Часть 2

В партизанском отряде Лену поместили в землянку, которая видимо представляла собой что-то типа лазарета. Пахло спиртом, во круг стонали раненые. Пока её несли поглазеть на сбитого советского летчика, собрались все местные обитатели. Видимо здесь ни когда не видели живого пилота. С местным начальством она уже поговорила. Тут оказалось аж целых два офицера, майор и старший лейтенант. Лена назвала своё звание и фамилию, с какого она полка, и попросила, если есть связь, пускай о ней сообщат. Пообещали, как будет следующий сеанс, сообщат. И за чем-то сняли с Лены планшет. В землянке во круг неё суетились две девушки. На вид лет двадцать. Одна была одета во все черное и напоминала монашку. Вторая — круглолицая светловолосая красавица, как будто сошедшая с полотен Кустодиева. — Позвать? — шепнула монашка подруге. — Зови, — ответила круглолицая. Кого позвать? Лена не расслышала последнее слово. Да не важно. Наверное, еще кого-то из начальства. Главное, что сейчас она находиться у своих! Но тут Лена поняла, что радоваться рано. Дверь отворилась, и в землянку вошел человек в немецкой форме. Сначала её охватил ужас. Предатели! Но потом эмоциональное уступило место рациональному. Вот у вас тут какое начальство! Решили немцам меня сдать. Да только ни чего у вас не выйдет. Ваши дурни планшет с меня сняли, а пистолет то оставили. Она вспомнила, как на занятиях по огневой подготовке их учил инструктор: «Если вам придется стрелять в упор в человека, то стреляйте без всяких театральных пауз, пафосных речей и сомнений. Прицелились и выстрелили.» Лена и выстрелила. Находящийся в плену у партизан немецкий обер-лейтенант Вальтер фон Герц заметил, что в лагере происходит какое-то возбуждение, все куда-то разом побежали. А три дня назад он видел в небе вспышку и слышал вой сбитого самолета. Непонятно было только, чей самолет сбили — наш или советский. Видимо, эти события как-то связаны. Неужели нашли пилота? Идут, кажется, к нему. Ну и что на сей раз? Поведут в землянку или расстреливать? Что-то говорят. Из всего потока слов Вальтер смог понять только «доктор». Ну, значит, не на расстрел. Поведут в лазарет. Опять у них там кого-то ранило. Зайдя в землянку, первое, что он увидел, это летную куртку в руках у Даши. Это не форма Люфтваффе, значит, сбили советского летчика. Вальтер перевел взгляд в сторону стола. И тут его ждал сюрприз. Конечно, он слышал, что в рядах Красной армии есть женщины. Ну ладно ещё в качестве медицинских сестер и связисток, но были и те, кто занимался непосредственным уничтожением живой силы противника — снайперы и пилоты боевых самолетов. Вальтер был воспитан в традиционном понимании роли женщины, как жены и матери, и подобная эмансипация вызывала у него недоумение. Неужели вот эта девушка может не только управлять тяжелой боевой техникой, но и холодно-кровно убивать людей? Через секунду убедился — может! Ещё как может! Если в начале, при его появлении в глазах девушки был ужас, то через пару секунд он сменился спокойной уверенностью. В её руках был пистолет. Вот так же, не колеблясь, она наводит прицел на немецкие самолеты или сбрасывает бомбы на наши войска. Настоящая фрау-смерть! Лена выстрелила. Что тут началось! Она уже нажимала на курок, как круглолицая девица с криком: «Не надо!» бросилась грудью закрывать немца от пули. Что ты делаешь, идиотка! Положение спас солдатик, вошедший вместе с немцем. Боец ударил Лену по запястью, и пуля просвистела в сантиметре от головы круглолицей колхозницы. Опоздай он на секунду, валялась бы эта деревенская дура с прострелянной головой. На выстрел прибежало командование. Пистолет у Лены кто-то забрал. Девушка, которую Лена окрестила «монашкой» начала её что-то с жаром объяснять. Из всего рассказа Лена поняла, что этот немецкий офицер у них в плену. Держат его тут потому что им нужен врач. И сюда его привели, что бы он посмотрел Лене ногу. — О таких вещах предупреждать нужно. Товарищи партизаны! Вальтер долго не мог придти в себя после произошедшего. Эта советская валькирия чуть не забрала его в Вальгаллу. У них тут не только дети страшные, но и….