Флэшбек №3. 1976 год. После смерти…

1976 ГОД. ДВЕ НЕДЕЛИ У ЯНГОВ.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

      Дом семьи Янг пах иначе. Дерек открыл глаза и не сразу понял, где находится. Потолок был белым — но не таким, как у него дома. Здесь не было того жёлтого пятна от протекавшей крыши, которое он так любил разглядывать перед сном, воображая, что это остров, куда он однажды уплывёт. В углу висела лампа в виде самолётика. На тумбочке стояла кружка с водой, рядом лежала машинка. Чужая машинка. Чужая кружка. Чужой дом. Он приподнялся на локтях и огляделся. В соседней кровати спал мальчик примерно его возраста. Черные патлатые волосы, ссадина вдоль брови — он лежал на животе, подмяв под себя подушку и раскинув руки, будто пытался обнять всю кровать.

Билли.

Дерек помнил, как вчера приехала Триша. Помнил, как она говорила с отцом в гостиной — а отец сидел на диване, уставившись в пол, и не поднимал головы. Помнил, как она взяла его за руку и сказала: — Поехали, малыш. Папе сейчас надо отдохнуть.       Он не хотел ехать. Он хотел, чтобы папа взял на руки, как раньше, когда Дерек был совсем маленьким, и посадил рядом с собой на диван. Но папа не встал. В машине Дерек молчал. Триша поглядывала на него в зеркало заднего вида и улыбалась — но улыбка выходила натянутой. Она пыталась говорить о простом: о погоде, о том, что дядя Уолтер приготовит на ужин, о том, что Билли заждался его, но Дерек не отвечал. Теперь он сидел на чужом диване и смотрел на спящего Билли. Мальчик во сне улыбался — ему снилось что-то хорошее. Дерек вдруг почувствовал злость. Острую, горячую, совсем недетскую. Он не понимал, почему этот парень может спать так спокойно? Почему его мама сейчас где-то внизу, наверное, готовит завтрак, а его — нет? Он не знал, что делать с этой злостью. Просто сжал одеяло в кулак и закрыл глаза. В дверь тихо постучали. Дерек вздрогнул и натянул одеяло до подбородка. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Триши. Волосы небрежно собраны в хвост, лицо уставшее, но она всё равно улыбнулась. — Уже проснулся, малыш? Дерек не ответил. Он смотрел на неё и думал, что она немного похожа на маму. Но не совсем. У мамы были другие глаза, да руки тоньше. И голос мягче — особенно когда она читала ему перед сном. Триша вошла и тихо прикрыла за собой дверь. Она не подошла сразу — остановилась рядом с диваном, будто давая ему время привыкнуть к своему присутствию. Потом присела на край, оставив между ними немного воздуха. — Дерек, — сказала она тихо. — Нам нужно поговорить о твоей маме. У него внутри всё застыло. Он посмотрел на неё, не моргая. — Она приедет? Триша сглотнула. На секунду её лицо дрогнуло, но она не отвернулась. — Нет, малыш. Мама не приедет. Дерек нахмурился. — Почему? Триша положила ладони на колени. Пальцы у неё были шершавыми, с короткими ногтями, совсем не как у его мамы. — Потому что твоя мама умерла, Дерек. Слова прозвучали тихо, но после них в комнате стало очень громко. Дерек слышал, как тикают часы на стене, как Билли сопит во сне, как ветер скребёт ветками по стеклу. — Она уснула? — спросил он. Триша покачала головой. — Нет. Когда человек умирает, это не сон. Он не может проснуться, он не чувствует боли, не мёрзнет. Он уже не может вернуться домой. Дерек смотрел на неё и пытался понять. Не может вернуться домой. Слова не помещались в голове — они были слишком большими. — А папа? — Папа сейчас очень сильно болеет, — осторожно сказала Триша. — Ему больно и он не всегда понимает, что делать с этой болью. Но это не значит, что он тебя не любит. Ему просто нужно время побыть одному. Дерек опустил взгляд на одеяло. — Он меня бросил? Триша чуть подалась вперёд. — Нет, малыш! Он тебя не бросил. Он попросил меня позаботиться о тебе, пока он будет один. Он обязательно приедет, просто чуть позже. — Он не просил, — тихо сказал Дерек. — Ты меня сама забрала. Триша замолчала. Дерек поднял на неё глаза. Он не плакал. Просто смотрел — и в этом взгляде было что-то такое, отчего Трише стало ещё больнее. — Да, — сказала она честно. — Я забрала тебя. Потому что в тот момент так было правильно. Потому что детям нельзя оставаться одним, когда взрослым слишком плохо и потому что я хочу, чтобы ты был в безопасности. Дерек снова сжал одеяло. — Я виноват? Триша резко покачала головой. — Нет. Нет, Дерек! Посмотри на меня! Он не сразу поднял взгляд. — Ты не виноват в том, что мама умерла. Дети не виноваты в смерти взрослых. Просто смерть — это часть нашей жизни и она случается с каждым из нас. К сожалению так может случиться. И ты не виноват в том, что папа сейчас остался один. Он не хотел бы, чтобы ты видел его грустным, поэтому ты сейчас тут. И когда папе станет легче, он придет к тебе! В горле стало больно, Триша едва сдерживала слезы и накативший ком в горле. — А если я плакать буду? — Значит, будешь плакать, — мягко ответила Триша. — Можно плакать. Можно злиться. Можно молчать. Всё это можно. Это нормально. Дерек долго молчал. Потом спросил: — А если я забуду её голос? Триша медленно выдохнула. Села чуть ближе и протянула руку — но не коснулась его, пока он сам не позволил. Дерек посмотрел на её ладонь. Потом осторожно вложил в неё свои пальцы. — Тогда мы будем вспоминать вместе, — сказала Триша. — Ты расскажешь мне всё, что помнишь. Как она смеялась, какие песни пела, как пахли её волосы и мы будем хранить эти воспоминания, хорошо? Дерек кивнул.       За завтраком Уолтер шутил. Он стоял у плиты в переднике с надписью «Король гриля» и подкидывал блинчики в воздух, ловя их сковородой. Билли хихикал и хлопал в ладоши. Триша пыталась усадить всех за стол, но голос у неё был мягким, почти ласковым. Дерек смотрел на них, как на чужих. Ему поставили тарелку, налили сок. Билли тут же подвинулся ближе и начал показывать, как правильно макать блинчики в мёд. — Смотри! Надо вот так! Не откусывать, а макать! И чтобы мёд стекал. Так вкуснее. Дерек посмотрел на него и сделал то же самое. Билли широко улыбнулся. — Да, вот так! Классно! Дерек не улыбнулся в ответ, но ему почему-то стало чуть легче.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ. ПОХОРОНЫ.

