Часть 4. Дева и дева

- Что же вы сразу не сказали, - кокетливо донеслось из-за веера, на сей раз из темного кружева в бриллиантовой россыпи. - Я-то думала, что вы - очередной разбойник, посягнувший на мои владения. Ирм стоял перед ней в одеждах придворного, которые явно до этого принадлежали кому-то другому. Хайт пришел недовольный, велел ему переодеться и под конвоем отвел в маленькую залу с видом на окрестности. Комната нестерпимо ярко расцвечивалась закатным солнцем и витражными стеклами. Королева живописно расположилась в кревле, ее бледные одежды переливались витражными отблесками.. Ее прическа вновь была украшена драгоценностями, и каждый поворот изящной головы заставлял их нестерпимо искриться. - У нас произошло небольшое недоразумение, - с трудом произнес Ирм, стараясь не смотреть в ее жадные черные глаза. - И это полностью моя вина, ваше величество. - Присаживайтесь, господин Омбар. Расскажите про вашу родину. Мой дражайший отец не думал, что мне доведется царствовать, и не утруждал меня учением. Про славную землю Адельрею я не слышала. Ирма тоже не готовили к роли посла, и, разумеется, не мог знать он ни о высокой политике, ни о знатных советниках или о семье Великого наместника Белого бога. Но он рассказал ей то же, о чем говорил Саломее. О жарких летних ночах, когда на небе, от края до края, мерцает необозримая звездная бесконечность, и как море, всегда неспокойное в эту пору, множит эту бриллиантовую россыпь солеными брызгами. О тончайших узорчатых башнях Столицы, на вершине которой может находиться единовременно лишь один человек - чтобы открывшееся великолепие бесконечного, благоухающего Мира принадлежало только ему одному… Он вспоминал душные от цветочного аромата леса, скользящие в потемках расписные тела змей, их неподвижный черный взгляд. Вспоминал ломкие мостки сухой травы, оберегающие водоемы с ледяной водой, которая причиняет боль сведенным от холода скулам и тут же дарует наслаждение изможденному от жары телу. Вспоминал сладкий вкус мяса на жаровне, острое вино с запахом древесного угля, дымок опиата, растворяющийся в дрожащей невесомости вечернего воздуха и в расширенных человеческих зрачках… Шпилька в его руке, во вспотевшей от напряжения ладони. Ловкие пальцы уже скрутили металл украшения в смертоносный крючок. Ее шея такая тонкая, что, даже будь шпилька вдвойне короче, она достанет до цели. Тугой локон цвета золота едва касался этой шеи, и, какое счастье, что она не надела платье с воротником или ворох ожерелий… - Ты хочешь убить меня, - спокойно произнесла Дитомея. Черные жгуты ее зрачков смотрели Ирму прямо в глаза. Мертвая хватка... гнилая топь... Ирм почувствовал, как его воля, тренированная годами обучения и службы скручивается как мягкая медь, ломается, становится бесполезными фрагментами. Шпилька выскользнула из его рук с грохотом, как целая лавина камней. Он судорожно глотал воздух, чувствуя, как мышцы горла схватываются тугим узлом. - Это ничего… Не ты первый. У меня был любимый, который хотел убить меня. У меня был наставник, который тоже хотел убить меня. И лучшая подруга, которая была мне как сестра - она тоже хотела убить меня, она попыталась. Но у них ничего не вышло, видишь? Я… я по прежнему жива, а они - мертвы. Они все мертвы. И мне так одиноко. Она без слов повелела ему встать на колени, и вложила свои холодные руки ему в ладони. Ирм чувствовал, как ее пульс участился, как под тонкой матовой кожей зародилась буря, как бушевал шторм в ее холодных венах. Он покрывал их поцелуями - лишь бы не поднимать голову и не видеть ее взгляда. - Просыпаясь, я начинала дышать полной грудью, я начинала жить счастливо каждым днем.... Они помогали мне приготовиться к свадьбе, они улыбались и желали счастья. Они как будто бы до последнего и сами не знали, что готовят мне - смерть, жестокое убийство. А моя старая служанка, желчная и больная, пыталась уберечь - и я убила ее первой, вот ирония…. Но сейчас я понимаю, что я не должна была так поступать. Я поступила