Хотя страшной в плане внешности летчицу назвать было ни как нельзя. Он мельком взглянул на воинственную деву. А она симпатичная, отметил он про себя. Правда это совсем другой тип красоты, не такой как у Надин и Даши. Тонкие черты лица, серо-голубые глаза, прямой нос, светло-русые волосы были обрезаны по плечи. Она больше походила на арийку. У девушки были тонкие запястья и маленькие руки. Руки, которые могли убить Дашу. А Даша вновь пыталась меня спасти. Фон Герц не без сожаления прервал поток мыслей о Даше. Нужно преступать к делу. К делу, из-за которого его сюда привели и до сих пор ещё не расстреляли. Но тут оказалось, что перед ним стоит сложная морально-этическая проблема. У пилота кроме раны на ноге могли быть и другие повреждения. Нужно осмотреть, а для этого раздеть. До этого дня все его пациенты, были мужчины и подобных вопросов не возникало. А тут могут подумать черт знает что. Вальтер стал озираться на истеричного солдата с винтовкой, который по любому поводу был готов устроить скандал. Видимо, ему очень сильно не терпелось его расстрелять. Может лучше будет, если женщины её разденут. А мужчин, кроме тяжелораненых, попросят выйти. А переводчик? Переводчик пусть останется. После того, как стихла канонада и в землянке воцарился относительный мир, все занялись делом. Девушки вернулись к прежнему занятию. Немец очухался и начал давать указания. Шустрый солдатик исполнял при нем роль переводчика. Правда, толмач из него был так себе. Лена истратила на последний бой остаток сил и сейчас находилась как будто в тумане между явью и обмороком, не в силах пошевелить языком. Но даже в таком состоянии она понимала, что говорит оккупант. А вот солдат нет. Он кусал губы, изображая на лице мыслительный процесс, ну прям как двоечник у доски. Ну что тут не понятного? Он говорит: «снимите с нее одежду». ЧТО? Лена ни когда не была ханжой, да и понимала, что так надо, но сама мысль, что она будет лежать голая перед врагом была невыносима. Но тут на помощь пришло собственное сознание. Окончательно отключившись. Лена уже не чувствовала ни как её раздевают, ни прикосновения чужих рук. Она проваливалась в спасительный обморок. * * * * * hammer — молоток, axt –топор, säge — пила, schaufel — лопата. Нет, ну это издевательство — заставлять ребенка учить этот противный немецкий, когда все её одноклассники, сделав уроки, пошли гулять. Второклассница Лена Корсакова печально взглянула в окно, за которым её подружки весело играли в снежки. Немецкий начинают учить только в пятом классе, а её с шести лет мучают! Да ладно бы только он. Выучишь слова — иди разбирай проклятый этюд, а потом еще сонатину. Нет, не повезло ей в жизни. Однозначно не повезло. Лена вздохнула. Ладно, хватит горевать. Надо учить дальше: hammer — молоток, axt –топор, säge? Что такое säge? Ну вот, опять забыла. Сейчас посмотрим. Малышка убрала пухлую ладошку с колонки «перевод». Säge — это пила. * * * * * Säge — это пила. Пила? За чем им пила? Дрова, что-ли пилить собрались. Сознание вернулось к Лене. И тут вдруг её пронзила ужасная догадка, что именно они хотят пилить. Нет! Нет! Ни за что! Господи, наконец то с четвертого раза он понял, перевел. Как ни странно, ни какой вспышки народного гнева на просьбу раздеть летчицу не последовало. Даже солдат с винтовкой проявил