Часть 3

— Что я дома скажу? Нет, я не ломала ноги во время прыжков. И почему я лежу в каком-то сарае. Сознание потихоньку стало проясняться. Был бой, меня сбили. Лес, лагерь партизан. Операция. Операция! Лена, не смотря на слабость, резко подскочила и откинула покрывало. Обе ноги на месте! Не обманул немец. Кстати, где он? Почему он не arbeiten. Утро же вроде. Странный плен какой-то. В землянку пришли вчерашние девушки, дали Лене умыться и кружку хвойного отвара. Немецкого врача с ними не было. Ему вообще интересно, очнулась я после его манипуляций или нет — возмущалась Лена про себя. Вообще ни врачей, ни больницы она не любила и старалась держаться от них подальше. Правда, у неё был друг, курсант Военно-медицинской академии, факультет подготовки врачей для ВМФ. Племянник папиного приятеля, офицера штаба Балтийского флота капитана первого ранга Чернышова. Звали юношу Андрей. Каперанг Чернышов часто бывал у них в гостях вместе с племянником. Андрей был красивым, воспитанным мальчиком. Родители, видимо, хотели, что бы между молодыми людьми возникло чувство, но как-то не сложилось. Любви не вышло, зато стали друзьями. Андрей любил рассказывать о своей практике в госпиталях, как он выхаживал больных после операций. И о том, что послеоперационное наблюдение не менее важно, чем само хирургическое вмешательство. Где же, интересно, сей час ты, Андрей? Жив ли Балтийский флот понес огромные потери в первые дни войны. Время шло. Девушки стали кормить раненых. Лене есть не хотелось. Её стал бить озноб. Нога адски болела и отекла. Немца, наверное, приведут, когда будут перевязки, — решила Лена. Она уже начала сомневаться, все ли в порядке с ногой. Но к её разочарованию, перевязками девушки занялись самостоятельно. Я, конечно, могу ошибаться, — подумала летчик, — но, скорее всего, за плечами у обоих девиц только семилетняя общеобразовательная школа. Даже она, изучавшая биологию и возрастную анатомию в институте, не рискнула бы. Да и за чем самим. У вас же есть врач. Ну не убили же они его. Это уже будет тогда какой-то идиотизм. Когда дошли до неё, Лена не выдержала и спросила: — А что, у врача вашего выходной сегодня? «Монашка» прыснула. Да нет, он у нас на сверхурочные остался, — пошутила она в ответ.- Сидит, голубчик, куда ему деваться? — А почему вы его сюда не привели? — Мы его только на тяжелые случаи зовём, а так сами справляемся. — Понятно. Приведите его, пожалуйста. — Да не надо. Сами все. — Девушки, — прервала её младший лейтенант. — Я попросила привести пленного. Это так трудно сделать? Лена старалась скопировать интонации и тон начальника штаба полка. Майор ни когда не повышала голос и не материлась. Тем не менее, когда она начинала говорить вот таким тоном, правая рука автоматически тянулась к пилотке, речевой аппарат произносил «есть» а ноги сами собой бежали исполнять приказание. Видимо, с актерскими способностями у Лены было все хорошо; потому что «монашка» её, оказывается, звали Алёна, почти тезка пошла, хоть и нехотя, за немцем. Вчера Вальтер вышел из землянки уже за темно. В первые за время, что он был в плену, у него на лице играла полуулыбка. — Чё лыбишься, немчура? — Он уже привык к грубым речам своего конвоира. Сколько же всего произошло за этот день! Женщина-летчик со знанием немецкого! Но даже это не главное. Его улыбка была вызвана другим. А ведь и поделиться то не с кем. Дело не в языковом барьере. Даже если сейчас его конвоир начнет цитировать «Фауста» на языке оригинала, он все равно не понял, чему так рад обер-лейтенант вермахта. Сегодня он сделал почти невозможное. Сохранение конечности при таком ранении! И это в таких условиях, имея всего два курса за плечами. Коновалы с нашего госпиталя не смогли бы повторить такого и в условиях университетской клиники. Только бы летчик выжила! Когда через пять минут дверь в землянку отворилась, Лена едва смогла сдержать