1986. Глава 15. Хэллоуин 🎃

      Вой сирен, казавшийся мне далёким и нереальным, стремительно нарастал, и вскоре красно-синие всполохи залили поляну пульсирующим светом. Я всё ещё стоял на коленях рядом с Сарой, точнее, пытался стоять, потому что плечо горело так, будто внутри него кто-то неспешно проворачивал раскалённый нож, и каждое малейшее движение отдавалось в висках ослепительной вспышкой боли. Несмотря на это, я держался ближе к ней, словно моё присутствие, могло защитить её от того, что уже случилось, и я отчаянно боялся, что стоит мне отодвинуться хотя бы на шаг, как она растворится в воздухе так же внезапно, как Джон, как тот Фавн.       Бобби, весь перемазанный грязью и до ужаса бледный в свете сирен, сидел перед ней на корточках и дрожащими руками прижимал к её груди разорванную майку, пытаясь хоть как-то остановить кровь. Его руки тряслись так сильно, что ткань то и дело сползала, и он снова и снова поправлял её, бормоча себе под нос какие-то медицинские термины. — Нельзя ложиться, — повторял он, и голос его срывался на высокий, почти истеричный фальцет. — При рёбрах нельзя, совсем нельзя. Или можно? Нет, нет, нельзя, точно нельзя. Дерек, — он резко поднял на меня испуганный взгляд, — ей нельзя ложиться, ведь так? Скажи, что нельзя!       Я открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, я лишь смотрел на Сару, не в силах отвести взгляд. Её глаза были плотно закрыты, на губах засохла тёмная корка крови, а волосы, влажные и спутанные, прилипли к вискам, щеке и шее. В этот момент она казалась настолько маленькой и беззащитной, что внутри меня всё сжалось в тугой, мерзкий и тошнотворный комок, от которого перехватило дыхание. — Сара, — позвал я, и мой собственный голос прозвучал хриплым и сорванным, будто я долго кричал в пустоту.       Я потянулся к ней здоровой рукой, но даже это движение отозвалось в повреждённом плече такой острой, пронизывающей болью, что я скривился и вынужден был упереться ладонью в холодную, липкую землю, чувствуя, как под ногти набивается грязь. — Она просто отключилась, — быстро заговорил Бобби, и в его голосе звучала такая отчаянная мольба, что стало ясно: он убеждает не меня, а прежде всего самого себя. — Она же просто отключилась от боли, да? Или от шока? Это же нормально, так бывает, люди теряют сознание, когда их организм перегружен. Ну, то есть, это не совсем нормально, но… они потом обязательно приходят в себя, правда? Дерек? Я с трудом поднял на него взгляд и увидел, что Бобби сейчас расплачется, и я нашёл в себе силы выдавить: — Да, она просто отключилась. Хотя внутри меня самого всё кричало об обратном. В этот момент в лесу затрещали ветки, и я услышал тяжёлый, быстрый топот множества ног, ломающих сухие сучья и листву. — ДЕРЕК! — этот крик был до боли знакомым, и я узнал голос отца, но обернулся не сразу, потому что мне казалось, что если я отведу взгляд от Сары хотя бы на мгновение, она перестанет дышать.       Только когда Бобби с новой силой прижал окровавленную ткань к её груди и прошептал срывающимся шёпотом «Она дышит, дышит», я позволил себе повернуть голову. Отец вылетел на поляну первым, за ним бежала мать Билла — Триша, ещё двое полицейских и несколько взрослых, чьи лица я не сразу узнал в хаосе. У всех были фонари, у всех на лицах застыло выражение такого жестокого страха, что они явно ожидали увидеть трупы, но всё равно не были к этому зрелищу готовы.       Отец остановился на мгновение, и его взгляд быстро скользнул по поляне, цепляясь за детали: за Сару, за меня, скорчившегося рядом с ней, за Билла, сидящего неподалёку. Я видел, как менялось его лицо: сначала оно было сосредоточенным, потом на нём мелькнула растерянность, которая тут же сменилась прежней собранностью, потому что, только так он мог удержать себя в руках и не сорваться. — Что здесь, чёрт возьми, произошло? — спросил он, и голос его прозвучал тихо, но никто из нас не нашёл в себе сил ответить. «Хороший вопрос, пап. Мы просто сразились с древней тварью, которая крала детей, видели, как наш одноклассник превратился в старика и исчез, чуть не умерли сами, а теперь твой сын сидит в грязи и не может поднять девчонку, которую любит до смерти» Отец подошёл ко мне резко, опустился на одно колено прямо в грязь и схватил меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Дерек, ты меня слышишь? Ты ранен? — спросил он. — Слышу, — выдохнул я. — Все нормально. — Дерек! — Ладно, только плечо, — выдавил я. — Плечо и, кажется, бок, я не знаю. Но Сара… Он уже перевёл взгляд на неё, и в этот момент Триша оказалась рядом с Сарой быстрее, чем кто-либо из нас успел среагировать. Она мягко, но очень уверенно отодвинула руки Бобби, проверила дыхание Сары и нащупала пульс на её запястье. — Жива, — коротко сказала она, и в её голосе прозвучало облегчение, смешанное с тревогой. — Но её нужно срочно в больницу. Возможны серьёзные повреждения рёбер, сильный шок и внутреннее кровотечение. — Я же говорил, рёбра, — пробормотал Бобби и вдруг судорожно икнул, прижимая ладонь ко рту. — Господи, меня сейчас вырвет, прямо здесь! — Не сейчас, Тернер, — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — А когда, по-твоему, наступит подходящий момент?! — огрызнулся он. Я бы усмехнулся, если бы мог, но тело отказывалось подчиняться. Отец резко поднялся и махнул одному из полицейских: — Носилки сюда! Живо! Остальных детей вывести к машинам, всех пересчитать, чтобы никого не потеряли. Никто не расходится, никто не говорит с посторонними, пока я не пойму, что за…       Он оборвал фразу, потому что снова посмотрел на поляну и понял, что не знает, какие слова подобрать для того, что произошло этой ночью, и в его глазах промелькнула та же растерянность, что и у нас. Билл сидел неподалёку, прислонившись спиной к мокрому, шершавому стволу старого дуба, и выглядел так, будто его вытащили из-под поезда: бледный, перепачканный, с разбитой губой, из которой сочилась кровь, и с таким пустым взглядом, что у меня внутри снова неприятно кольнуло. Он смотрел не на нас, а туда, где исчез Джон, словно всё ещё ждал, что тот вернётся из пустоты. — Билл, — позвала Триша, и голос её дрогнул, но он не шелохнулся. — Билли, — повторила она, и только на второй раз он медленно, с огромным трудом поднял голову, и я увидел, как Триша застыла, как в её лице мелькнул настоящий страх — материнский. Она подошла к нему, присела рядом, закрывая его собой от слепящего света фонарей. — Ты ранен? — спросила она, и голос её был мягким, но настойчивым. — Не знаю, — ответил Билл, и его голос звучал глухо и отстранённо. — Что значит «не знаю»? — Значит, не знаю, мам, — устало повторил он, и в этой фразе было столько отчаяния, что я почувствовал, как по спине пробежал холод. Когда Сару, наконец, осторожно положили на носилки и двое санитаров понесли её к машине скорой помощи, я сделал отчаянную попытку встать. Мои ноги налились свинцом, земля подо мной качнулась, фонари расплылись в белые, слепящие пятна, и я бы рухнул, если бы отец не поймал меня за спину своей сильной рукой, удерживая на ногах. — Аккуратно, — сказал он. — Я сам, — попытался вырваться я. — Не сейчас, — отрезал он, и я почувствовал, что спорить бесполезно. — Я поеду с ней, — сказал я, и голос мой был полон решимости. — Ты поедешь в больницу, — возразил он. — С ней. — Дерек! — Я сказал, что поеду с ней! Мы смотрели друг на друга несколько долгих, напряжённых секунд, пока вокруг нас шумели взрослые, плакали испуганные дети, кто-то в истерике звал своих родителей, Бобби ругался, что потерял свои дурацкие очки, хотя они по-прежнему сидели у него на носу, Майкл пытался найти Вишню и Бурого, а Триша тщетно пыталась поднять Билла. Вдруг отец шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу и произнёс: — Сядешь в машину скорой вместе с ней, но если врач скажет тебе выйти — ты выйдешь, не споря.       Я коротко кивнул, и как только Сару занесли в машину, я забрался следом, едва не ударившись больным плечом о дверной проём, и сел рядом с носилками, стиснув зубы так сильно, что заболела челюсть.             Внутри машины пахло лекарствами, резиной и металлом. Медик что-то спрашивал у меня, но я почти не слышал его, потому что весь мой мир сузился до Сары. Я смотрел на её руку, безжизненно лежащую на покрывале, на ссадины и царапины на её пальцах, на тонкую синюю линию вены на запястье, и вдруг вспомнил, как когда-то в школьном коридоре она протянула мне руку и сказала: «Я Сара О’Нил». Это воспоминание казалось сейчас таким далёким, будто из другой жизни, и я подумал, что тот прежний я, который стоял тогда у шкафчиков и тупо пялился на её губы, умер где-то по дороге между происшествий с Писадейрой, Фавном и моментом «сейчас». — Ты её родственник? — спросил медик, и я, вздрогнув, поднял на него рассеянный взгляд. — Что? — Ты ей родственник? — раздражённо повторил он. — Нет, — ответил я, и медик сухо бросил: — Тогда сиди тихо и не мешай мне работать. Я хотел огрызнуться в ответ, но в этот момент Сара тихо застонала, и все слова застряли у меня в горле. — Сара? — прошептал я, наклоняясь к ней. Её ресницы слабо дрогнули, она слегка нахмурилась, словно ей снилось что-то плохое и тревожное, и её губы едва шевельнулись, произнеся одно единственное слово: — Больно… Меня будто током ударило, и я, позабыв про все запреты, прошептал: — Я рядом. Не знаю, услышала ли она меня, но её пальцы слабо дрогнули на покрывале, и я хотел взять её за руку, но сначала неуверенно посмотрел на медика, который, к счастью, был полностью погружен в работу и, кажется, не собирался выгонять меня из машины. Тогда я осторожно накрыл её холодные пальцы своей ладонью и сказал очень тихо, так, чтобы слышала только она: — Всё уже закончилось, слышишь? Всё уже позади.

