Часть 4

На четвертый день после операции Лене захотелось выйти на улицу. Чувствовала она себя уже хорошо. Температура спала, нога еще болела, но не так сильно. Как же хорошо на свежем воздухе после душной землянки. Светило солнце, порхали бабочки. Весенний лес оживал. Разговорчивый дед, который её нашел, выстругал для неё подобие костылей. Теперь Лена могла перемещаться. К ней то и дело подбегали дети. Мальчики расспрашивали про самолеты, девочки интересовались, а не страшно ли ей летать? Солдат, которого все называли Муха, освобожденный от обязанностей переводчика, взял в руки гитару и спел пару песен. Оказалось, он москвич, а здесь проходил срочную службу в качестве военного музыканта. В военном оркестре он играл на валторне. А еще он, как и Лена, обожал джаз. В Москве даже играл в джаз-бэнде. У них с Леной сам собой завязался разговор на тему музыки: — Нет, товарищ младший лейтенант, я с вами совершенно не согласен! Там явно слышится тема Гершвина. — А по моему, — отвечала Лена. Сыграно в традициях раннего свинга с элементами диксиленд. — Товарищ младший лейтенант, а что сейчас нового? Ну, в плане музыки и кино. Песни новые есть? Фильмы снимают? Мы ведь как в окружение попали в сорок первом, вот так и партизаним в лесу. Немцы все радиоприемники у населения собрали. Живем и не знаем, что там, на большой земле делается. Хотя сейчас людям, конечно, не до музыки. — Называйте меня по имени, мы же с вами не на плацу, — Лена улыбнулась Мухе. — Что касается кино, то сейчас в основном снимают боевые киносборники. А новые музыкальные произведения за последний год появились, конечно. Величайшая трагедия нашего народа стала катализатором для творчества. Шостакович написал «Ленинградскую» симфонию. Она стала символом стойкости жителей блокадного Ленинграда. Когда Лена говорила о Ленинграде, её голос начинал дрожать. Главный военный дирижер сочинил музыку к песне «Священная война», и она сейчас ежедневно звучит по радио. А среди популярного… Вот есть одна песня. Мне она очень нравиться. — Ой, товарищ… Простите. Елена, спойте. Пожалуйста! — Я так давно не пела, — попробовала отговориться Лена. Но, глядя в умоляющие глаза Мухи, поняла, что не сможет отказать. — Не знаю, что получиться, но надеюсь вам понравиться. Она села поудобнее, и над партизанским лагерем зазвучало мелодичным женским голосом: Бьётся в тесной печурке огонь. На поленьях смола, как слеза, И поёт мне в землянке гармонь Про улыбку твою и глаза. Про тебя мне шептали кусты В белоснежных полях под Москвой. Я хочу, чтобы слышала ты, Как тоскует мой голос живой. Ты сейчас далеко, далеко, Между нами снега и снега. До тебя мне дойти не легко, А до смерти — четыре шага Пой, гармоника, вьюге назло, Заплутавшее счастье зови. Мне в холодной землянке тепло От твоей негасимой любви. Кажется, не сфальшивила. А ведь давно не пела. Талант, как говориться, не пропьёшь! — похвалила мысленно сама себя Лена. Песня произвела просто фурор. Кто-то из женщин вытирал слезы. Пожилой мужчина с обожженным лицом, бывший председатель колхоза, подошел к Лене и сказал: Так ведь это про нас песня, про партизан. Дочка, может, ещё раз споёшь. Так за душу тронула. Но тут его отодвинул Муха: Да погоди ты, дядя Вася! Лена, напишите слова, только вот на чём — он стал озираться в поисках того, на чем можно писать. — Принесите мне мой планшет, там и карандаши есть. А текст я вам на обрывке полетной карты напишу, пока наши стратеги на ней план наступления на Берлин не нарисовали. — Это они могут, — засмеялся Муха. Сейчас принесу. Не успел Муха убежать за планшетом, как Лена услышала знакомый голос. — Это что тут за оперный театр? Распелась она. Откуда-то появился майор Тимофеев. — А ты знаешь, что эту песню запретили? Упадническая она. — Знаю, — ответила Лена. Дураки запретили! Песня народу нравиться. Тут сколько не запрещай, петь все равно будут! — Что? Что значит «дураки»? Думай, что говоришь! — Во первых, называйте меня на «вы». Во вторых, я всегда думаю, что говорю, а в третьих, можете