/Его раковая попытка/ (Адидас, Турбо, Зима, Кащей, Жёлтый, Колик)

Вова Адидас       Жизнь в группировке никогда не была сладкой, особенно, если ты один из старших, на котором держится весь фундамент. Чем старше ты становишься, тем выше твой статус. Так, по истечении многих лет, Вова из скорлупы стал супером, а к восемнадцати годам уже полноценным авторитетом, или старшим. Для сравнения Адидас подметил, что во всех трёх случаях к одному и тому же человеку относятся по-разному: мелким пиздюкам могут по шапке дать, язвительное слово бросить, заставить выполнять «грязную» работу, например, биты начищать, к суперам относились уже несколько иначе, более менее с уважением, другое дело статусы «старший», «старик» или вовсе «древний» (последнее встречалось крайне редко и не везде). Те, кто доходили до этих уровней, считались по-настоящему значимыми и важными для группировки. Но со всеобщим уважением приходит и ответственность, которую, к сожалению, вынести могли не все. Та же судьба постигла и Вову Суворова, решившего покончить с бандитизмом раз и навсегда, правда, не самым лояльным для себя способом. На момент твоего прихода группировщик стоял у своей кровати, держа дуло у виска. Он стоял и колебался, рука его дрожала, а из глаз сочились слёзы. — Что ты творишь? — закричала ты, и Вова вздрогнул.       Ты подступилась ближе и вырвала пистолет у него из рук, недовольно шипя.       Вова от подавленности не сыскал в себе силы спорить с тобой и в рёве прильнул лбом к твоему плечу. Валерий Турбо       Ваше общение с Валерой прекратилось по определённым обстоятельствам. Не складывалось, одним словом.       Как-то на улице тебе повстречалась Валентина Петровна — мать Валеры, чем-то определенно обеспокоенная. — Тёть Валь, здравствуйте! — живо поздоровались ты, подходя ближе. — Что случилось? — Сын мой, Валера, уже пятнадцать минут дверь не открывает. — объяснила уставшая Валентина Петровна. — Говорила же дураку в шесть быть уже дома, потому что я ключи потеряла. В итоге получите, распишитесь. — всплеснув руками. — Может, случилось что? — предположила ты, и вы вместе отправились к квартире, где жила женщина и её непутёвый сын. — Валера? — постучала ты в дверь, пока Валентина Петровна настойчиво звонила в дверь соседки, чтобы её муж вскрыл дверь. — Валера, мама твоя волнуется. Открой. — ты припала лицом к холодной двери, надеясь услышать на той стороне какие-либо движения. — Отойдите. — сзади послышался прокуренный мужской голос соседа по лестничной клетке с проволокой и спицей в руке.       Минут десять сосед возился с замком. Валентина Петровна и ты начали изнывать от волнения и часто менять положения. — Да быстрее же. — поторопила та соседа, на что получила монотонное «спокойствие».       Дверь наконец-то удалось открыть, ты со знакомой ринулись в ближайшую комнату и оцепенел от ужаса. Где-то сбоку послышался громкий женский визг. Это была Валентина Петровна. Ты стояла, широко раскрыв глаза, забыв, как дышать. Внутрь прибежали соседи и их ждал тот же ужас.       На полу лежал бесчувственный и бледный Валера, а из его кисти сочилась тёмная, ещё не остывшая кровь, в другой руке молодой группировщик держал кухонный нож с испачканным лезвием. — Валера... — с придыханием сказала ты. Перед глазами картинка потемнела на несколько тонов, а в ушах отзывались превратившиеся в сплошное эхо чужие голоса.       Сосед, что вскрывал дверь, подбежал и проверил пульс на шее несчастного. — Живой! — крикнул он, но в твоих ушах голос раздался гулом. — Нужно немедленно везти его в больницу! — Валера... — также тихо повторила ты, скатываясь по стене на пол и наблюдая, как преклонных годов мужчина пытается поднять Валеру за под мышки. — Что же ты наделал Валера?       Кошмарное событие не могло не оставить после себя ужасное потрясение и глубокий отпечаток на твоей душе. В случившемся винить себя предстояло тебе долго, хотя убитая горем Валентина Петровна просила этого не делать. Вахит Зима       После смерти брата долго ходил как в воду опущенный: ничего не делал, ни с кем толком не общался, на вопросы отвечал сухо и односложно, а под конец недели и вовсе хотел завершить свой путь, шагнув под поезд. Благо, судьбе таков исход был неугоден, и послала тебя, которая именно в этот же день, в тот самый час собиралась садиться на поезд до Ленинграда, чтобы добраться до сельскохозяйственного университета, в котором ты для поступления проходила курсы. Увидев подающегося вперёд, прямо под идущий поезд, Вахита, ты выпустила из рук чемодан, кое-как преодолела эти злосчастные полсотни метров и, обхватив группировщика руками, потянула на себя, подальше от края платформы. — Ты что творишь? — полушёпотом, чтобы не привлекать внимание, укоризненно спросила ты.       