      Снег падал мокрыми хлопьями и сразу таял на чёрных пальто. Ветер был колючим, и Дерек всё время прятал подбородок в воротник. Уолтер дал ему свои перчатки — слишком большие для детских рук, пальцы внутри болтались, но зато перчатка грела. Вокруг стояли взрослые. Они говорили шёпотом, будто боялись разбудить кого-то. Кто-то плакал, кто-то крестился. Дерек не понимал, почему все смотрят туда — в погребную яму.       Мама не могла быть там. Мама должна была стоять рядом, поправлять ему шарф и говорить, что он опять забыл застегнуть молнию на куртке. Мама должна была ругать папу за то, что он курит на морозе. Мама должна была взять его за руку, потому что ему было страшно. Но мамы не было.       Джонатан стоял неподалёку. В чёрном пальто, бритый, прямой, почти красивый. На вид как папа, но Дерек смотрел на него и почему-то не мог узнать. Джонатан всё время глядел перед собой, не на на гроб, не на людей, не на Дерека. Просто в одну точку. Дерек ждал, что он подойдёт, возьмет за руку. Но Джонатан не подошёл.       Триша стояла рядом с Дереком и держала ладонь у него на плече. Не сильно, просто чтобы он чувствовал, что она здесь.       Когда начали бросать землю, Дерек вздрогнул. Звук был глухим. Страшным. Он сделал шаг назад, но наткнулся на Билли. Тот стоял рядом в тёмной куртке, красный от холода, с мокрыми ресницами. Он ничего не сказал, лишь протянул Дереку конфету в смятой обёртке. — Держи, — прошептал Билли. — Она кислая, но потом сладкая. Дерек взял конфету и зажал в кулаке. Развернуть не смог.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ.