написать на меня рапорт. фамилия моя вам известна. — Фамилия у тебя еще та. Дворяночка недобитая! — Не забывайтесь, товарищ майор. Я командир Красной армии. Тимофеев, не ожидая такого отпора, начал закипать, как чайник. Тут ещё, как назло, из землянки вышел немец. Видя, как он смотрит на Тимофеева, Лена всерьез опасалась, как бы этот рыцарь не кинулся защищать честь дамы. Но тут во время вмешался дядя Вася, сказав Тимофееву: Ты, майор, куда-то шёл? Вот и иди себе дальше, не мешай. Людям и так тяжело, а тут хоть душой оттаяли. Видимо, Тимофеев авторитетом в лагере у партизан не пользовался. Он относился к тому типу офицеров, который Лена терпеть не могла. Их можно обозначить общим термином «солдафон». Не особо умные, зато исполнительные и готовые выслужиться. Такие типы редко встречались на флоте и авиации, а вот среди сухопутчиков такие экземпляры попадались гораздо чаще. И как он с такой явно не спортивной фигурой и нулевым знанием немецкого в разведку попал — размышляла Лена. Явно вызвался прошлые грехи искупать. Странно, что ему ещё ни кто не доложил, что я немецкий знаю. Да уж, хорошо у него служба организована! Что не удивительно, психолог из него тоже так себе. Майор с самого начала себя не правильно повел в отряде. Не нужно было при личном составе ругать прежнего командира Гришу! Тут надо было действовать, как военный специалист в Гражданскую войну. Лене рассказывал отец, что красные победили в Гражданской благодаря царским офицерам, перешедшим на их сторону. Отец у неё сам был военспецом. Но командовать на прямую офицеры не могли, их просто не воспринимали солдаты и матросы. Поэтому впереди стоял какой-нибудь герой революции из рабочих или крестьян, а у него за спиной бывший царский офицер со знаниями и опытом. И что, до Тимофеева это не доходит? В землянке к Лене подошел Вальтер, — Что хотел от вас тот офицер? — Мы с ним не сошлись в музыкальных пристрастиях, — ответила Лена, с трудом опускаясь на деревянные нары. — А о чем та песня, которую вы пели? Такая красивая и грустная. — Это письмо жене с фронта. Текст написал военный корреспондент, находясь под Москвой в ноябре сорок первого. Вальтер не нашел, что сказать, но тут ему в руки дали миску с чем-то очень жирным и ароматным. Запах показался ему знакомым. Неужели мясо! — Что это? — Спросил он у Лены. — Суп из кабана. Мужики ходили на охоту. Как видите удачно. А вы охотник? — Да, мы с отцом часто охотились на уток, кабанов, зайцев. У отца есть коллекция охотничьих ружей. — А я вот не люблю все, что связано с охотой. Нельзя убивать животных ради развлечения. Отношения у Лены не складывались не только с Тимофеевым. Советская летчица по какой-то причине не угодила бывшей труженице села Дарье. Девица постоянно буравила её взглядом, стоило только Лене заговорить с немцем. Вот и сейчас Даша буквально кинула в неё тарелку с похлебкой, громко стучала кружками об стол и вообще всю работу выполняла с видом королевы в изгнании. О! Да у них тут, похоже, пастораль «Аристократ и колхозница». Догадалась о причинах Дашиного поведения Лена. Только зря ты, красавица, переживаешь. Я не собираюсь уводить твоего тевтонского рыцаря. Не ради амурных приключений в армию пришла. Хотя, если честно, немецкий обер-лейтенант весьма хорош собой, даже здесь, в плену. Чувствовалась в нем порода и не здешняя нордическая красота. Лена вспомнила, как на лекции, посвященной теме отношений «учитель-ученик» молодой доцент сверкая очками, вещал: «Если у ученицы есть чувство влюбленности к учителю мужского пола, это может выражаться в проявлении интереса к предмету, который этот учитель преподает. Девочка становиться активной на уроке, стремиться получить более высокий балл. Тоже самое, продолжал доцент, — можно наблюдать в отношениях «врач-пациентка». Если женщине нравиться её врач, как мужчина, она выздоравливает быстрее. Такова природа женщины — помогать мужчине, которого она любит, поддерживать его в делах даже не осознанно». Да ну, глупости, недоказанные теории! Да и нет у меня ни какой