дурно, и вот мое наказание - я осталась одна. Они больше не причинят мне зла, но и добра тоже… Никто больше меня не обнимет, не поцелует. Никто. Ирму казалось, что она вот-вот заплачет, но в ее голосе звенел металл. - Я не допущу больше такой ошибки Ирм Даэр Омбар. Вы останетесь со мной и будете мой семьей. Можешь попытаться меня убить и твоя девочка тоже может попытаться. Мы все равно будем жить все вместе. А теперь встань и поцелуй меня как будто я твоя жена. **** Когда за ней пришли, Саломея ожидала самого худшего и приготовилась защищаться. Распаляя в себе злость, она вспоминала всех, и мужчин и женщин, всех, что причиняли ей боль. Мать, которая продала ее в публичный дом чтобы прокормить орущего младенца, правильного, законнорожденного. Первый ее мужчина, грубый похотливый старик с цепкими руками, из которых не удавалось вырваться. Малолетки из прислужниц, которые, из зависти, кололи ее в темноте булавками, вкладывали в туфли иголки и оплевывали пищу. Мадам Азира, избившая ее до полусмерти, когда поняла, что ей продали порченный товар. Шаранн, пообещавший увести ее на край земли, и не пришедший в назначенный час. Мужчины и женщины, неловкая ложь и изощренный опыт, чужой и омерзительный. Саломея бросилась на Хайта, раздирая лицо ногтями, но ее оттащили. Слуги, воняющие луком и сивухой, отволокли ее наверх, втолкнули в комнату и заперли дверь. Крикнули с той стороны, что бы она переоделась к ужину. Саломея Медина села на кровать (настоящую кровать, с мягким покрывалом и балдахином!) и разрыдалась. Конечно, никакой знатной девой она не была, да и девой быть перестала в возрасте слишком раннем. И звали ее простым именем Мия, как еще двух знакомых девчонок, живших в одном с нею районе трущоб и бедноты. Мать взяла ее за руку и отвела в красивый дом под витражным фонарем, раскачивающимся от сквозного ветра. Почему-то именно это запомнилось больше всего - ни их родной дом, разваливающийся от старости, ни горящие стыдом и жалостью глаза мамы, а этот чертов фонарь, рвущийся вместе с порывами ветра с грубого железного крюка, пронзающего изящный ажурный край. Потом она часто усмехалась над этой примитивной метафорой. Но далеко не сразу - когда поднабралась цинизма, когда ее собственные чувства огрубели настолько, что шутить над своим положением стало совсем не больно. Девочкой она не пользовалась особым спросом, но у ее второй хозяйки, мадам Азиры, было чутье на красоту. Она была жестокой, эта женщина с когтистыми пальцами и низким, почти мужским голосом, но тем ярче и удивительнее были ее приступы сентиментальности, когда она пела воспитанницам песни своей родины, наигрывая тихую мелодию на гитаре. В пятнадцать лет ей дали имя Саломеи Медины и показали свету, который не остался равнодушным и потянул к ней свои жадные похотливые пальцы. Но Саломея Медина - не бедная девочка Мия, а закованная в броню равнодушия красавица, желанная, то жгуче-истязающая, то холодная, как металл. Бедный Ирм, бедный глупенький Ирм… И не хотелось бы обманывать, но он сам все придумал и сам поверил. Когда рок настиг столицу, Саломея была в доме, а тревожные вести до салона мадам Азиры, укрывшегося в переплетении улиц, дошли вместе с первой угрозой. Саломея услышала крик, но не обратила на него внимания - стены публичного дома слышали и более громкие звуки... А когда он усилился, размножился и заслонил собою весь мир, было уже поздно. Выламывая дверь, в комнату ввалился полуобнаженный рыцарь, спотыкаясь о собственный пояс, а на него из коридора наступало что-то страшное - зубастая и рогатая тварь, от которой воняло смертью. Рыцарь был белым от ужаса, но визг Саломеи отрезвил его. Перед тем, как тварь ворвалась в комнату, он вытолкнул Саломею в окно. Второй этаж вросшего в землю дома - совсем невысоко, но Саломея успела поверить, что вот-вот умрет. И там, на мостовой ее нашел Ирм. Высокий мужчина в полном доспехе на рослом коне, из под черных волос ее обожгли огненные глаза. Он решил, что Саломея - знатная беглянка, и