Поникший Вахит только голову приподнял, чтобы осмотреть свою спасительницу в лицо. — Хорошо, что я увидела. Не смей больше пытаться с собой что-то сделать, несмотря ни на что. — ты строго пригрозила пальцем, тогда как Зима не мог оторваться от твоих широко раскрытых глаз. — Никогда. Потому что ты у себя один. — сказав всё, что в душе томилось, ты развернула и пошла к чемодану, а Вахит остался стоять на месте, провожая тебя взглядом. Кащей       Довольно долгое время Кащей не выбирался из дома, ни звонки, ни просьбы открыть на него не действовали.       Вскоре стук в закрытые ворота тебе изрядно поднадоел, и ты попросила своего хорошего знакомого и по совместительству специалиста по взломам научить тебя вскрывать дверь. На твоё удивление, обучение прошло довольно быстро и просто, и ты, настроенная решительно, отправилась обратно к квартире группировщика.       Вскрыть кащеевский замок оказалось непросто из-за нетипичной для советских дверей резной скважины, по форме напоминающей букву «ж». Но после нескольких упорных попыток дверь всё же поддалась, и послышался долгожданный щелчок. — Наконец-то. — произнесла ты и вошла внутрь. — Кащей? — в ответ только тишина. — Не придуривайся, я знаю, ты дома. — меж слов проскальзывало истошное хрипение. Ты на секунду-другую замолкла, прислушиваясь. Хрипы доносились из кухни. — Кащей! — ты побежала на источник хрипа и, оказавшись там, коротко взвизгнула. На полу среди опустошённой бутылки водки и шприцов лежал в луже собственной пены Кащей, содрогающийся в конвульсиях. Времени не было выяснять причину, ты сразу же рванула к группировщику, беря его голову в свои руки. — Что случилось? — непонятно зачем спросила ты, когда Кащей уже начинал затихать. — Потерпи, я тебя спасу. — не теряя времени, ты взялась за края мокрой от пота и пены майки-алкоголички Кащея и разорвала её надвое, затем с небольшим усилием повернула тело несчастного набок. — Вот так.       Приступы потихоньку стали ослабевать, а вскоре и вовсе пропали. Сейчас же требовалась срочная госпитализация пострадавшего, и ты побежала искать телефон по соседям. Позднее непутёвый Кащей самолично признается, что специально укололся до конвульсий, ссылаясь на страх завтрашнего дня, что непосредственно было вызвано серьёзными карточными долгами. Вадим Жёлтый       На отчаянный шаг его вывела перестройка. Тут даже говорить не о чем: экономический кризис, падение уровня жизни, стремительный рост преступности... Каждый день для Вадима становился всё мрачнее, и принято было решение (хоть и далось оно ему с трудом). Пытался он повеситься: уже стул поставил, петлю надел, хотел было повиснуть, но вспомнил тебя, рыдающую. И тут совесть его начала грызть, мол, неправильно поступает, о других не думая. Снял Вадим с себя петлю, сбросил верёвку, смотал её на кулак и со стула сошёл. Больше мыслей с целью убить себя ему не приходило. Рома Колик — Какой же я дурак? О чём только думал?! — голосил Рома, шагая по комнате из стороны в сторону, пока ты сидела на диване и в спокойствие выслушивала чужую истерию. — Как же я, представитель интеллигентной группировки Дом Быта, опустился до того, что девчонку какую-то нагнул? — Рома... — обратилась к нему ты, но группировщик и слушать ничего не хотел. — Я же, получается, против правил пошёл, против правил нашего коллектива. — Рома схватился за голову, заставляя своими слоноподобными шагами сотрясаться пол и придвинутый к стене стол. — Может, — неожиданно он повернулся к тебе и упал на колени, вытягивая перед собой руки, — может, мне руки себе отрубить, а? — Рома... — Обе сразу, чтобы неповадно впредь мне было... — Рома! — закричала ты ему в лицо, хватая группировщика за волосы. — Что сделано, то сделано. Это уже неважно. — Универсам меня убьёт. — тихо-тихо молвил он, чувствуя, как от подступивших слёз закололо глаза.       Тебе не хотелось останавливаться, крики «сам виноват», «раньше надо было думать» так и рвались из груди, но, в отличие от Колика, ты спешила думать холодной головой, а уж никак не эмоциями и желаниями, поэтому с усилием утихомирили свой пыл, заключив попавшего в передрягу группировщика в крепкие, дружественные объятия. — Всё хорошо будет.