скулили, похлопывая меня по голове, что-то говоря, как жаль меня. Ха! Себя сначала пожалейте! И клянусь - я бы узнала, что не так, если бы старик не дёрнул меня за руку с просьбой идти рядом с ним и не мешать людям, раз я такая бестолочь и ничего не понимаю. Единственное, что меня остановило и заставило сделать так - удар по губам за попытку узнать что-то от него. Губы заболели, а из глаз скатились слезы, которые я быстро вытерла рукавом: — Почему тётя лежит и просто смотрит за всем этим? Почему она такая бледная? Зачем она задержала дыхание и не открывает глаза? Почему брат ушёл именно в это время? Почему она не говорит о том, что не о чем переживать? Хоть кто-нибудь, ну ответьте мне, - слезы текли, как бы я не терла глаза, а слова и вопросы повторялись. Ноги дрожали, и идти не хотелось. В итоге, меня чуть ли не тащили по земле. Юбка мешалась и постоянно спадала ниже, запутываясь между моими ногами. Волосы вылезли из-под платка и неприятно кололи лицо. Цветов было настолько много, что некоторые падали по пути. От шёпота и звука плача уже хотелось закрыть уши и убежать куда-нибудь подальше. Дышать носом тяжело и неприятно. Болели глаза из-за яркого света, голова из-за шума и колени после нескольких падений. На темной ткани появились серые пятна от пыли. Кофта неприятно липла к спине и подмышкам. Мою руку всё продолжали крепко сжимать. Будь здесь брат, то он бы сказал бы ему не держать меня так сильно. Встречные нами люди снимали свои шляпы и уводили детей подальше, или просто закрывали им глаза. Какие-то мальчишки тыкали пальцем и сразу же получали за это. Кто-то подходил и добавлял цветов. Живот начинал болеть, а мне хотелось наконец-то позавтракать. Если бы тётя не спала бы, то она бы точно накормила меня вкусной едой и заплела бы мне косу. Лодку спустили на воду. Старик велел стоять рядом с ним и ждать, когда все попрощаются. На мою уже злость был дан один ответ, и больше мне никто ничего не объяснял, как бы я не кричала и не просила отпустить меня из крепкого хвата его руки: — Она мертва. - Только сейчас я заметила точно такие же красно-белые печальные глаза и белые пряди на висках, хотя вчера они были цветные. Кричать и пытаться выбраться я уже устала, когда, наконец, все отошли за спину Старика. Я не хотела с ней прощаться. Тётя вернётся. Вернётся, как и брат. Но меня дотащили до лодки, не обращая внимания на разодранную мною ладонь и капающую с неё красную кровь. Дядя опустился на колени прямо в воду. Что-то ей шептал, но шум волн глушил всё. Я стояла на самом краю между берегом и соленой водой, что никак не могла дойти до меня. Тётя как будто спала, но как будто и нет. На её лице не было и грамма косметики, а её любимых духов нельзя было почувствовать. Их перебивали ароматы цветов вокруг неё и запах воды. Это было красиво, и в то же время нет. Нормально и странно. Миссис Бром вечно яркая и, как старик, красная лицом, была бледнее всех здесь людей. Даже не то чтобы бледной, а бледно-голубой. Злость исчезала, пока я смотрела на неё и дядю, что поцеловав её в лоб, выпрямился, и подошёл ко мне. С его щёк капали слезы, а голос его дрожал впервые. И впервые он не пугал меня своим видом. Впервые он гладил меня по голове, и впервые он говорил со мной тихо. — Твоя тетя замерзла, и мы согреем её. Согласна? - Дышать стала чаще, а руки до боли сжимали черную ткань юбки, пока я сама топталась на месте. Стало хоть что-то, наконец, понятно - необходимо всё же молчать и вести себя тихо. Кивнув на вопрос, меня слегка толкая в спину, отправили к толпе, что стала явно меньше и тише. Я не дошла до неё, а добежала. Кто-то кричал в моей голове о том, что нужно уйти и что так будет лучше. Вопросов я больше не задавала. Сделаю это позже. Лишь тихо сидела на руках Олли и слушала, как стучит его сердце, пока мне на ухо шептали незнакомые молитвы. Лодка с тетей отходила от берега всё дальше и дальше. Огонь в ней становился всё больше и больше. Чужие слезы всё капали и капали. Глаза слипались всё сильнее, несмотря на боль в животе. Надеюсь, когда тётя согреется, она обязательно придёт к нам обратно, как и брат. Уверена, я сказала это в голове, но Олли сильнее сжал меня в объятиях, а где-то рядом заскулила собака. Вдалеке уже нельзя было понять, что там греется тётя в лодке. Тихие молитвы закончились. Мы всей оставшейся группой пошли обратно, но уже другим путём, явно делая круг. Олли всё продолжает держать меня на руках, а я от скуки болтаю одной ногой. Часы с собой никто не взял, так что, сколько мы были на берегу, сказать сложно. Скоро уже была видна знакомая дорожка, а спустя несколько секунд и трактир. В нём стало чуть-чуть светлее, по сравнению с тем, насколько было темно утром, но как только мы вошли, весь свет исчез. Каждый нашел себе дело. Готовка, подавать напитки, чинить старые часы, пить за какой-то «упокой». Меня подсадили к последним, как обычно не обращая внимания на мое мнение. Лишь факт того, что если хочу поесть, то должна сидеть тут, удержал на месте. Время начало течь очень и очень медленно, заставляя меня зевать и пытаться заплести самой себе косу. Обед был настолько вкусным и теплым, что я снова улеглась за столом, наблюдая сквозь подступающий сон за остальными. Люди всё это время сливались с темнотой и были мало заметны. Понять кто, где можно было лишь по голосу, но почти все молчали. Звенело стекло, скрипел пол из-за шагов, и можно было разобрать, как стучит нож по доске. Ужасно громко тикали стрелки. Кто-то курил папиросу за папиросой, сигарету за сигарету, заставляя меня начинать морщиться от количества дыма. Спасал только запах алкоголя, который перебивал его и не так противно пах. Брат, хмурясь и сжимая свои синие губы в одну линию, тихо ворчал, что принюхалась, а тетя просто тяжело вздыхала и качала головой, соглашаясь с ним.