она не стала его разубеждать. Жаль только что растерялась и не успела назваться другим именем - Мией. Ирм мог бы стать ее первой любовью, но первым был красивый юнец Шаранн с подлой душой. Мог бы стать ее мужем… если бы Саломея действительно была той беспринципной тварью, как мнит о себе. Он говорит так однозначно и так уверенно. Он порицает наши нравы и грозно плюнул в костер, когда рассказывал об утехах своего хозяина с молодыми девушками за деньги. А когда перевел взгляд на нее - в глазах далеко не сразу появилось тепло. Выбраться бы. Уехать подальше от проклятых мест, открыться, показать потаенную татуировку… и будь что будет. Пусть бьет, пусть продает в рабство. Но лгать ему - единственному человеку, бывшему с ней по-настоящему добрым, она не станет. Выплакав все, что накопилось, она поднялась и огляделась. Эта комната явно принадлежала знатной госпоже. На окнах - красивые витражи, на полу - узорчатые пушистые ковры, а на огромной кровати можно улечься хоть впятером. На ней же, на покрывале, лежало темное платье. Саломея, бормоча проклятия, избавилась от пыльного мешка. Но прошлая владелица этого одеяния явно обладала лебединой шеей, отчего высокий воротник сдавливал девушку, будто удавкой. Рукава длинноваты, а подол волочится так, что немудрено споткнуться и пересчитать носом все ступени. Проклиная неизвестную каланчу, на которую шилось это убожество, Саломея начала рыскать по ящикам в поисках ножниц. И ничего не нашла - только книги на неизвестном языке, рукопись в причудливых черточках, гребень и тщательно припрятанную бутылку вина. Неаккуратно оборвав подол руками, она с трудом вскрыла бутылку и сделала первый глоток. Девочка Мия не знала вкуса господского вина. Саломея Медина сразу почувствовала, что напиток этот дороже всего, что когда-либо подавалось в салоне госпожи Азиры. Дивный напиток успокоил ее, придал мыслям четкость. Что это все значит и почему ее привели сюда, чего ждать и жив ли еще Ирм - эти вопросы жгли ее приступами страха и паники. Женщина по имени Награнна не вызывала у нее доверия, а то, как она говорила о собственной дочери… Это холод и страх, это не любовь. Ей нельзя верить, она явно не рассказала всего. К ней пришли уже в ночи. Саломея успела прикончить бутылку и уснуть, а, проснувшись, выпила всю воду из кувшина. Два стража, молчаливые гиганты, ожидали ее. Саломея Медина, гордо вскинув голову, шла за ними. Ее привели в зал с богато накрытым столом. Дичь и горы фруктов, цветы и высокие ажурные графины. Дрожащие огоньки свечей дробятся на золоте и хрустале, в кровавой глубине вина. Саломея увидела свое отражение в большом серебряном блюде - бледное лицо в окружении волос цвета крови…. Послышались шаги, и створки дверей торопливо разлетелись перед хозяйкой. И Ирмом. Они шли рука об руку, как муж и жена, как король и королева.Могучие плечи Ирма укрывала горностаевая мантия, на шее, будто ярмо - тяжелые золотые цепи и ордена. На поясе - роскошный меч, эфес украшен драгоценными камнями. Аккуратно причесаны его волосы, выбритое лицо будто бы окаменело. По черным, невыносимо черным глазам, Саломея поняла, что он все знает. - Ну вот все и в сборе! - пропела королева, и Саломея с трудом перевела на нее взгляд. Прекрасна, как и всегда. Очередное великолепное платье, туча драгоценностей, облепивших ее, как назойливая, противно копошащаяся мошкара. Безупречное злато волос, струившихся по плечам и спине, жестокая улыбка… Все это внезапно перестало играть для Саломеи хоть какое-то значение. Ирм все знает, Ирм не простит, Ирма она потеряла. Без приглашения она села на стул, без спроса налила себе вина - как всегда и бывало. Ни у девочки Мии, ни у знаменитой Медины прислужников не было. Холодно кивнула королеве и Ирму: - Ваши величества. За ваше здоровье. Это привело королеву в дикий восторг, она захлопала в ладоши и села напротив, указав Ирму место рядом с собой: - Я узнаю тебя, узнаю! Это просто был такой чудный сюрприз, правда, Рена? Как ты спряталась! А эти