***

      Дальше всё было как в тумане: меня отвезли в больницу. Сару увезли на осмотр в неотложку, а меня усадили в коридоре на пластиковый стул, где медсестра попыталась разрезать мою любимую куртку, и я чуть не устроил скандал, потому что это была моя любимая куртка, и вообще, я ещё мог снять её сам, без посторонней помощи. Не смог, конечно. В итоге куртку всё-таки разрезали, и я, глядя на безжизненно висящий рукав, почувствовал себя полным дном. — Ненавижу больницы, — сказал я в пустоту, и неожиданно услышал рядом такой же усталый голос: — Взаимно. Я повернул голову и увидел Бобби, сидящего на соседнем стуле, укутанного в плед, с огромным пластырем на щеке и ингалятором в руках. Его очки съехали на кончик носа, волосы торчали во все стороны, и выглядел он так, будто его пожевали и выплюнули. — Ты как здесь оказался? — спросил я, искренне удивившись. — Так же, как и ты, умник,— вздохнул Бобби, поправляя очки, — только в другой машине, вместе с Майклом. Потом меня сюда притащили, потому что я сказал, что умираю. Врачи почему-то решили, что я просто драматизирую. — Странно, — усмехнулся я, — не могу представить, с чего бы им так думать! — Очень смешно, Никсон, — проворчал Бобби, и мы замолчали. В другом конце длинного коридора, Билл сидел рядом со своей матерью, и Триша крепко держала его за руку, а он смотрел в пол, не поднимая глаз. Мой отец стоял у поста медсестёр и что-то разграниченно объяснял врачу, но врач, судя по всему, не собирался уступать. — Ваш сын тоже нуждается в осмотре, шериф, — услышал я его строгий голос. — Я понимаю, — ответил отец. — Тогда перестаньте мешать, — резко отрезал врач. — Вы стоите посреди прохода и допрашиваете меня, когда в коридоре сидят пациенты! Просто закройте рот и уйдите с дороги! Бобби тихо хрюкнул, и я тоже почти улыбнулся, но отец услышал. Он обернулся и взглядом пообещал мне долгую и мучительную смерть, но потом увидел моё перевязанное плечо и вся его злость мгновенно ушла. — Бобби, — сказал он, переводя взгляд на Тернера, — твои родители уже едут. — Меня убьют? — с искренним ужасом спросил Бобби. — Что за вопросы? Конечно нет! — ответил отец, и Бобби, немного успокоившись, пробормотал: — Я так и думал. Значит, не сегодня… Затем отец повернулся ко мне и сказал: — Тебе наложат фиксирующую повязку. Перелома, к счастью, нет, но есть сильный ушиб и растяжение связок. Несколько дней рукой лучше не двигать. — Великолепно, — простонал я, представляя, как позорно буду выглядеть в школе. — И после этого мы с тобой поговорим, — добавил он, и у меня внутри всё похолодело, потому что «поговорим» в исполнении Джонатана Никсона всегда означало одно: сначала он задаст один вопрос, потом ещё один, и в итоге соберёт из твоих же ответов петлю и аккуратно затянет её на шее. — Сейчас? — спросил я с надеждой на отсрочку. — Нет, — неожиданно ответил он, и я выдохнул с облегчением. Отец сел напротив меня, поставив локти на колени и сцепив руки в замок. Он выглядел уставшим до предела, гораздо старше, чем есть, и я вдруг осознал, что люди, наверное, стареют не за долгие годы, а за вот такие бессонные ночи, полные ужаса и безысходности. — Пап… — начал было я, но он перебил: — Я сказал, не сейчас. — Сара… — попытался я снова. — Врачи занимаются ею, — отрезал он, не давая мне договорить. — Что с ней? — спросил я, и голос мой предательски дрогнул. Он устало потёр переносицу, словно собираясь с мыслями, и произнёс: — Предварительно — множественные ушибы, сильный стресс, подозрение на трещину ребра, возможно, не одну. Точнее врачи скажут только после рентгена. У меня внутри всё похолодело, и я почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Трещину? — переспросил я, и в моём голосе прозвучала ярость. — Это из-за него. Отец поднял на меня тяжёлый, испытующий взгляд. — Из-за кого? — переспросил он, и я замолчал, понимая, что попал в ловушку. Вот он, первый настоящий вопрос, которого я так боялся. Кто? Что? Как это объяснить нормальному человеку, что мы видели Фавна? Как вытащить из себя эту правду, чтобы она не прозвучала как бред сумасшедшего? — Я не знаю, — выдавил я из себя, отводя взгляд. — Я не знаю, кто это был. Отец смотрел на меня долго, слишком долго, и его молчание было тяжелее любых слов. — Это плохой ответ, Дерек, — сказал он ледяным голосом. — Другого у меня пока нет, — огрызнулся я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Там были дети, — спокойно, но жёстко сказал он. — Я знаю, — ответил я. — Там была Сара, — продолжал он. — Я знаю, — повторил я. — Там был ты, Дерек, — его голос стал совсем тихим, — там был мой сын. — Да знаю я! — сорвался я, и мой голос эхом разнёсся по пустому коридору. Бобби вздрогнул, Триша подняла голову, и даже Билл впервые за всё время посмотрел в нашу сторону. Отец не изменился в лице, только его взгляд стал другим — полным боли и отчаяния. — Нет, — сказал он тихо, почти неслышно, но дальнейшие слова ударили в поддых , — ты не знаешь, каково это — приехать в лес в четыре утра и искать труп собственного сына. Тишина накрыла нас с такой силой, что даже больница, с её привычным гулом и шумом, показалась мертвой. Я смотрел на отца и не мог найти слов для ответа, и впервые за долгие годы я не мог придумать ни одной колкости, чтобы уйти от этого разговора. Он тоже, кажется, осознал, что сказал слишком много откровенного, и потому опустил глаза, добавив шёпотом: — Прости. Я отвернулся, чувствуя, как в горле стоит тугой, горький ком. Дверь в конце коридора открылась, и оттуда вышел тот самый врач, с которым препирался с моим отцом, и я моментально вскочил на ноги, забыв про боль в плече, и она ударила с такой силой, что я зашипел и почти согнулся пополам. — Сядь, — одновременно сказали отец и Бобби, но я проигнорировал их обоих. — Да перестаньте вы все кричать, — сказал врач, подходя к нам, и в его голосе сквозила усталость. — Сара О’Нил пришла в сознание. Я выдохнул так резко, будто до этого мгновения вообще не дышал, и воздух с шумом вырвался из моих лёгких. — Состояние стабильное, — продолжил врач, глядя на меня с лёгким снисхождением. — Диагноз — сильный ушиб грудной клетки, трещина ребра, к счастью, без смещения. Сотрясения мозга нет, но ей нужен полный покой. Никаких физических нагрузок, никаких резких движений и, желательно, никаких эмоциональных потрясений. Бобби нервно рассмеялся, и его смех прозвучал истерично и неуместно. — В Сентфоре? — спросил он, и врач, удивлённо, подняв бровь, переспросил: — Что простите? — Ничего, — смущённо пробормотал Бобби, — извините. — Можно к ней? — спросил я, и в моём голосе прозвучала такая отчаянная мольба, что даже врач на секунду смягчился. — Родителям — да, — ответил он. — Я… — начал я, но он перебил меня сухо и категорично: — Ты не родитель. Я уже открыл рот, готовый спорить, но вдруг мой отец шагнул вперёд и сказал твёрдо: — Он зайдёт на минуту. Врач нахмурился, но отец настаивал: — На минуту, я ручаюсь за него. Он не будет мешать и не создаст проблем. Я удивлённо посмотрел на отца, но он не смотрел на меня, и в этом жесте я почувствовал неожиданную поддержку, которая согрела меня изнутри. Врач тяжело вздохнул, поняв, что спорить с шерифом бесполезно, и махнул рукой: — Одну минуту, и ни секундой больше. Я пошёл сразу же, так быстро, что в глазах снова потемнело от резкой боли, но я не остановился, потому что каждая секунда промедления была невыносима.       