смех. Немца то привели, только вот роль конвойного взяла на себя Алёна, вооружившись кухонным ножом. Она правда думает, что сможет справиться с мужиком? Да ему двух секунд хватит, что бы выбить у тебя этот нож. Вальтера подтолкнули к нарам, где лежала летчица. Вот, мол, она тебя звала. — Добрый день. У вас что-то случилось? Вам стало хуже? — Здравствуйте. У меня поднялась температура и появился отек на ноге. — Сейчас посмотрим. Вальтер размотал бинты и стал осматривать швы. Потом взял её запястье в свою руку. — Ну что? Не молчите же. Говорите, я пойму, — не выдержала пилот. — Простите, фройляйн. Как я могу к вам обращаться? — Можете называть меня просто Лена. — Ле-на? — Да, Лена. — Лена, у вас все хорошо. Температура и отек — это нормальная реакция после операции. Думаю, что через несколько дней вам станет лучше. Швы чистые, не воспалились. — То есть вас зря позвали? — Нет, я и сам хотел осмотреть вас, только не знал, как это сказать. Лена, у меня к вам просьба. — Я вас слушаю. — Я бы и остальных осмотрел. Вы можете это им сказать? -Конечно! А как вас зовут? — Обер-лейтенант фон Герц. Но для вас просто Вальтер. — Хорошо, Вальтер.- ему показалось, что летчица улыбнулась. Вальтер пошел осматривать остальных раненых. А Лена, что бы не выть от боли, решила помочь в качестве переводчика. Она отказалась переезжать в землянку к женщинам. Лежать и целый день смотреть в потолок для неё было бы не выносимо. Поэтому она попросила только повесить для неё занавеску. Вальтер по началу забеспокоился, как бы она не переутомилась, но Лена сказала, что ей так легче. К тому же она ни когда до этого не общалась с живым носителем языка. Хотя среди морских офицеров хватало остзейских немцев. Но какие они немцы в России с XVIII века живут. Когда перевязки закончились, Лена позвала к себе Дашу и что-то тихо сказала. После чего девушка вышла. Вальтер, заметив это, решил поинтересоваться: Вы куда-то отправили эту девушку? Но сейчас вам не нужно ни чем заниматься. Я уже закончил. Ложитесь отдыхать. — Пять минут, — ответила Лена. — Поверьте это очень важно. На зов младшего лейтенанта авиации явились оба военачальника. Из разговоров раненых Лена поняла, что майор — это командир разведчиков, прислан сюда не давно для координации действий партизанских отрядов, который старший лейтенант, кажется, Гриша, из окруженцев партизанит уже второй год. Лена начала из далека, спросила, отправили ли радиограмму, попросила вернуть планшет, добавив, что для пехотных там нет ни чего интересного. Затем перешла к главному. Лена заметила на руках у немца следы от веревок, а потом узнала, что его держат связанным целый день под открытым небом. — Использовать труд пленных на благо Красной армии — это правильно и справедливо.- начала она витиевато. Но вам не кажется, что при такой эксплуатации он у вас скоро сдохнет? — А что, ему тут санаторно-курортные условия надо создать, — парировал майор. — Нет, но за чем связывать руки? Для хирурга руки — это основной инструмент. Как он у вас ещё оперирует после этого. А почему держите на улице? Что нет какого-нибудь помещения? — А если он сбежит — не унимался майор. — Если бы хотел, давно бы сбежал. У вас один конвой чего стоит! Вы действительно считаете, что такая маленькая хрупкая девушка, как Алёна, сможет удержать такого крупного мужчину? Он не бежит, потому что не знает куда. Не так то просто запомнить дорогу с первого раза, особенно если ты не транспортник. Да и у вас тут кругом болота. Кстати, а вы не боитесь вспышки инфекционных заболеваний. Тифа, например? Ладно, у вас еды нет, но воды то в избытке. Можно же организовать помывку военнопленного и стирку личного белья. Или думаете, вошь с него на вас не прыгнет? Все аргументы Лена адресовала Грише. Она знала, что среди партизан он пользуется большим авторитетом, нежели залётный майор. Григорий слушал молча, глядя в пол. Майор