Билли позвал его играть. Дерек не хотел, но когда мальчишка ухватил его за рукав и потащил в сад, он не стал сопротивляться. — У меня есть секретное убежище! Никому не показывал! Собачья будка в глубине сада оказалась старой. Пахла деревом, сухой землёй и чуть-чуть собакой — хотя собаки у Янгов не было. Внутри было тесно, но Билли гордо включил фонарик и осветил стены, на которых было нацарапано: «БИЛЛИ БЫЛ ЗДЕСЬ» и «РЫЦАРИ НАВСЕГДА». — Это моя крепость! — сказал он. — Тут можно прятаться, когда становится скучно. Дерек сел на колени ящик и уставился в одну точку. Билл сел рядом. Он не задавал глупых вопросов, просто сидел и молчал. Дерек вдруг подумал, что этот мальчик, наверное, даже не знает, что такое настоящая боль. У него есть дом, есть мама, папа. У него есть всё. Но вдруг Билл вдруг заговорил сам: — Моя мама говорит, что, когда кому-то плохо, надо просто быть рядом. Она говорит, что иногда тишина лучше слов. Дерек повернулся к нему. Билл сидел, сжимая фонарик, и смотрел прямо перед собой. — Ты знаешь, что такое смерть? — спросил Дерек тихо. Билли помолчал. Потом кивнул. — Моя бабушка умерла. Я был совсем маленький и не помню, как она выглядела. Но я помню, что мама плакала. Мне тогда было страшно. Дерек смотрел на него. Билли не отводил взгляд — смотрел прямо, серьёзно, почти как взрослый. — А у меня умерла мама, — сказал Дерек. И голос дрогнул. Билли ничего не сказал. Просто протянул руку и сжал его пальцы. Молча, почти незаметно, а потом обнял. Неловко, по-детски, прижимаясь головой к плечу, будто хотел передать всё тепло, которое у него было. — Держи, — сказал он, вытаскивая из кармана пластмассовую красную машинку. — Она моя любимая. Возьми её. Дерек посмотрел на машинку. Красную, с облезлой краской на боку. — Она же твоя любимая. Почему ты даришь ее мне? — спросил он. Билли пожал плечами. — Потому что я твой друг! Дерек взял машинку. Она была тёплой от ладони Билли. И тогда он заплакал. Впервые за всё это время. Не всхлипывая, не завывая, не зовя маму. Просто слёзы потекли по щекам, и он не мог их остановить. Билли не отстранился. Он просто сжимал плечо Дерека и молчал.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ. НОЧЬ

      Дерек проснулся от того, что ему показалось — он слышит мамин голос, но в комнате было тихо. Билл спал, за окном шумел ветер. Дерек сел, прислушался и понял, что голос ему приснился. От этого стало так пусто, что он почти перестал дышать. Он встал с дивана и вышел в коридор.       В гостиной горел свет. Дерек подошёл к лестнице и увидел внизу Тришу и Уолтера. Они сидели за столом, пили чай и говорили тихо. — Он почти не ест, — говорила Триша. — Я же вижу. Он берёт еду, смотрит на неё, жуёт, но потом оставляет половину тарелки. А ночью плачет. Я же слышу! — Дай ему время, — ответил Уолтер. — Триш, он потерял мать. Мы не можем просто взять и залатать эту боль. — Я не хочу ничего «латать», — Триша отставила кружку. — Я хочу, чтобы он знал, что у него есть место, где он может быть в безопасности. Что его не бросили, что он не один. Уолтер положил руку на её ладонь. — Ты делаешь всё правильно. Триша покачала головой. — Я боюсь. Боюсь, что Джонатан не справится. И боюсь, что Дерек не справится в одиночку. Он же маленький, Уолтер. Он смотрит так, будто уже понимает больше, чем нужно ребенку в, почти, шесть лет. — Он сильный мальчик. — Детям не нужно быть сильными, — тихо ответила Триша. — Не так рано. Уолтер молчал. — Я не могу просто забрать его к нам, — продолжила она. — Джонатан его отец и я не имею права решать за него. Но как мне вернуть ребёнка в дом, где полная разруха и запойный Джон?! Уолтер сжал её руку. — Мы не оставим его, Триш. Даже если он вернётся домой и Джон будет делать вид, что справляется. Мы будем рядом. — Обещаешь? — Обещаю. Дерек отошёл от лестницы и вернулся в комнату. Он лёг на на диван и уставился в потолок. Слова Триши крутились в голове. Детям не нужно быть сильными. Он закрыл глаза и впервые задумался: а что будет с ним, если он всё-таки останется один?