Сара лежала на больничной койке, бледная, с перебинтованной грудной клеткой под тонкой больничной рубашкой, и её лицо было почти такого же белого цвета, как подушка. Волосы ей аккуратно убрали с лица, но на разбитой губе ещё виднелась запёкшаяся кровь, а на щеке темнела длинная царапина. Когда я вошёл, она медленно повернула голову в мою сторону и попыталась улыбнуться, и эта её слабая, измученная улыбка разбила мне сердце. — Привет, — прошептала она, и голос её был тихим и хриплым. — Привет, герой, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал бодро и уверенно, хотя внутри всё дрожало. Её улыбка стала чуть шире, и она слабо усмехнулась: — Герой? Это что-то новенькое. Я подошёл ближе, но не сел на стул, стоящий рядом, потому что не знал, можно ли это, и вообще не знал, куда деть свои руки: одну я не мог нормально поднять, так как она теперь висела в повязке, как сосиска. — Как ты? — спросил я. — Как человек, которого переехал автобус, — сказала она, и в её голосе проскользнула слабая, едва заметная ирония, — а потом этот автобус решил сдать назад и переехать меня ещё раз! — Шутки — это хороший признак, — сказал я, и на душе у меня стало чуть легче. — Значит я почти здорова, — ответила она. — Не делай так, — сказал я, и в моём голосе прозвучала просьба, почти мольба. — Как? — переспросила она, приподняв бровь. — Не делай вид, что всё в порядке, — сказал я, и она посмотрела на меня с лёгким укором. — А ты не делай вид, что не испугался, — парировала она, и я замолчал, потому что она была права, как всегда. Сара снова посмотрела на меня, и её взгляд стал чуть более осмысленным. — Бобби как? — спросила она. — Ворчит, значит, в порядке, — усмехнулся я. — Билл? Майкл? — продолжила она. — Тоже живы, Майклу накладывают швы, а Билл сидит в коридоре, не в себе, но живой, — ответил я, и она заметила небольшую паузу в моём голосе, потому что она всегда замечала слишком много. — Дерек… — начала она, но я перебил её: — Потом. Она не стала давить, только слабо кивнула, понимая, что я пока не готов говорить. — Игла у Бобби? — спросила она вдруг. — Кажется, да, — ответил я, удивившись её вопросу. — Нужно будет вернуть её миссис Хилл, — сказала она, и я уставился на неё с недоумением. — Сара, ты лежишь в больнице с трещиной в ребре, и ты думаешь о какой-то игле? — возмутился я. — И что? — удивилась она. — Это важная вещь, она нам помогла. — Ты невозможная, — покачал я головой, и в моём голосе прозвучало тепло. — Я знаю, — ответила она с улыбкой. За дверью кто-то кашлянул, и я понял, что моя минута заканчивается, и мне пора уходить, но я не хотел. Я сделал шаг назад, но в этот момент Сара слабо пошевелила пальцами, привлекая моё внимание. — Дерек, — позвала она. — Что? — спросил я, замирая на месте. — Мы правда справились? — спросила она, и в её голосе прозвучала неуверенность и страх, который она так отчаянно пыталась скрыть. — Всё это действительно закончилось? Я хотел сказать «да», очень хотел, но после всего, что мы видели и пережили, язык просто не поворачивался произнести эту ложь, поэтому я сказал честно: — Сегодня — да. Она смотрела на меня несколько секунд, вглядываясь в моё лицо, ища подтверждение своим мыслям, а потом прикрыла глаза и прошептала: — Тогда этого достаточно. Я вышел из палаты и, оказавшись в коридоре, впервые за эту бесконечную ночь осознал, что устал настолько сильно, что мог бы уснуть прямо на холодном больничном линолеуме, под гул неоновых ламп. Однако, мой отец ждал меня в коридоре, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел не на меня, а будто сквозь. Я слишком хорошо знал этот его взгляд, потому что так он обычно смотрел на подозреваемых и свидетелей. — Теперь, — сказал он, не повышая голоса, — мы поговорим. Я прислонился затылком к прохладной стене, чувствуя, как усталость накатывает на меня волной. — Пап, я сейчас просто не в состоянии разговаривать, — попытался я уклониться от неизбежного. — Мне не нужен отчёт на двадцать страниц, — сказал он, и в его голосе послышалась усталость. — А что тебе нужно? — спросил я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Чтобы ты перестал делать вид, что ничего не произошло, — ответил он, и я нервно усмехнулся, потому что иначе я бы просто сорвался на крик. — Отлично, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает злость, — тогда напиши: кучка несовершеннолетних идиотов полезла в лес и получила по заслугам. Тебе же такое подойдёт? — Дерек, не начинай! — предупредил он, и в его голосе послышались стальные нотки. — А ты не допрашивай меня в больничном коридоре, — огрызнулся я, чувствуя, что ещё мгновение и я скажу что-то, о чём пожалею. — Я не допрашиваю, я пытаюсь понять, — ответил он, делая шаг ближе, и я невольно напрягся, потому что его молчание всегда давило сильнее, чем любые слова. Он помолчал несколько секунд, а потом спросил совсем другим тоном, более мягким: — Что там произошло? Я закрыл глаза, и передо мной снова вспыхнула поляна, залитая кровью и светом луны, и я увидел иглу в руке Сары, Джона, который старел прямо на глазах, и лицо Билла, застывшее в ужасе. «Чёрт, да даже в голове это звучит как бред». — Я не знаю, — выдавил я. — Это не ответ, — повторил он снова. — Да Господи, пап, — простонал я, открывая глаза и глядя на него, — ты хочешь, чтобы я сказал что-то нормальное, что-то, что тебя бы устроило? Не получится, пап. Там ничего не было нормального. Отец смотрел на меня внимательно, будто пытаясь прочитать мои мысли. — На вас напали? — спросил он, и я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Да, — ответил я. — Кто? — спросил он, и этот простой вопрос стал самым сложным и самым невозможным в моей жизни. Я перевёл взгляд на палату Сары, потом на Билла, потом на Бобби, который всё ещё сжимал в руках ингалятор. — Я не знаю, — повторил я. — Ты не видел? — настаивал он. — Там было темно, — ответил я. — Не ври мне, Дерек, — сказал он, и я взорвался: — А ты не заставляй меня говорить то, во что ты всё равно не поверишь!! Слова вылетели сами, и отец замер, будто я ударил его. На секунду он потерял свою профессиональную непроницаемость, и я увидел в его глазах боль, которую он так тщательно скрывал. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, и его голос дрогнул. — Ничего, — ответил я, отворачиваясь. — Дерек, — сказал он, и в его голосе появилась сталь, — ты понимаешь, что я должен буду объяснить, почему в лесу нашли группу детей, нескольких подростков, девочку с травмой рёбер и моего сына с повреждённым плечом? — Напиши правду, — сказал я, и он спросил: — Какую? Я посмотрел ему прямо в глаза и сказал: — Что ты не знаешь, что произошло. Отец молчал, и его молчание было страшнее любого крика. — Неизвестный, — сказал он наконец, и я переспросил: — Что? — В отчёте будет указано, что на вас напал неизвестный, — повторил он, и я медленно нахмурился, чувствуя, как накатывает тревога. — Неизвестный человек? — уточнил я. Пауза была короткой, почти незаметной, но я её уловил. — Неизвестный… — сказал он, и в этом слове было столько двусмысленности, что у меня внутри всё похолодело. Он не сказал «человек», и это было самое страшное. — Пап… — начал я, но он перебил меня, его голос стал твёрдым и официальным. — Официально, — сказал он, — вы нашли детей в лесу. На вас напал неизвестный. В темноте вы не смогли разглядеть его лица. Сара получила травмы при падении и попытке выбраться. Ты повредил плечо, когда помогал ей. Бобби получил сильный шок, и Билл тоже получил шок. Он оборвал фразу и посмотрел на Билла, который сидел с таким видом, будто вообще не слышал, о чём мы говорим. — Это ложь, — сказал я. — Это защита, Дерек, — ответил он, и в его голосе прозвучала обреченность. — От кого? — спросил я. — От всех, — ответил он, и я понял, что он не просит меня врать, не потому что не верит мне. Он просит меня молчать, потому что мог бы поверить в то, о чем я молчал. — Ты что-то знаешь, — сказал я, и он не ответил сразу, только сжал челюсть. — Я знаю только то, что некоторые вещи лучше не произносить вслух, — сказал он. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, и этот звук вернул меня в реальность. — Я не буду больше ничего говорить, — сказал я, чувствуя, как внутри меня наступает странное, болезненное спокойствие. — Хорошо, — кивнул отец. — Но не потому, что ты приказал, — добавил я, и он ответил: — Я понял тебя. Тебе нужно обработать плечо, Дерек, — сказал он. — Мне нужно домой, — ответил я, чувствуя, что больше не могу здесь находиться. — Сначала обработаешь плечо, потом домой, — сказал он. Я закрыл глаза и прислонился головой к стене, чувствуя, как усталость накрывает меня с головой, и в этот момент отец сделал то, чего я никак не ожидал. Он положил свою тяжёлую, тёплую ладонь мне на затылок и я застыл, потому что не помнил, когда он делал так в последний раз. — Ты жив, — сказал он тихо, почти неслышно, — это всё, что мне сейчас нужно знать. Я сглотнул, потому что если бы я попытался ответить, мой голос бы предал меня. Потом он убрал руку и снова стал шерифом Никсоном, пошёл к врачу, чтобы договариваться о чём-то, или составлять эту чёртову версию, в которой не было места ни Фавну, ни Джону, ни игле, ни тому, что случилось на самом деле.