деликатность и вышел. Переводчик тактично отвернулся. Видимо у всех еще был перед глазами пример того партизана с внутренним кровотечением. Вальтер приблизился к столу. У него уже год не было женщин, и он всерьёз опасался, что естественные инстинкты возьмут верх над разумом. И опасения были не беспочвенны. Перед ним на операционном столе лежала ожившая античная статуя. Ему не нравился популярный в последнее время образ мощной тетки с огромными плечами и выраженными мышцами. Но в данном случае спортивная упругость и женственная мягкость находились в абсолютной гармонии. Слава богу, внутренних повреждений не было. Исполосовать скальпелем такую красоту — это было бы выше его сил. Но оставалась ещё нога, вернее то, что от неё осталось. Какое-то месиво из костей, мышц, остатков обмундирования. Рана была воспалена и начала гноиться. Еще не много и будет заражение крови. Ампутация. Выхода нет. И что ты забыла на этой войне? Неужели у вас не хватает мужчин! Вальтер повернулся к переводчику и произнес: Säge. А через секунду его ждало новое потрясение. Нет! Нет! Ни за что! Лена вдохнула по глубже, повернула голову в сторону немца и произнесла на языке Гёте: — Доктор, подойдите ко мне. И не чего на меня так презрительно смотреть. Уж не такой сильный у меня акцент. Может ему обращение не понравилось? И Лена немного изменила фразу впереди, добавив «герр», а в конце «пожалуйста». Вальтеру показалось, что у него слуховые галлюцинации. Он услышал, как женский голос звал его по немецки. Фон Герц обернулся. Неужели летчик говорит на его родном языке? Нет, это не бред. Она повторила фразу. — Господин доктор, подойдите ко мне, пожалуйста. — Вы говорите по немецки? — Да не много. — Я вас слушаю. Что вы хотите мне сказать? — Я не дам вам ампутировать мне ногу! Не дам! Вы меня поняли? Обер-лейтенант вздохнул. Ну вот, начинается. Она пришла в себя и услышала разговор. — Я все понимаю, — начал он вкрадчиво. — С этим очень трудно смириться. Но сейчас речь идет о спасении вашей жизни. Другого выхода нет. — Мне такая жизнь будет не нужна! Я не хочу так жить и не буду. — Я понимаю вас, но это сейчас вы так говорите. Потом вы осознаете, что жизнь, даже такая, гораздо лучше, чем смерть. — Нет, не понимаете! Я летчик-истребитель. Моя жизнь — это небо. — И что вы предлагаете мне делать? — Я предлагаю вам оставить все как есть. — Я не могу. Вы умрете от заражения крови! — Не думаю, что до этого дойдет, — ответила летчица. — Мне вернут оружие, и я все сделаю сама. Не дожидаясь сепсиса. По глазам Вальтер понял, что она не шутит. Ну и что мне с тобой делать — задал он мысленно вопрос скорее сам себе. Кроме врачебного долга, который он сам же на себя взвалил, была еще одна причина, по которой он не хотел что бы эта девушка умерла. Она говорила по немецки! Конечно с акцентом, но строила целые предложения грамматически правильно и понимала на слух его речь. После стольких дней безмолвия это был как луч света во тьме, как глоток воды в пустыне. Он еще раз взглянул на её ногу. Гангрены пока нет. А если убрать нежизнеспособные ткани, сопоставить обломки кости, зафиксировать… Нет, не в этих условиях. Был бы хотя бы обычный полевой госпиталь. А тут даже анестезии нет. Черт. Анестезия! — Послушайте, — обратился Вальтер к своей пациентке, — я могу попытаться сохранить вам ногу. Подождите радоваться. Во первых, ни каких гарантий, что получиться я вам дать не могу. Во вторых, у меня нет анестезии. Вам придется терпеть. — Я согласна терпеть! — Воскликнула девушка. — Ампутация длиться минут двадцать, а тут вам придется терпеть два часа. Ваше решение? — Я согласна терпеть сколько нужно. Только умоляю вас, сохраните мне ногу. Пожалуйста! — Хорошо, — коротко