же, наоборот, принимал в разговоре самое живое участие. Сначала он разразился речью о недопустимости жалости к врагу, потом обвинил Лену одновременно и в бабской глупости, и в интеллигентских соплях. Затем произнес целый спич о том, что он думает о советских ВВС и их роли в войне. Закончил патетически: Вы вообще на чьей стороне, младший лейтенант? — На стороне здравого смысла! Отрадно, что у вас такая ненависть к врагам, но желательно её проявлять в бою, а не в издевательствах над пленными. А вы не думаете, товарищ майор, что вас могут ранить и вам потребуется его помощь? Хотите, что бы вас оперировал хирург трясущимися руками и с высокой температурой? Видимо, последний аргумент произвел на разведчика особо сильное впечатление, и он как-то сразу затих. Представил себя на операционном столе? — Летчик верно говорит, — поставил точку в споре Григорий. Что сказала Лена этим двум офицерам, для Вальтера так и осталось загадкой. Но к дереву его больше не повели. Затолкали в какое-то сооружение, поставили два ведра горячей воды и жестами показали: Мойся давай. Как же он давно не мылся! Горячая вода, какое это счастье! Они что, решили его помыть перед смертью? Выйдя из бани, Вальтер заметил, что его белье и рубашка влажные. Видимо, пока он мылся, кто-то постирал. Одевать мокрое было не приятно. Хотят, что бы я замерз ночью и умер от воспаления легких? Уж лучше бы расстреляли. Но обер-лейтенанта подвели к землянке, которая раньше служила кладовой, втолкнули во внутрь и заперли дверь. Вальтер первым делом снял с себя мокрое и разложил сушиться. Потом с наслаждением вытянулся на мешке с соломой. Оказывается, как мало нужно человеку для счастья: помыться, чистое белье, крыша над головой. Он был уверен, что улучшение его условий содержания произошло после разговора Лены с офицерами. Советский летчик- истребитель стала для него ангелом хранителем! Когда на следующее утро его вновь привели в землянку-лазарет он первым делом подошел к летчице. — Спасибо вам! — Мне? За что? Это вам спасибо, мне сегодня гораздо лучше. — Ну, вы же знаете, за что я вас благодарю. — А, пустяки. Не стоит благодарности. — У вас не будет неприятностей? Из-за меня? — Каких это? Они мне не командиры. А я такой же офицер, как и они. Вальтеру очень хотелось поговорить ещё. Благо сегодня, правда, ей было гораздо лучше. Улучив момент, он опять подсел к Лене. — Ну а все-таки за чем вы это для меня сделали? Из чувства благодарности? Соображения здравого смысла. Не хотите остаться без врача? — Для чего вам это знать? Ладно, скажу, если хотите. Нет, не только из благодарности и рациональности. Хотя и это тоже. Но суть не в этом. Вот вчера майор обвинил меня в излишней жалости и в том, что как летчик я не вижу настоящей войны. Не смотря на то, что мой фронт в небе, я знаю, что творят ваши «доблестные» войска на земле. По этому я не испытываю ни малейшей жалости ни к вам, ни к вашим сослуживцам. Пять дней назад, видя, как весело полыхает колонна ваших войск, я испытывала чувство удовлетворения от выполненного долга. Но я ни когда не буду воевать с безоружным человеком. Иначе так можно превратиться в вас. — У нас не все такие, — помолчав, сказал Вальтер. -Есть, и те кто остался человеком. — «Не таких» среди вас меньшинство. Вальтер, откровенность за откровенность, а вы за чем это делаете? — Что? — Лечите партизан. — Если я не буду это делать, меня расстреляют. — Да ладно вам! Вы не похожи на человека, который будет цепляться за жизнь и готов делать все, что угодно, лишь бы не расстреляли. Так как же представитель расы богов снизошел до проклятых унтерменшей? Можете не отвечать. Я знаю. Приятно чувствовать себя белым господином среди немытых дикарей. — Я не считаю русских дикарями. — Ответил Вальтер. — Значит, вы не серьёзно относитесь к вашей идеологии. Тогда что забыли здесь, за тысячи километров от Германии? — Я офицер. Выполняю приказ. — Я так и думала, что будет такой ответ, — Лена приподнялась на локте и попыталась сесть. Служить в армии своей страны — нормальное желание. А когда твой сюзерен хочет оттяпать у соседа очередное болото, наш долг — выступить в поход. Да, мы, русские, далеко не святые, иначе не завоевали бы одну шестую часть света. Но то, что творите сейчас вы… Это нельзя ни понять, ни простить, ни забыть. Мы и не забудем. — Вальтер слушал молча и все более мрачнел.