***

«Трагичный инцидент в лесу»

Группа детей заблудилась в лесу, несколько подростков нашли их и попытались вывести из леса, но на них напал неизвестный. В темноте лицо нападавшего разглядеть не удалось. Несколько подростков получили незначительные травмы и были оперативно доставлены в больницу.

«Дорогая Сара,

Думаю ты тоже прочитала эту новость в газете. И знаешь что я думаю? Наверное, хорошо, что отец написал так. «Неизвестный»…

Я бы все отдал, чтобы забыть этот день.

Я бы все отдал за то, что бы ты не пострадала.

Глупая… Как же я за тебя испугался…

Сара, я обещаю, что стану сильнее.

Я просто обязан это сделать, чтобы впредь защищать тебя!…»

***

НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ СПУСТЯ.

      Сара вернулась в школу не сразу, несколько дней она провела дома, восстанавливаясь после пережитого, и когда она наконец появилась в школьных коридорах, то двигалась осторожно, словно каждый вдох был для неё пыткой. Она изо всех сил старалась не показывать, что ей больно, но у неё это получалось плохо. Однако она делала вид, что всё нормально, что она справляется, и в этом была вся Сара О’Нил.       Я тоже делал вид, что всё в порядке, хотя моё плечо ныло почти постоянно, и я снял повязку гораздо раньше, чем рекомендовал врач, за что получил от отца такой подзатыльник, что даже Бобби на моём месте немедленно примотал бы её обратно. Однако ходить по школе с рукой, висящей как у старого инвалида, было выше моих сил, и я предпочёл терпеть боль, чем привлекать к себе лишнее внимание.       С Майклом у Сары всё закончилось ещё до Хеллоуина, и, к моему искреннему удивлению, это произошло без обычной драмы. Я слышал, что они поговорили после занятий у пожарного выхода, где обычно курил старшеклассники, и хотя я не подслушивал, я стоял достаточно близко, чтобы видеть их лица, но достаточно далеко, чтобы не слышать слов.       Майкл говорил что-то долго и Сара слушала его молча, а потом сказала что-то короткое, и Майкл отвернулся, провёл рукой по волосам и пнул носком ботинка камешек. Сара не плакала и не кричала, она просто стояла перед ним, бледная и уставшая, прижимая руку к боку, и выглядела так, будто приняла это решение ещё до того, как все это произошло с нами. Майкл ушёл первым, а она осталась у стены, и я не подошёл к ней, хотя мне очень хотелось, но я знал, что сейчас ей нужно не моё присутствие, а тишина и спокойствие.       К Хеллоуину Сара, «почти ожила», хотя врачи настаивали на продолжении отдыха, а её мать была убеждена, что дочери срочно требуется общение и веселье. Именно поэтому миссис О’Нил, а не Сара, решила организовать вечеринку. Мать Сары подошла к вопросу с размахом и пригласила всех, кого только можно было пригласить, и когда я говорю «всех», я имею в виду действительно ВСЕХ.       Я пришёл к семи вечера, и дом О’Нилов уже светился тёплым оранжевым светом гирлянд, на крыльце стояли две кривовато вырезанные тыквы с неровными улыбками. Я поднялся по ступеням и хотел постучать, но дверь распахнулась сама собой, и на пороге стояла Сара. На ней было чёрное платье, волосы были распущены, а на голове красовался тонкий ободок с маленькими дьявольскими рожками, и в этом наряде не было ничего особенного, ничего кричащего, но у меня почему-то в голове на мгновение стало пусто, и я забыл, что хотел сказать. — Что? — спросила она, прищурившись, и я, опомнившись, ответил: — Ничего. — У тебя лицо такое, будто ты увидел демона, — усмехнулась она. — Не льсти себе, — парировал я, — демоны выглядят гораздо страшнее. Она фыркнула и отступила в сторону, пропуская меня внутрь. — Проходи, герой с больным плечом, — сказала она. — После тебя, королева треснувших рёбер, — ответил я. — Очень смешно, — улыбнулась она. — Я старался, — ответил я, и она улыбнулась, но тут же поморщилась от боли, и я, конечно, заметил это. Из гостиной донёсся звонкий голос её матери: — Сара, кто там? — Дерек! — крикнула Сара. — О, замечательно! — услышал я в ответ. — Дерек, дорогой, проходи, бери что-нибудь со стола! И если увидишь, что кто-то пытается поставить напитки на пианино, останови их ради бога! Я нахмурился и посмотрел на Сару. — Я что, охранник? — спросил я. — Ты сын шерифа, — пожала плечами Сара, — пользуйся привилегиями. — У меня от этих привилегий одни только психологические травмы, — проворчал я, проходя в гостиную, и сразу понял, что вечер обещает быть долгим.       В гостиной уже были Кэнди и Бобби, и Кэнди в костюме ведьмы выглядела почти как раньше: блестящие губы, светлые волосы, чёрная шляпа и тонкие пальцы, нервно перебирающие край стакана. Иногда она замирала, когда кто-то громко хлопал дверью или неожиданно смеялся, и тогда её улыбка застывала, а глаза становились пустыми и безжизненными. Бобби был вампиром, его плащ был слишком длинным, клыки мешали ему говорить. Он выглядел нелепо, но мило… — Никсон, — сказал он, едва я вошёл, — если ещё один человек спросит меня, почему я такой бледный, я его укушу по-настоящему, клянусь! — Тебе никто не поверит, — усмехнулся я, — у тебя вид не вампира, а библиотекаря на пенсии. — ЭЙ! — возмущённо вскрикнул Бобби, но не успел он ответить, как я услышал топот ног за дверью.       Звонок в дверь прозвучал почти сразу, а затем ещё раз, и ещё, а потом началось настоящее столпотворение, потому что в дом ринулась целая толпа людей. Каждый пихал Саре в руки какие-то вещи: бутылки, тарелки с едой, украшения, пакеты с конфетами, Сара пыталась улыбаться и благодарить, но в её глазах читалась растерянность от количества гостей.       В этот момент в прихожей появилась Адель. Она была в костюме Красной Шапочки, с ярким макияжем и таким высокомерным, оценивающим видом, будто её пригласили не на вечеринку, а на светский бал. — Что ты здесь делаешь, Адель? Адель подняла брови, изображая удивление. — Нас пригласили, — ответила она, и из-за её плеча показались ещё несколько человек, старшеклассников с незнакомыми лицами. Это были не друзья Сары, даже не близкие знакомые, и Сара медленно повернулась в сторону кухни, где её мать раскладывала салфетки с тыквами. — Мам? — позвала она. Миссис О’Нил выглянула из кухни с таким невинным и радостным лицом, что мне стало ясно: она тоже не ожидала такого поворота событий. — Я подумала, чем больше людей, тем веселее! — сказала она. — Ма-ам! — протянула Сара. — Сара, дорогая, это же праздник, тебе нужно отвлечься, — ответила мать, и я кашлянул, чтобы скрыть смешок. Сара пнула меня туфлей, но Адель уже прошла в гостиную, оглядела украшения, стол, а потом остановила свой взгляд на Саре. — Неплохо выглядишь для человека, который недавно чуть не развалился на части, — сказала она. — Спасибо, Адель, ты как всегда любезна, — ответила Сара. — Конечно, — усмехнулась Адель, затем перевела взгляд на меня и спросила: — А ты чего такой перекошенный? — Рад тебя видеть, — ответил я, криво улыбнувшись. — Врёшь паршиво, — заметила она. — Учусь у лучших, — ответил я, и Адель усмехнулась, взяла стакан с пуншем и скрылась в гостиной. В дверь снова позвонили, и Сара уже начала подходить, но я выставил руку: — Я открою. Она хотела возразить, но из кухни тут же донеслось: — Сара, послушай Дерека! Я победно посмотрел на неё: — Даже твоя мать на моей стороне. Я открыл дверь и сразу пожалел, что вообще родился с руками, потому что на пороге стояли Аарон с Чёрными Драконами. Аарон был впереди, спокойный, расслабленный, в тёмной кожаной куртке. Рядом с ним стоял Вишня с жвачкой во рту. За ними маячил Бурый, широкий и громоздкий, с пакетом в руке. — Никсон, — спокойно сказал Аарон. — Хилл, — ответил я, и мы смотрели друг на друга несколько секунд. — Нас пригласили, — сказал Аарон, и я медленно обернулся, увидев, что Сара уже стоит за моей спиной. — Аарон? — удивлённо спросила она. Он посмотрел на неё, и выражение его лица чуть заметно смягчилось. — Сара, — кивнул он. Вишня вытянул шею и улыбнулся: — Ну что, пустишь? Или у вас тут вечеринка только для послушных деток? Сара несколько секунд смотрела на Чёрных Драконов, а потом отошла в сторону, пропуская их: — Проходите. — Славный домик, — сказал Аарон, входя. — Не ломай ничего, — бросила Сара. — А если случайно? — спросил Вишня. — Тогда случайно выйдешь через окно, Вишня! — ответила она, и Вишня рассмеялся, проходя в гостиную. — Ладно, детишки, мы принесли отменный скотч, где тут у вас мини-бар? После появления Чёрных Драконов вечеринка окончательно перестала быть просто вечеринкой, и атмосфера в гостиной резко изменилась. Гости перешёптывались, бросали любопытные взгляды на Сару, и она вдруг стала центром внимания, словно она впустила в свой дом высокопоставленную делегацию. — Откуда она их знает? — прошептал кто-то у стены. — Это же Чёрные Драконы… они реально пришли к ней? Офигеть, — донёсся другой голос. Сара стояла рядом со мной и делала вид, что ничего не слышит, но по тому, как её пальцы сжались по краю чёрного платья и красным щекам, я понял, что она всё прекрасно слышит. — Всё нормально? — тихо спросил я. — Да, — ответила она, и я сказал: — Врёшь. — Не сегодня, Никсон, — ответила она, посмотрев на меня исподлобья, но уголки её губ дрогнули в улыбке. Из кухни донёсся голос миссис О’Нил: — Сара, дорогая, скажи ребятам, чтобы они не ставили напитки на пианино! Сара закрыла глаза и простонала: — Я сейчас кого-нибудь убью! Я усмехнулся, и именно в этот момент с улицы донёсся рёв мотоцикла. Бобби в гостиной сразу застонал: — Только не говорите мне, что это он. — Это он, — сказала Кэнди и почему-то улыбнулась.       