произнес обер-лейтенант. Лена поморщилась. Она — офицер Красной армии, только что умаляла фашиста. Хотя, что тут такого с двумя ногами она принесет гораздо больше пользы своей стране, чем с одной. Надо же, а ведь её сейчас спасло знание немецкого. Спасибо, мама, — прошептала Лена и посмотрела на врага, который на время стал её спасителем. Затем летчик огляделась по сторонам. Кроме немца-хирурга его мужественной защитницы и тяжелораненых в землянке ни кого не было. — Как вас зовут? — уже по русски обратилась она к стоящей рядом пейзанке. — Даша, — ответила девушка — Даша, простите меня. Я не хотела в вас стрелять. Но вы не представляете, что значит для женщины попасть к ним в плен. Я думаю, вы меня понимаете. — Да, понимаю. — Я могу вас попросить? Принесите мне, пожалуйста, мой планшет. Мне он очень нужен. — Он, наверное, у Гриши. Я сейчас у него спрошу. Как только Даша умчалась, младший лейтенант опять перешла на немецкий. — Вон там, в левом кармане куртки. Достаньте. Обер-лейтенант залез в карман летной куртки и извлек от туда половину плитки шоколада. — Разворачивайте и ешьте, — менторским тоном произнесла летчица Немец посмотрел на неё с недоумением. — Но в лагере не хватает еды даже детям, если кто-то узнает… — Ешьте и по быстрее, — прервала его сентенции Лена. — И не надо на меня смотреть, как будто у меня выросли рога. Сколько в лагере детей? Вы их всех собираетесь накормить половинкой плитки? Может, вас зовут Иисус? И вы сейчас нам явите чудо пяти хлебов? От этой операции зависит моя жизнь. А у вас такой вид, что сами вот-вот в обморок свалитесь. Ну вот, а обертку мне в карман обратно положите. Немец успел во время, потому что в следующую минуту в землянку зашла «монашка» с котелком в руках, из которого она стала доставать и раскладывать хирургические инструменты. За все то время, как сбили её самолет, Лена старалась не поддаваться панике, держаться стойко. Но когда она увидела эти жуткие приспособления, мужество оставило её. Она задрожала, а из глаз предательски полились слезы. Вальтер заметил, что летчица испугалась вида инструментов. Стальная фройляйн, не такая уж и стальная, — усмехнулся он про себя. И тут же ему стало стыдно за такое злорадство. Бояться операции — это нормально. Некоторые мужчины ведут себя ещё хуже. Нужно как-то успокоить её, отвлечь. — А вы читали Гёте? — вдруг неожиданно спросил он летчицу. — Читала. И в оригинале, и в переводе. — И как вам? — Ни как. Это не мой автор. — Ну что вы, — разочарованно протянул он. — Вы, наверное, просто не поняли. Хотите я вам почитаю когда … — Почитайте лучше «На Западном фронте без перемен» Ремарка, — поставила точку в филологической дискуссии Лена. И когда вы уже начнете? Ожидание боли хуже самой боли. Лене было очень страшно. Такое ощущение, что попала в средневековый пыточный застенок. Она любила читать книги по истории Средних веков, в детстве часто представляла себя придворной дамой при дворе Франциска I или Генриха VIII. Но вот что ей предстоит когда-нибудь на себе испытать — медицину тех времен, она как-то не предполагала. Через секунду её ногу пронзила боль от разрезаемых скальпелем кожи и мышц. Лена думала, что самая ужасная боль — это когда тебя режут. Оказалась — нет. Пока удаляли омертвевшие мягкие ткани, было больно, но вот когда начали скоблить кость, пришла настоящая боль, по сравнению с которой предшественница показалась дуновением ветерка. Она кричала, но уже не слышала своего голоса. Неужели сорвала. Слышно было только лязг этих ужасных железок и чьи-то всхлипы. * * * * * Всхлипы. Ну опять! Последний месяц только и слышно рыдания матери и увещевания отца. Это все началось после того, как Лена объявила, что после школы не будет