волосы! - Вы меня с кем-то путаете, - недоуменно произнесла Мия. - Ну как же! Любишь выпить, любишь мужчин, такая же распутница и предательница под маской добродетели, какой была и моя Рена. Бедняжечка Рена, с ней было весело, но по ней плакала плеть и монастырский устав! Или тебе больше нравится, когда тебя называют Мией? - Ее имя Саломея, - глухо произнес Ирм, пряча взгляд. - Нет, любовь моя. Ты разве забыл, что я все вижу, что наделена даром? Ты забыл, что я тебе рассказала? Ее звали глупым именем деревенщины до тех пор, пока она не стала распутницей. Мия - имя для коровы! Саломея - слишком похоже на меня, на Дитомею Первую, а так быть не должно. Ты уже один раз обокрала меня... Разговаривая, королева то и дела переводила взгляд куда-то за девушку, и Мия-Саломея ощутила холодок ужаса от мысли, что там действительно кто-то есть. Кто-то неощутимый и мертвый. Но Ирм был внешне спокоен, хоть и разливал напитки с неловкостью человека, не привыкшего быть в обществе. Его лицо было странным, Мия не узнавала его. Его изменили злоба и разочарование. Наконец, она не выдержала. Монотонный поток обличительных речей королевы разбудил в ней гнев. Тот самый гнев, за который мать так ее не любила. - Вы вольны говорить что хотите, ваше величество, а я не вольна вам отвечать. Есть ли тогда смысл в нашем разговоре? - раздраженно произнесла Мия. - С вашего позволения, я хочу вернуться в свою камеру. - Нет, Мия! Ты меня не поняла! - королева поднялась, шурша платьем, обошла стол и приблизилась. - Я вовсе не хочу тебя обижать, я не злюсь на тебя. Я просто хочу, чтобы ты уяснила свое место. И ты больше не живешь в камере, ты живешь в своей комнате, как тебе и положено. Ты станешь моей первой фрейлиной, я подарю тебе весь гардероб, все ее драгоценности! Мы станем одной большой семьей - принцесса Дитомея, принц Имр Омбар и ты, первая фрейлина Мия. Мы будем устраивать охоту и балы! Мия едва удержалась, чтобы не отшатнуться, когда девочка-королева схватила ее за руки и прижала к себе. Затем Дитомея счастливо рассмеялась, и, закружившись в неловком танце, вернулась на место. - Ну а теперь я познакомлю вас с остальными. Они, конечно, не совсем настоящие, но не бросать же старых друзей, когда появляются новые? Так поступают только дурно воспитанные девочки. Теперь Мия явно ощутила явно усиливающийся холод. Несколько свечей погасли, будто бы задушенные внезапным сквозняком. Королева бормотала что-то, не сводя с Ирма преданного и влюбленного взгляда, а над столом клубился холодный воздух, и в нем проступали, будто сквозь плотный лед, чьи-то фигуры… Пожилая женщина в одежде горничной, рослый офицер, дворецкий, подволакивающий ногу. Размытым пятном в переднике промелькнула кухарка Награнка, человек в рясе священника и один из тех мужчин что помогали отвести Саломею наверх. Вытянутая, будто стрела, стояла очень высокая женщина, ее лицо скалилось разорванной пастью и змеиными глазами, рядом с ней - седой мужчина с грустным взором с изогнутыми кинжалами. Красивый парень с тонкими чертами лица, который смеется кровью, а за ним вырастает многокрылая шипастая тварь… Королева что-то говорила, говорила им, но мертвые лица ее, разумеется, не слышали. Но гул нарастал, как будто приближалась тяжелая волна во время шторма. Мию трясло крупной дрожью, она сжимала побелевшими от напряжения пальцами край стола - будто бы он мог ей помочь в надвигающемся мраке… Все прервал протяжный, захлебывающийся крик. Мия открыла глаза и сквозь ледяной туман увидела кровь. Много крови. Ее красота утопала в крови, захлебывалась ею. Золото волос пропиталось густой кровью, почти черной, она же толчками вырывалась из под королевских, увенчанных перстнями пальцев. Там, в глубине ее прекрасного лица, тонули в беспощадных ранах ее смертоносные глаза-омуты. Ее глаза истекали черной кровью. Бледный, как смерть, Ирм сжимал в кулаке занесенный столовый нож. - Светает, - произнес он, и отчего-то его тихий голос перекрыл и крики и топот шагов по лестнице. - Идем.