Я повернулся к двери раньше, чем в неё позвонили, и через несколько мгновений она распахнулась. На пороге стоял Билл с гитарой за спиной, в расстёгнутой куртке, с растрёпанными волосами. Рядом с ним стояла Эмили, и я на секунду задержал на ней взгляд. Обычно она выглядела так, будто готова была послать кого-нибудь нахер, но сегодня она была другой: всё ещё в чёрном, с тёмной помадой и внимательным взглядом, но рядом с Биллом она казалась мягче, теплее. На ней было чёрное платье поверх тонкой водолазки, тяжёлые ботинки и маленькая сумочка через плечо, а её кудри были убраны с лица заколками. Она выглядела… действительно мило. Однако Билл, конечно, всё испортил через секунду, громко прокричав: — ХАЮШКИ, УПЫРИ! Бобби закрыл лицо руками и простонал: — Господи, началось! Билл вошёл внутрь, и выглядел так, будто весь дом принадлежал ему одному. — Никсон! — он хлопнул меня по здоровому плечу. — Ты чего такой, будто на похороны пришёл? — Увидел твоё лицо, — ответил я. — О, как грубо! Сара, скажи ему, что я сегодня красавчик! — воскликнул Билл и покрутился вокруг себя. Сара, сидящая на диване, окинула его оценивающим взглядом и улыбнулась: — Ты сегодня действительно «красавчик». — Вот! Учись делать комплименты, Никсон! — сказал Янг. — Это был сарказм, Билл, — тихо хмыкнула Эмили. — Да ну вас! Я же такая очаровашка, правда, Эми? — спросил он, наклоняясь к Эмили, но она упёрлась пальцем ему в грудь: — Сначала занеси гитару, звезда. Билл рассмеялся, и его смех заполнил почти всю гостиную, и я почти расслабился, но потом заметил, как блестят его глаза, слишком ярко, и я понял, что за этой бравадой и весельем скрывается что-то неладное. Билл, подхватив гитару в коридоре, шагнул в гостиную, а Эмили задержалась рядом со мной на, и её голос прозвучал тише и мягче, чем обычно: — Привет, Дерек. Я посмотрел на неё и мягко ответил: — Привет. Бобби подвинулся на диване, освобождая место. — Садись, если хочешь, — сказал он, — только предупреждаю: мой плащ занимает больше места, чем я сам. Эмили посмотрела на него и улыбнулась: — Вижу. Он очень готичный. — Спасибо, сам выбирал, — ответил Бобби с гордостью. Эмили села рядом с Кэнди, и, к моему удивлению, между ними не возникло той привычной неловкости, которая обычно была. Кэнди чуть подвинула к ней тарелку с печеньем и спросила: — Будешь? Эмили взяла одно: — Спасибо. — У тебя очень красивый макияж, — сказала Кэнди, и в её голосе не было лести, а было искреннее восхищение, — правда, красивый. Эмили замерла на мгновение, будто комплименты всё ещё казались ей чуждыми, но потом её лицо смягчилось. — Спасибо, — ответила она, — у тебя шляпа классная. — Правда? — обрадовалась Кэнди. — Да, очень ведьминская, — сказала Эмили, и они обе улыбнулись. Я перевёл взгляд на Билла, который уже стоял в центре гостиной, о чём-то громко спорил с Бурым, Вишня хохотал, наблюдая за ними, Аарон стоял у стены со стаканом скотча в руке и спокойно оглядывал комнату, Сара сидела на диване, а Кэнди и Эмили болтали и это выглядело так естественно, будто они всегда были подругами. — Так! — объявил Билл, поднимая гитару, — раз уж вы все такие мрачные и красивые, я беру ответственность за атмосферу на себя! — Кто-то его остановит? — спросил Бобби. Эмили посмотрела на Билла и сказала: — Это бесполезно. — Ты даже не попробуешь? — спросил я. Эмили чуть улыбнулась и ответила: — Он счастлив, когда играет. Пускай. В этой фразе было столько искренней заботы, что я снова посмотрел на неё и подумал, что Эмили совсем не такая, какой казалась на первый взгляд. Она не была равнодушной, она не была злой, она просто знала Билла иначе, чем я, не с детства, а по-своему. Через музыку, ночные разговоры и те моменты, когда он переставал шутить и становился настоящим. Билл сел на кресло, провёл пальцами по струнам и поморщился. — Кто трогал мою гитару? — спросил он. Бурый поднял руки: — Я просто посмотрел. — Глазами надо смотреть, медведь переросший, — проворчал Билл. — А я чем смотрел? — не понял Бурый. — Судя по всему, лапами, — усмехнулся Билл, Вишня громко рассмеялся, а Аарон едва заметно улыбнулся. Эмили поднялась, подошла к Биллу и молча протянула руку: — Дай. — Что? — переспросил Билл. — Гитару, она расстроилась после дороги. — Она расстроилась из-за Бурого, — возразил Билл. — Да какая разница. Ее нужно настроить, иначе аккорды будут фальшивыми — спокойно ответила Эмили, — дай сюда. Билл протянул ей гитару и Эмили села на край кресла, начиная настраивать струны. Билл сидел рядом с ней, чуть наклонившись, и смотрел на неё с нежностью. — Что? — спросила она, не поднимая глаз. — Ничего, — ответил он. — Ты так пялишся на меня… — Не пялюсь, а любуюсь, — ответил он, и Эмили сбилась на долю секунды, но я заметил это, она опустила голову, чтобы волосы закрыли её лицо. — Не мешай, — сказала она. — Я вдохновляю тебя, — возразил Билл. — Ты отвлекаешь, Билл! — Всё, молчу, — сказал он и замолчал ровно на три секунды, а затем наклонился к ней и что-то тихо прошептал на ухо. Я не услышал ни слова, но увидел, как Эмили улыбнулась, и легонько толкнула его локтем в живот: — Иди уже играй! Он забрал гитару и, прежде чем начать, быстро поцеловал её в висок. Эмили осталась сидеть с таким выражением лица, будто пыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло, но уголки её губ предательски выдавали её. И в этот момент я понял, что между ними действительно что-то изменилось, и они стали ближе.       Билл начал играть, сначала что-то быстрое и веселое, и гости оживились. Кто-то хлопал, кто-то подпевал без слов. Мне захотелось запомнить эту картинку: тёплый свет гирлянд, дурацкие тыквы, Бобби в плаще вампира, улыбающуюся Кэнди, Сару с маленькими рожками на голове, красивую до боли, и Билла с гитарой. На несколько мгновений страх действительно отступил, и почти получилось поверить, что мы просто обычные подростки на обычной вечеринке. Почти. Потому что Билл сбился, всего на мгновение, многие даже не заметили, но я заметил, и Эмили заметила. Он зацепил не ту струну, его рука дёрнулась, аккорд вышел грязным, но он тут же исправился, рассмеялся и сказал: — Упс! Это была авторская импровизация! Гости засмеялись, но Эмили не засмеялась, и я тоже. Я видел, как его пальцы дрожат, и я видел, как Эмили смотрит на его руки, и как она поймала мой взгляд, и в её глазах я прочитал то же самое, что чувствовал сам: тревогу и страх. Билл доиграл песню под аплодисменты и поднялся, поклонившись слишком резко, так что его качнуло на мгновение, но он выровнялся и улыбнулся шире, поднимая руки в победном жесте, и все снова захлопали. Он поставил гитару у стены, взял стакан со стола, понюхал его, скривился, но всё равно сделал глоток, а затем ещё один. Эмили подошла к нему первой, просто встала рядом, коснулась его запястья и тихо сказала: — Ты дрожишь… Он посмотрел на неё и улыбнулся: — Я в порядке, Эми. — Я знаю, — сказала она мягко, — просто посиди со мной минуту, ладно? Она увела его к дивану, и он сел рядом с ней, всё ещё улыбаясь гостям. Эмили взяла у него стакан и поставила на стол, и Билл даже не возразил, только наклонился к ней плечом, будто на мгновение позволил себе устать, и это было так просто, так нежно, что я почувствовал себя виноватым за то, что всё равно продолжал подозревать худшее. Сара тихо позвала меня: — Дерек. Я сел на подлокотник рядом с ней и спросил: — Что? Она посмотрела на Билла и Эмили и сказала: — Они красивые вместе. Я хотел ответить что-то язвительное, как обычно, но не смог, и просто согласился: — Да… Сара повернула голову ко мне: — Ты волнуешься за него? — Нет, — ответил я автоматически. — Обманываешь? — спросила она. — Может быть, лукавить не буду, — признался я. Она ничего не сказала, только осторожно коснулась моей здоровой руки, и я почувствовал тепло её пальцев. — Может, поговоришь с ним потом? — спросила она. — Не сейчас, а когда вы будете наедине. Я посмотрел на Билла, который сидел рядом с Эмили и что-то ей шептал и со стороны всё выглядело почти идеально: молодые, влюблённые, счастливые. Но я видел его руки, я видел его глаза, и я ответил: — Поговорю. Обязательно... Сара кивнула, и на этом наш разговор закончился.       Музыка играла громко и шум вечеринки всё нарастал. Бобби спорил с Бурым о том, кто страшнее: вампиры или школьная медсестра, Кэнди смеялась над Вишней, который пытался объяснить ей, что ведьминская шляпа смотрелась бы лучше, если бы Кэнди «выглядела чуть более опасно и менее мило», а Аарон стоял у стены с таким невозмутимым видом, будто вечеринка проходила в его доме, и он просто великодушно позволил нам всем там находиться. В этот момент я заметил, как Билл наклонился к Эмили, и в этом жесте не было ничего особенного, он просто приблизился к ней, будто хотел что-то сказать на ухо. Она сидела на подлокотнике кресла, одной рукой держа стакан, другой перебирая край сумочки. Я хотел отвернуться, но заметил, как Эмили на секунду опустила взгляд, как её пальцы скрылись в сумке, и как Билл заслонил её плечом от остальных. Это было короткое, почти незаметное движение, но она вложила что-то в его ладонь, и он тут же сжал кулак. Внутри что-то неприятно екнуло. — Не сейчас, — тихо сказала Эмили. Я не слышал этого, скорее угадал слова по движению её губ. Билл наклонился к ней и поцеловал её в висок. — Я просто подышу, Эми, — сказал он. — Ты уверен? — спросила она. — Всё нормально, — ответил он. Билл ещё мгновение держал её руку, большим пальцем проводя по костяшкам, затем отпустил её и направился к задней двери. Я посмотрел на Эмили. Она сидела неподвижно, опустив глаза в стакан, и её волосы скрывали часть лица, но по тому, как она сжала губы, я понял: она догадалась, что я видел. Я сказал Саре, что просто выйду проветриться, и она, конечно же мне не поверила, но возражать не стала. Я прошёл через кухню, открыл заднюю дверь и вышел на улицу. Мне нужно было просто выдохнуть, посмотреть на небо, не слышать этот гул. Через минуту я пожалел об этом.              Запах ударил в нос, когда я спустился на первую ступеньку. Тошнотворный, приторный, с горькой ноткой жжёной бумаги. Особенный. Я узнал его раньше, чем осознал. Отец много лет назад взял меня в участок, показал вещдоки и сказал: «Запомни этот запах. Это запах, с которого всё у наркоматов и начинается».