поступать в консерваторию по классу фортепиано, а хочет связать свою жизнь с морем. И будет подавать документы в мореходку. — Паша! Ну скажи ты ей! — запричитала мать. — Лена, я тебе уже сотню раз объяснял. Морская служба не для женщин, — снова заводил своё отец. — Ну, папа! Что вы все как при старом режиме. Это раньше было так, что для женщины только замужество и дети. А теперь для нас открыты все возможности. Если женщина может руководить фабрикой, управлять автомобилем, трактором, самолетом, то почему она не может управлять кораблем? — При любом режиме. Мужчина — это мужчина, а женщина — это женщина, — безапелляционным тоном заявил капитан первого ранга. Отец к тому времени уже вышел в отставку, но продолжал преподавать в Военно-морской академии. Семья переехала в Ленинград. Старые флотские офицеры известны своим консерватизмом, но в отношении дочери мог бы сделать исключение. Лена не стала продолжать бессмысленный спор и ушла к себе. Они меня совсем не понимают! С тех самых пор, как я к ним попала, все мои мечты были только о море. Я так мечтала пойти по стопам отца! Сначала Лена любила просто разглядывать в его кабинете огромные ракушки, макеты парусников, приборы для навигации. Потом, став по старше, она стала изучать морское дело. Она выучила названия мачт, парусов, такелаж, знала, что такое рангоут и ахтерштевень. Она любила рассматривать карты, прокладывая курс своих будущих путешествий. А книги? Лена бросила взгляд на книжный шкаф. Почти все по морской тематике: Дефо «Дети капитана Гранта» «Капитан Немо». Стивенсон «Остров сокровищ». А вот любимая Сабатини «Одиссея капитана Блада». Лена взяла в руки потертый томик. Сколько раз, перелистывая эти страницы, она переносилась с холодных берегов Балтики на жаркие Карибы. Слышала шелест парусов, грохот корабельных пушек и звон шпаги. Только ей не нравился главный женский персонаж — Арабелла. Уж Лене, окажись она на её месте, в голову бы не пришло так издеваться над благородным капитаном. — Может, во Владивосток сбежать? Там вроде девушек принимают в мореходное училище, — сказала она тихо сама себе. Нет, я не могу так поступить с ними после того что они для меня сделали. Лена захлопнула книгу и поставила её на место в шкаф. На следующий день она подала документы в педагогический институт на профиль «учитель географии». Как-то идя по институтскому коридору, студентка Корсакова заметила на стене плакат. «Вступайте в ДОСААФ! Овладевайте самолетным, планерным и парашютным спортом!» — призывал улыбающийся с плаката парашютист. А что это мысль — подумала Лена. — Самолет тоже корабль. Только родителям пока говорить не буду, они то уверены, что дочь выкинула всякие глупости из головы. Буду ходить на занятия в клуб. А им скажу, что задержалась на комсомольском собрании. Правда, совмещать учёбу в институте с занятиями в авиаклубе было не так-то просто. Приходилось заучивать много технических терминов. Зато какой наградой после месяца скучной теории стал первый полет! Это ни с чем не сравнимое чувство, когда самолет оторвался от земли и, повинуясь её рукам стал подниматься в небо. Были и свои минусы. Лена ненавидела прыгать с парашютом. Надолго запомнился первый прыжок. Сначала был длительный инструктаж. Особенно «уверенности» добавляли инструкции на случай непредвиденных ситуаций: если не раскроется парашют, перепутаются стропы. Единственной мыслью к моменту загрузки в самолет было: «пускай уже все скорее закончиться». Ну а дальше команда инструктора. Самое трудное — прыжок в пустоту. Как же страшно ощущать что под тобой нет опоры. Кольцо, купол. А что, даже красиво! Приземление. И резкая боль в ноге. Я что, сломала ногу? Только не это! Что я дома скажу? * * * * *