влюбленности. Лена закуталась в одеяло и отвернулась к стене. Хотя в скорости, с которой происходил процесс регенерации кости, было и прям что-то фантастическое. Как-то Лена случайно услышала разговор Тимофеева с его разведгруппой. Они говорили о выполнении задания по взрыву локомотивов и обсуждали способ, как до них добраться. Решение у неё созрело мгновенно. Ну, объяснить то я смогу все равно, немецкий на таком уровне ни кто не знает, а вот как передать? Нужно хотя бы пять минут наедине. Летчик осмотрела территорию: Так, раненых вынесли на воздух. Муха сидит возле той польской девушки Евы. Прекрасно. Алена занята на кухне. Даша, где она? А вон. Да она к нам не сунется. Остается еще другая девушка, как её забыла. Лена направилась к землянке, легла на лежанку и сказала той девушке, имени которой она не помнила: Немца позовите. У меня что-то правый бок болит. Вальтер прибежал через минуту. — Что с вами случилось? — Похоже, у меня аппендицит, — изобразив на лице страдание, сказала Лена. — Успокойтесь, давайте посмотрим, — сказал он, присаживаясь на лежанку. — Да, только занавеску задерните, а то вдруг зайдет кто-нибудь. Вальтер задернул занавеску и уже хотел приступить к осмотру, как Лена поймала его руку. — Ни чего у меня не болит. Сегодня обойдетесь без этого. Я вижу, вам понравилось меня резать? Видя, что на лице Вальтера застыл немой вопрос, продолжила. — Слушайте меня внимательно, у нас мало времени, вам нужно уходить, — сказала она очень тихо. — Нет, я не могу! — Я слышала разговор Тимофеева. Вас хотят использовать при выполнении задания по взрыву паровозов. Я знаю, что вы не согласитесь. Майор может пойти на все, что бы вас заставить. Он не станет миндальничать. А если даже согласитесь, живым вас не оставят. — Но… — Подождите, это не все, — перебила его Лена. — В лагере есть предатель, который доносит информацию вашим. Лечить — это не большое преступление. А вот если они узнают что вы помогли в боевой операции… — Но я не знаю дороги обратно! — Я сейчас вам все скажу. Вам надо двигаться на юго-восток… — Но дорога на севере… — Я сказала на юго-восток! На севере дорога, но там болото, вы его не пройдете. В юго-восточном направлении — местность более сухая. Через десять километров вы выйдете на узкоколейку. Двигайтесь по ней так, что бы рельсы были у вас справа. Где-то через сутки доберетесь до города. Компас возьмите у меня под подушкой. — А часовой? — Ночью вас ни кто не охраняет. Что вы думаете тут часовые по всему румбу стоят? Пост только у дороги. — А как я выберусь из землянки? Она заперта. — Аккуратно вынете пару досок из двери. Они на гвоздях. Сделаете вокруг стержня углубление и захватите шляпку клещами. — Но где я это все возьму? Вместо ответа Лена достала из кармана чудо-нож показала, как сделать клещи. Глядя, как неуверенно Вальтер держит инструмент, Лена засомневалась: а сможет ли этот рафинированный аристократ справиться с гвоздями? — Это не сложнее, чем вынуть пулю, — подбодрила она его. — Вас же обвинят в моем побеге. — Нет, ни кто не знает, что у меня есть такой нож, в НАЗ он не входит. — Вы же нарушаете присягу. — Я же сказала, среди партизан предатель. Значит, координаты лагеря известны вашим, а локомотивы все равно взорвут с вами или без вас. — Если немецкие войска скоро будут здесь, вас убьют. Я не могу вас оставить! — Слушайте, господин обер-лейтенант может вы и благородный рыцарь, но я не «дева в беде» которую надо прятать от пуль. — За чем вы помогаете мне сбежать? — Господи, ну как вы любите все усложнять! Хорошо, скажу. Только вы пообещаете мне что уйдете сегодня ночью? — Обещаю. — Пока мы были здесь, я пыталась произвести на вас впечатление, что бы вы поняли, то что говорит вам ваша пропаганда ложь. Русские не дикари и мы ни когда не будем вашими рабами! Если вы это поняли, то значит я победила. Но это не все! У вас талант, Вальтер, дар! Война рано или поздно закончиться, а вы должны жить. Только не закапывайте свой талант в землю! — Да, но… — Ещё одно ваше слово, и я передумаю!