Канабис…

Я замер. В тишине двора, в тени старого клёна, кто-то шумно выдохнул. Я увидел огонёк, маленький, красный, он на секунду вспыхнул и погас. Я спустился ниже. Ступенька, ещё одна. — Билл? Тень замерла. Я слышал, как он задержал дыхание. Потом послышался шорох, и фигура выпрямилась. Он стоял спиной к свету, но я видел его силуэт — плечи напряжены, голова опущена. — Чего ты крадешься? — спросил он, и голос его был слишком вялым и медленным. — Руку, — сказал я. — Что? — Убери руку из-за спины. Я хочу это увидеть. Он застыл. Я видел, как он колеблется, как сомневается. Потом он медленно вытащил руку, и в пальцах дымился криво скрученный косяк. Мы смотрели на него. Оба. Но с разными вопросами. — Ну, — сказал я, — и что это? — Ты знаешь что. Не прикидывайся. — Ты не понял. Я хочу услышать это от тебя. Он сглотнул. Я видел, как его кадык дёрнулся. — Канабис, — сказал он тихо, и в этом слове было столько стыда, что у меня сжалось сердце. Он не стал врал, даже не пытался. Потому что врать мне бесполезно. — Ты куришь траву, — повторил я. Без эмоций, как констатация факта. — У дома Сары, когда внутри наши друзья. Он молчал. Плечи его опустились, и он смотрел в землю, будто хотел провалиться сквозь неё. — Как давно? — спросил я. — Никсон… — начал он. — Не «Никсон» мне сейчас! Как давно ты употребляешь? Он поднял голову. Глаза красные, мутные, с расширенными зрачками. В них мелькнула злость. Но защитная, будто маска. Он пытался прикрыться ей, но я видел под ней всё — стыд и панику. — Какая тебе разница? — голос его дрогнул. — Ты че, блин, большая разница, — сказал я спокойно. — Ты мой лучший друг, Билл. Он дёрнулся, будто я ударил его. Его лицо исказилось, он сжал косяк в кулаке, но не выбросил. Просто сжал так, что побелели костяшки. — Не надо, — сказал он. — Что «не надо»? — Не надо смотреть на меня так. — Как? — Как будто я… — он запнулся, не найдя слова, и сжал челюсть. — Как будто я наркоман. — Я так и не смотрю. — Смотришь! — он почти крикнул, но голос сорвался, и я услышал в нём то, что он так отчаянно старался спрятать. — Ты сейчас так смотришь, будто я делаю что-то не так. Как будто тебе… стыдно за меня. Я замолк. Он попал в точку. Я не хотел признавать это, но он был прав. Я смотрел на него, и внутри меня всё кипело, но не от злости. От разочарования. Билл всегда презирал наркоманов, всегда осуждал. Но сейчас он стоял по ту сторону. Он сам окунулся в это дерьмо. И то, что я видел было несопоставимо в моей голове. — Мне не стыдно за тебя, — сказал я. — Мне страшно за тебя, и это разные вещи. Он усмехнулся. — Страшно, да? — переспросил он. — Сыну шерифа страшно, что его друг курит травку? О, боже, ужас! — Завались, — сказал я тихо. — Что? — он шагнул ко мне ближе, — Что ты хочешь услышать? Что я ебанутый? Что я не оправдал твоих надежд? — Билл, — сказал я, — перестань. — Нет! — он почти крикнул, и я услышал, как дрожит его голос. — Ты хочешь знать, почему я это делаю? Потому что в голове шум! Каждый день, каждую минуту! После всего того что случилось. Я уже не могу спать нормально, я не могу думать ни о чем, я не могу… — он запнулся, сглотнул, и я увидел, как его глаза блеснули. — И когда я курю внутри становится тихо. Просто тихо. Мысли уходят. Воспоминания уходят. Это единственный момент, где я могу просто… быть. Он замолк. Мы стояли друг напротив друга, и между нами было два шага, но я чувствовал расстояние, которое он создал. Он боялся, что я отвернусь. Он был готов к тому, что я развернусь и уйду. — Это она тебе дала? — спросил я тихо. Он замер. Я видел, как его плечи напряглись, как он сжал челюсть. Он не хотел отвечать, но не мог. — Не важно, — сказал он. — Нет важно, — ответил я. — Эмили дала тебе это? Он долго молчал, потом поднял голову и громко выдохнул. — Она дала, — сказал он. — Но она не виновата. — Что? Я не понимаю… — Что слышал, — он посмотрел мне прямо в глаза, и я узнал этот взгляд. Таким взглядом он смотрел, когда защищал кого-то. — Она не виновата. Это был мой выбор. Я попросил её. Сам. Я смотрел на него. Внутри всё переворачивалось наизнанку. Я не узнавал его. — Ты попросил её? — переспросил я. — Да, — сказал он. — Я забрал у нее траву, но не выбросил. Потом долго колебался… и все-таки скурил. Я хотел понять… — Понять что? Он усмехнулся. В этой усмешке была горечь и сожаление. — Понять её, — сказал он. — Понять, какого это — когда внутри тихо. Понять, почему она так смотрит на мир. Почему она… — он запнулся, сглотнул, — почему она вообще со мной. Я молчал, не знал, что сказать. Он стоял передо мной, мой лучший друг, мой брат, и говорил такие вещи, от которых у меня холодело внутри. — Ты серьёзно? — спросил я. — Ты начал курить, чтобы понять свою девушку? — Нет, — покачал он головой. — Я хотел понять, как она живёт с этим. С тем, что внутри неё. С тем шумом, который у неё в голове. — он поднял на меня глаза, и в них были слезы, и я позабыл, как дышать. — Она не рассказывала мне. Она закрывалась. А я хотел просто быть рядом. Я хотел знать, что у неё болит. И я подумал… может быть, если я попробую, я пойму. А потом она начала мне открываться, когда мы курили вместе… — Билл… — начал я. — Звучит тупо, да? — перебил он. — Я знаю. Я знаю, как это звучит. Но все не так! Я просто… я просто хочу быть с ней. По-настоящему. А я не знаю, как. И я испугался. Я испугался, что она уйдёт, потому что я её не понимаю. Он замолк. В его глазах блеснула влага, и он быстро отвернулся, шмыгнул носом, пытаясь взять себя в руки. — Продолжай, — сказал я, — я хочу знать все. — Знаю, — выдохнул он, — просто накопилось. Ты сам знаешь, сам все видел. Еще и Эмили… Я запутался… — Ты решил, что лучший способ понять девушку — накуриться с ней? — Я не решил. Я просто… — он махнул рукой, — не знаю. Не знал как иначе. Я не думал, что ты меня застукаешь. Я не думал, что мне придётся объяснять это тебе. Я думал, что все этой хуйня, что все пройдет. Но не прошло. Он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько отчаяния, что я шагнул к нему. — Ты