- А вы знаете, что ваши морят голодом целый огромный город — продолжала Лена. — Там каждый день умирают дети, старики, женщины. Знаете. И продолжаете служить рейху? Значит все вас устраивает. Вальтер встал с деревянных нар и начал ходить туда-сюда по землянке. — А что мне остается делать? Встать на вашу сторону,? Предать свою страну? Нарушить присягу? — Не знаю, что у вас там в присяге написано, не читала. Но нашей стороне вы уже помогли. — Вы имеете в виду то, что оперировал партизан и вас? Я просто спасал жизни. — В моем случае вы не просто спасли жизнь. Вы вернули в строй РККА ценного технического специалиста, летчика-истребителя. Я могу снова сесть за штурвал и полететь сбивать ваши самолеты. Вальтер опять сел на лежанку. — Я не жалею об этом поступке. Даже если сам окажусь в том самолете, который вы собьете в следующий раз. Не смотря на то, что последний их разговор прошел в негативном ключе, Вальтер чувствовал потребность в общении с Леной. Ни когда ещё ему не было с женщиной так…интересно! Когда в 1933 НСДАП пришли к власти, они первым делом вытащили на свет божий пыльную, ещё кайзеровскую формулу трех «К» определяющую основные роли женщины (дети, кухня, церковь). Идеологи нацизма укрепляли в общественном сознании установку о том, что интеллектуальные возможности женщины ограничены, что она не может овладеть сложной техникой, заниматься наукой. В 1933 году из государственного аппарата, сферы юстиции, медицины были уволены замужние женщины. В 1934 уволили остальных. В университетах было оставлено только десять процентов мест для женщин. Когда Вальтер учился в университете, на медицинском факультете не было ни одной. Создавался культ матери, была взята установка на деторождение. Не чего зря протирать юбки в университетах. Стране нужны матери, рожающие новых солдат для фюрера. Рожать детей — вот основная обязанность германской женщины! Лена одним своим существованием опровергала все эти установки. Странная девушка с небес перевернула все с ног на голову. На следующий день обер-лейтенанту снова захотелось с ней поговорить, но после вчерашнего разговора начать первым он не решался. Помогла сама пациентка. — Скажите, а я сильно кричала во время операции — спросила она его. — Совсем чуть-чуть. Вы самая смелая девушка в мире, которую я видел. — Ну, вы мне льстите, — покраснела летчица. — У нас много таких. — Вы, наверное, по этому решили стать летчиком? — Чисто случайно, я мечтала стать моряком. Слушая рассказ Лены, Вальтер подумал, что все отцы одинаковы. Считают, что знают, что лучше для их детей. — Я думаю, ваш отец прав, — сказал он, когда Лена закончила. — Море, опасная стихия. — Ну конечно, что вы ещё можете ответить. Женщина должна думать о трех «К». Так ведь у вас говорят? — Лена, вы сказали, ваш отец морской офицер. Он тоже сейчас на фронте? — Можно и так сказать. Хотя он давно на пенсии. Он занимался доставкой грузов по Ладожскому озеру, пока была возможна навигация. Не знаю, что сейчас с ним. Письма доходят с перебоями. Да если бы только письма! Ваша группа армий «Север» очень старается! В июне 1941 Лена заканчивала институт. По распределению она должна была ехать в поселок Вырица Ленинградской области. Конечно, это не так далеко, но как же теперь авиация? Когда объявили, что началась война у Лены не было ни страха, ни ощущения надвигающейся катастрофы. Война продлиться месяц или, в крайнем