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ.

      Джонатан приехал утром. Дерек увидел его из окна. Папа вышел из машины и остановился на дорожке, глядя на дом. В форме, бритый. На вид как раньше. Но Дерек чувствовал, что папа изменился. Триша вышла на крыльцо. Они говорили долго. Дерек не слышал слов, но видел, как Триша жестикулирует, как она почти кричит, как папа опускает голову.       Потом к ним вышел Уолтер. Он не кричал. Просто стоял рядом с Тришей, большой, рыжебородый, в клетчатой рубашке, и смотрел на Джонатана так, что даже из окна было понятно: разговор был не из легких.       Через несколько минут входная дверь открылась. Джонатан вошёл в дом. — Сынок, — сказал он. Дерек стоял в прихожей, прижимая к груди маленький рюкзак. Внутри лежала пижама, пара вещей и красная машинка Билла. — Поехали домой. Дерек смотрел на отца. Папа не смотрел ему в глаза — смотрел в сторону, на пол, на дверь, на перила лестницы. Куда угодно, только не на него. — Папа, — тихо спросил Дерек. — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? Джонатан вздрогнул. Вопрос ударил его так, что он не нашёл ответа сразу. Он провел ладонью по лицу и только через секунду выдавил: — Конечно хочу, ты же мой сын. Но Дерек услышал неуверенность и понял: папа врёт. Билл подошёл к Дереку и тронул его за локоть. — Ты уезжаешь? Дерек кивнул. Билли посмотрел на рюкзак. — Машинку не забудь. — Не забыл, я положил в рюкзак. — Она классная, — сказал Билли серьёзно. — Только колесо иногда заедает. Надо стукнуть сбоку, и она снова поедет. Дерек впервые за две недели широко улыбнулся. — Спасибо, Билл. Билли шмыгнул носом. — Ты приходи еще в гости. У нас какао вкуснее, чем у вас. — У меня вообще дома какао нет, — ответил Дерек. Билли засмеялся. И этот смех был как маленький свет в холодной комнате.

***

Когда они зашли в дом, Дерек остановился на пороге. Запах был другим. Не мамин. Пахло пылью, сигаретами и чем-то кислым. Мамины вещи всё ещё были на месте. Её пальто висело на вешалке, ее кружка стояла на кухонном столе. Цветок на подоконнике засох — его никто не привал после смерти Ванессы… Её нигде не было. И не больше не будет. Дерек вошёл в гостиную. Джонатан остался стоять в коридоре. Не зашёл за ним. Просто стоял и смотрел на сына так, будто не понимал, что теперь с ним делать. — Папа, — тихо сказал Дерек. — Ты будешь меня обнимать теперь? Джонатан замер. Вопрос снова ударил его под дых. Он посмотрел на Дерека. На его маленькие пальцы, сжимающие красную машинку. На серьёзное лицо. И впервые за много дней Джонатан будто очнулся. Он шагнул вперёд, опустился на колени и обнял сына. Сначала осторожно, почти неумело. Потом крепче, так крепко, будто боялся, что потеряет и его. Дерек прижался к нему и почувствовал, что папа дрожит. Дерек запомнил это объятие. Потом он ещё много лет будет пытаться вспомнить, когда отец обнимал его так же.

За окном падал снег. Дом, в котором раньше жила любовь, теперь был просто домом. Большим, холодным, пустым домом.

Домом, в котором теперь нужно будет учиться жить заново.

Им обоим…