мог просто поговорить с ней, — сказал я. — Ага, — усмехнулся он. — Я пробовал. Она лишь повторяла: «Ты не поймешь». Я правда пытался по-другому. Ты не знаешь, какая она. Ты видишь только ее оболочку. А я знаю, что она не спит ночами. Как она каждый день просыпается с мыслями о том, что она никому не нужна. Как она думает об… о том как бы было, если бы она умерла… Он замолк. Его голос дрожал. А я переваривал его слова. — Она не виновата, Никсон, — сказал он тихо. — Я не хочу, чтобы ты думал, что она меня втянула. Я сам. Это я облажался! Это я тупой придурок, который решил, что может понять человека через наркотики. Но она не виновата! Слышишь?! Я смотрел на него. На его красные глаза, на дрожащие пальцы, на эту жалкую улыбку, которую он пытался удержать. И я пытался его понять. — Я слышу, — сказал я. — И ты не будешь говорить о ней так, — продолжил он. — Как будто она плохая, как будто она испортила меня. Потому что это не так. Она — единственное хорошее, что случилось со мной за последние месяцы. И я не хочу, чтобы ты думал о ней плохо. — Я и не думаю, — ответил я. — Не пизди, — усмехнулся он. — Я знаю тебя. Ты уже мысленно записал её в черный список. Я молчал, потому что он был прав. Я действительно так думал. До этой секунды. — Ты прав, — сказал я. — Думал, но теперь — нет. Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удивление. — Правда? — Правда, — сказал я. — Потому что если ты готов так защищать её, даже когда ты обкуренный и тебя шатает — значит, она того стоит. Наверное… хотелось бы верить. Однако я все равно не могу понять Вас до конца. Но это уже моя проблема. Он сглотнул. Я видел, как его плечи дрогнули. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что выслушал, — ответил он. — За то, что не ушёл. Мы замолчали. Где-то за домом залаяла собака. Внутри всё ещё играла музыка, но здесь, в этом дворе, был только он и я. И этот грёбаный запах конопли. — Теперь ты знаешь всё, — сказал он. — Всё дерьмо, которое я скрывал. Я облажался, знаю. Но я не хочу, чтобы ты думал, что я какой-то наркоман, который не контролирует себя. Я просто… я просто хотел понять её. И себя. И я был дураком. — Был? — переспросил я. — Пошел ты! Он усмехнулся, но в его глазах всё ещё была боль. Он смотрел на косяк в своей руке, и я видел, как он борется с собой. — Дай сюда, — сказал я, протягивая руку. Он посмотрел на мою ладонь. Потом на косяк. Его пальцы дрожали. — Билл, — сказал я. — Я знаю, — ответил он. — Я знаю, что это тупо. Я знаю, что я должен был прийти к тебе, а не оставаться со своими мыслями в одиночку. Я знаю, что я должен был просто поговорить с тобой. Но я не мог. Потому что ты бы смотрел на меня так. — Как? — Как на того, кто тебя подвёл, — выдохнул он. — Ты единственный, перед кем мне стыдно. Перед тобой, Никсон. Не перед матерью, не перед отцом. Перед тобой блять. Потому что ты — единственный, чьё мнение для меня имеет значение. Я смотрел на него. Билл стоял передо мной, обкуренный, с дрожащими руками, и говорил такие вещи, которые я никогда не слышал от него. Он был открыт. По-настоящему. — Билл, — сказал я, — ты идиот. — Знаю. — Ты идиот, потому что думаешь, что я могу отвернуться от тебя. Ты — мой лучший друг. Ты — мой брат. И ты думаешь, что я бы просто отвернулся от тебя? Ты пошел со мной в лес после того, что я тебе наговорил, был со мной рука об руку. Я тебе жизнью обязан, Янг! Он поднял голову. Глаза у него были красные, влажные, и он смотрел на меня с такой надеждой, что мне стало больно. — Я не хочу, чтобы ты запомнил меня таким, — сказал он. — Ты умирать собрался, я не пойду, — ответил я. — У меня к тебе отношение не изменится, придурок. Даже если ты сейчас выкуришь эту дрянь при мне. Он усмехнулся. На этот раз смех его был почти живым. — Не выкурю, — сказал он. — Ты же забрал. Я посмотрел на свою руку. Я всё ещё держал её протянутой. Он медленно, будто через силу, положил косяк в мою ладонь. Я сжал его, чувствуя, как бумага хрустит. — Послушай меня внимательно, Янг. То, что я тебя сейчас не прибил не значит, что я тебя прикрыл. — Дерек… — Нет. Молчи. Я сейчас скажу не как твой друг. Я скажу как человек, который в полном ахуе от того, что ты сделал. Он кивнул. Очень медленно. — Если я ещё раз почувствую от тебя этот запах, если ещё раз увижу тебя таким, если ты снова решишь, что можешь «просто покурить» или «понять Эмили», или какую-нибудь ещё тупую хрень — я скажу. Твоей матери, моему отцу, Уолтеру, кому угодно. И мне будет плевать, возненавидишь ты меня или нет. — Я не возненавижу. — Не обещай то, чего не знаешь. Он сжал губы. — Понял. — Нет, не понял. Ты сейчас под кайфом, Билл. Ты завтра проснёшься и, может быть, решишь, что я драматизировал. Так вот: нет. Не драматизировал. Я видел тебя. Я запомнил. И я не хочу видеть это снова. Он усмехнулся, и я снова узнал его. Моего Билла. Того, с которым я прошёл через всё. — Я не хочу, чтобы ты себя убивал этим дерьмом. Кто угодно, но только не ты. И я не хочу, чтобы вас с Эмили связывала такая нить. Я знаю, что ты можешь ее переубедить. Знаю, что тебе по силу переиграть игру. И я знаю что ты справишься. Не сам, так со мной. Это не то, что я бы хотел помнить о тебе. Его глаза наполнились слезами. Билл плакал. Может из-за того, что он обкуренный, может его реально тронули мои слова — не знаю. Он смахнул слезу, шмыгнул носом и глубоко выдохнул, будто сбрасывая камень с плеч. — Пошли, — сказал я. Он кивнул и пошёл первым. На ступеньках он остановился, не оборачиваясь. — Никсон, — сказал он тихо. — Что? — Она правда не виновата, — сказал он. — Она хорошая. Ты бы понял, если бы узнал её. По-настоящему. — Я верю тебе, — сказал я. Он кивнул и вошёл в дом. Я остался один. В руке был косяк. Я посмотрел на него, потом на небо. Звёзды сегодня были яркими. Я раздавил косяк подошвой, вдавил в грязь. Руки всё ещё дрожали. «Ты мой лучший друг, Билл. И именно поэтому, если ты ещё раз заставишь меня выбирать между тобой и тем, что правильно — я просто тебя убью. Или мы умрем вместе»…