случае, два, — думала она. А по другому быть не может. Получат по зубам и будут драпать до своей Германии. Даже когда сообщали о сдаче Минска, Киева, это казалось каким-то хитрым планом советского командования. В стране объявили всеобщую мобилизацию. Её специальность была военно-учетной, но как сельской учительнице, Лене полагалась бронь. Как-то в конце августа мимо Лены проходила танковая колонна. На головном танке молодой командир улыбнулся и помахал ей рукой. Лена тоже ответила ему взмахом руки. На других машинах экипажи сделали тоже самое. Ей махали, посылали воздушные поцелуи совсем молодые солдаты и мужчины по старше, проезжая мимо неё на сотрясающей тротуар броне. Глядя вслед удаляющейся колонне, её охватило чувство невосполнимой потери: «Они не вернуться! Ни кто из них не вернется». Когда она зашла в квартиру, отец, даже не даль ей снять пальто, повел Лену в её комнату. Собирай вещи, нужно срочно уезжать из города! — Я не поеду! — Поедешь. Сейчас не время для дискуссий. Ты что, не понимаешь? Город вот-вот возьмут в кольцо. Продовольствия очень мало. Мы пытаемся наладить поставки через Ладогу, но этого не хватит на всех. Тут скоро начнется голод. — Но как же вы? Я без вас не поеду. — Я не могу покинуть город в такое время. — Но вы же давно на пенсии! — На штаб Балтийского флота возложена задача по организации завоза грузов водным транспортом по Ладоге, мой опыт и знания могут очень пригодиться сейчас. — А мама? Она поедет? — Лена, я решила остаться с отцом, — в комнату вошла мать.- А ты поедешь к моей подруге. Мы с ней вместе были сестрами милосердия во время мировой войны. Она сейчас живет во Владимирской области. На причале при погрузке на баржу, Лену отвел в сторону отец. — А в военкомат я всё равно пойду, — заявила Лена. — С нашего авиаклуба все пошли. Приемные родители уже были в курсе опасного увлечения дочери. — Ну что же, ты взрослая, сама можешь принимать решения, — неожиданно не стал спорить отец.- Ты знаешь, наш единственный сын погиб в 1917 году. — Да, вы рассказывали. Ваш сын, будучи гардемарином, проходил стажировку на броненосце «Слава». Погиб во время Моонзундского сражения. — Вот поэтому, спустя годы после его гибели мы решили взять именно девочку. Девочка не уйдет на войну. Но, видимо, у тебя такая судьба. Наш род уже три века служит России, как бы она не называлась. Вот теперь твой черед. Не думал, что буду говорить это дочери. Лена, что бы не случилось, всегда помни, какую фамилию ты носишь. — Я помню, папа! Я не опозорю её! Лена обняла их и, взяв в руки чемодан, пошла по трапу на баржу. Отец с матерью остались на пристани. Она так и запомнила их, стоящих вместе под руку на холодном ладожском ветру. 7 сентября 1941 года замкнулось кольцо блокады. А в октябре вышел приказ Народного комиссариата обороны СССР «О формировании женских авиационных полков ВВС Красной Армии». Елена Корсакова попрощалась с маминой подругой Варварой Львовной и выехала в подмосковный город Энгельс, где формировался женский авиационный полк. Вальтер понял, что своим вопросом сделал ей очень больно, разбередил рану, которая по страшнее той, что на ноге. Стараясь вывести её из оцепенения и что бы сменить тему, сказал: Вы вчера спрашивали, почему я лечу партизан? Так и не дали мне ответить. Так вот мечта была не только у вас. В детстве я хотел быть врачом, поступил на медицинский факультет, но отец сказал мне, что рейху нужны солдаты. По этому я ушел со второго курса в армию. А когда попал в плен к партизанам и понял, что им нужен врач, подумал, ну пусть хоть на несколько дней перед смертью, но я им буду! — Подождите, — Лена с удивлением посмотрела на него. — Так вы не закончили университет и делаете такие сложные операции? — Я хорошо учился. Тут Лена, всегда говорившая с легким сарказмом, вдруг посерьёзнела. -Значит, у вас талант Вальтер. Если бы я была верующей, сказала бы: Дар Божий.