      Я вошёл в дом, вечеринка продолжалась. Я увидел, как Билл сидит на диване рядом с Эмили, и она держит его за руку, и он выглядел спокойнее, и я почувствовал, что в моей груди разрывается что-то. Сара стояла у лестницы, и когда я подошёл, она спросила: — Ты в порядке? — Я должен спрашивать это у тебя, — ответил я. — Ты уже спрашивал, раз двадцать. — Значит, отвечай в двадцать первый, — сказал я, и она устало улыбнулась: — Я в порядке. — Врёшь, — сказал я. — Немного. — Вот теперь ближе к правде, — ответил я. Она посмотрела на меня, и в её взгляде было столько тепла и понимания, что я почувствовал, как моё сердце сжимается. — Билл как? Вы поговорили?— спросила она. — Насколько это возможно для Билла, — ответил я. — Дерек, я серьезно, — позвала она, и я сказал: — Он просто перегорел немного, после леса. Мы поговорили, все в порядке. Она кивнула и не стала спрашивать дальше, и я был благодарен ей за это. — Ты тоже перегорел, — сказала она. — Было бы чему. Я всегда такой, — ответил я. — Нет, — сказала она, — не всегда. Я вообще-то хотела сказать спасибо, — сказала она, — за всё. За больницу, за то, что был рядом, за то, что помогал сегодня, хотя делал вид, что тебя заставили. Она осторожно положила ладонь мне на грудь, и я почувствовал тепло её руки, даже через ткань рубашки, и у меня внутри всё сжалось. — Ты был рядом, когда мне было страшно, когда я не понимала, что происходит, когда всё вокруг рушилось. Ты был рядом. Я сглотнул и ответил: — Бобби тоже был, и Кэнди, и Билл. — Я знаю, — сказала она. — Но я говорю о тебе, спасибо, Дерек. — Не за что, — ответил я. — Есть за что, — настаивала она, и я не стал спорить. — Ладно, — сказал я. — Просто «ладно»? — удивилась она. — А что ты хочешь, чтобы я расплакался? — спросил я. — Нет, но было бы интересно посмотреть, — улыбнулась она, и я усмехнулся. — Мечтай, — сказал я. Она тихо рассмеялась, но тут же зашипела от боли, прижав руку к рёбрам, и я инстинктивно накрыл её ладонь своей. — Вот. Я же говорил, — сказал я. — Ненавижу тебя, — прошептала она. — Взаимно, — ответил я. Она улыбнулась, а потом вдруг осторожно обняла меня, прижавшись лбом к моей груди, и это объятие было таким неловким, таким осторожным, словно мы оба боялись причинить друг другу боль. Я поднял здоровую руку и коснулся её спины, и в этот момент мир стал очень тихим. — Ты мой лучший друг, — сказала она тихо, и я прикрыл глаза, чувствуя, как эти слова проникают в самое сердце. Режут… — Плохой выбор, — ответил я. — Поздно, уже выбрала, — сказала она, и я понял, что для неё это было самым большим, что она могла мне дать, и я должен был принять это. «Сука… Как же я хочу сказать, что люблю тебя… Как же мне этого сейчас не хватает…» Сердце стучало как бешеное. Скорее всего она это почувствовала, но мне было плевать. Я дышал ей в волосы, вдыхая запах персиков, и вспоминая наш первый день. «Пусть это не та любовь, которую я бы хотел получить, но даже это для меня было подарком, Сара…» К счастью из гостиной раздался голос Билла: — НАРОД! ВСЕМ СОБРАТЬСЯ! У МЕНЯ ЕСТЬ ГЕНИАЛЬНАЯ ИДЕЯ! Сара отпрянула и закрыла лицо ладонью: — Господи, что на этот раз он придумал? — Сейчас узнаем, — ответил я, и мы вернулись в гостиную.

      Билл стоял почти в центре комнаты на табуретке, с гитарой в руках, и выглядел он уже более собранным, хотя я всё ещё видел красноту в его глазах, но он держался. — Значит так, — объявил он, — раз уж это Хеллоуин, а света у нас слишком много, предлагаю нормальную атмосферу. — Если ты сейчас предложишь вызвать духа, я уйду, — сказал Бобби. Миссис О’Нил выглянула из кухни: — Только ничего не поджигать! — Мы аккуратно! — крикнула Сара. — Почему-то именно после этих слов мне страшнее всего! — ответила миссис О’Нил. Билл широко улыбнулся и повернулся к выключателю, но я сказал: — Билл… Он поймал мой взгляд, и на мгновение между нами снова всё стало серьёзным, а потом он чуть заметно кивнул, давая понять, что понял. Он выключил свет, и комната сразу утонула в полумраке.       Сара зажгла первую свечу, Кэнди вторую, Эмили третью, и через несколько минут гостиная стала другой: тёплой, уютной, почти сказочной. Билл сел на табуретку в центре комнаты, положил гитару на колено и на мгновение закрыл глаза. Я напрягся, ожидая, что он снова собьётся, но первый аккорд прозвучал чисто и тихо, и гостиная замолкла.       Он начал петь, негромко, осторожно, без своей обычной истеричной нотки, и его голос был ниже и мягче, чем обычно, и в нём было столько искренности, что я почувствовал, как у меня сжимается горло. Он пел «True colors». Песню о принятии себя и поддержке человека в трудную минуту. О том, что не нужно бояться показывать свое истинное лицо и открывать душу. И черт возьми, как эта песня сейчас подходила всем нам в эту минуту!       На втором куплете кто-то начал отбивать ритм ботинком. Я обернулся и увидел Аарона. Билл тоже услышал этот ритм, и его глаза блеснули. Он посмотрел на Аарона, и между ними произошло что-то странное: песня была общей, даже если люди были разными. Потом Эмили запела, сначала почти неслышно, а потом влилась, и ее голос слился с голосом Билла так гармонично, что казалось, будто они искали друг друга в музыке всю свою жизнь. Билл прикрыл глаза, и его пальцы больше не дрожали, и он пел идеально, потому что в этот момент он был полностью здесь, с нами. Сара сидела рядом со мной, и я чувствовал тепло её плеча, и она прошептала: — Красиво…. — Да, очень красиво, — ответил я. Когда песня закончилась, никто не хлопал несколько секунд, а потом Кэнди тихо захлопала первой, за ней Бобби, и все остальные, и комната ожила, но уже иначе, мягче и теплее. Билл смущённо почесал затылок: — Ну… спасибо, смертные. — Не порть момент, — сказала Эмили. — Молчу-молчу, — ответил он, и она улыбнулась, и пока все хлопали, он поймал её взгляд, и в этом взгляде было столько тепла, что я снова почувствовал ком в горле.       Сара положила голову на спинку дивана и прикрыла глаза, усталая, но счастливая, и я смотрел на неё, на Билла, на Эмили, на свечи, на всех этих людей, которые каким-то чудом оказались здесь после всего, что с нами случилось.       И впервые за долгое время мне не захотелось думать о том, что будет завтра, потому что завтра сейчас меня не волновало. Ведь сейчас в этой комнате были счастливые мы, и Билл снова взял аккорд, и Эмили тихо засмеялась и запела вместе с ним, и Аарон начал отбивать ритм, и Сара сидела рядом, живая и тёплая, и на одну короткую песню этого оказалось достаточно…