Часть 24

Утахиме просто сходила с ума. Она не могла понять, почему ей пришло в голову, что переезд с новорожденным ребенком - это хорошая идея, но вот она здесь и старается не взорваться из-за каждой мелочи. Несмотря на то, что она почти не участвовала в переезде, она была измотана. Родители предложили Кадзуе оставить с ними на несколько дней, которые потребовались бы для переезда Утахиме из кампуса Киотского техникума в новую квартиру, но и она, и Годжо были слишком боязливы, чтобы отпускать его так далеко от себя. В итоге мама приехала в Киото и осталась с ней, по очереди распаковывая вещи и помогая с Кадзуей. Это было очень ценно, особенно когда Утахиме чувствовала, что ее разрывает в разные стороны, но и само по себе напрягало. Утахиме искренне любила свою мать и была очень благодарна ей за помощь, но та была явно не в своей тарелке и была совершенно обескуражена жизнью дочери в Киото. — Я не ожидала, что будет так много, — призналась мать, с тревогой ковыряясь в коробке. — Так много чего? — Утахиме спросила, расставляя посуду по шкафам. Мать достала из коробки небольшой нож - и не из тех, что предназначены для кухни. — Почему у тебя так много оружия? Утахиме вскочила со своего места на кухне и осторожно забрала у матери нож. — Это связано с работой. Моя проклятая техника может быть нестабильной, знаешь ли, и она не слишком подходит для сражений или миссий по изгнанию. Мне приходится использовать предметы, пропитанные проклятой энергией, чтобы сражаться и защищаться. — Я думала, тебя больше не посылают на задания, — ответила мать. — Обычно меня посылали на задания, связанные с разведкой или наблюдением, — объяснила Утахиме. — Но тебя все равно посылали на них? — спросила ее мать. — Временами, — призналась Утахиме, — но очень давно. — Она определенно не собиралась вспоминать об инциденте шестимесячной давности. Это могло привести ее мать в панику. Конечно, она до сих пор обижена на это, и Годжо всегда будет злиться, но сейчас затягивать с этим не стоит. — Кроме того, я занимаюсь только изгнанием. Меня никогда не назначают на задания, связанные с пользователями проклятий. С того самого случая, после которого у нее остался шрам. Она поймала себя на том, что мать смотрит на нее исподлобья, и взгляд ее задержался на шраме, пересекающем ее лицо. Хотя ее родители были в курсе того, что произошло той ночью, они не знали подробностей, и она планировала, что так и останется. Пользователь проклятия ранил их дочь и так сильно изуродовал ее некогда красивое лицо проклятым оружием, что даже Сёко не смогла его полностью исцелить. Это было все, что им нужно было знать. К счастью, именно в этот момент из спальни послышался плач. Утахиме откланялась, радуясь, что у нее есть повод избежать дальнейших приставаний матери. Проснувшись, Кадзуя был встревожен тем, что оказался один в незнакомой комнате. Она задавалась вопросом, не было ли это для него стрессом - всего за месяц переехать из поместья Годжо в ее апартаменты в Киотском техникуме, затем в новую квартиру. Ведь ему исполнился буквально месяц, и он проснулся в новом для себя мире. — Я здесь, я здесь, — пробормотала Утахиме, добираясь до детской кроватки. Нанами в данный момент устанавливал качели в главной комнате. Кадзуя перестал плакать, как только ее лицо появилось в его поле зрения, и, взволнованно покачиваясь, потянулся к ней, когда она опустилась, чтобы взять его на руки. Это было совсем немного, но она могла сказать, что с каждым днем он становился все сильнее, постепенно разбираясь с тем, как работают его конечности. Как только он оказался у нее на руках и прижался к ее груди, на него снизошел покой. Похоже, он даже не был голоден, что было впервые за последнее время. Все эти дни он был в кластерном кормление. Как ни стыдно было Утахиме, но от одной мысли о том, что придется его кормить, у нее заболела грудь, и ей захотелось заплакать. Годжо с большим удовольствием нанес на ее соски крем, чтобы они смягчились и не болели. Честно говоря, она бы и сама это сделала, но он так настаивал, надувшись, что она смирилась. Некоторое время им не удавалось вступить в интимную близость, так что, по ее мнению, это должно было удовлетворить его на время. Прогуливаясь по почти пустой комнате и слегка покачивая Кадзую на руках, чтобы отвлечь его, Утахиме прислушивалась к суматохе за дверью. Естественно, самым громким человеком был Годжо. Она слышала его голос и смех, указания и дразнящие замечания. Неудивительно, что Тодо был вторым по громкости. Многие из их бывших учеников пришли помочь с переездом, чтобы ускорить его. Похоже, они с Маки соревновались в том, кто больше и тяжелее перенесет предметов, и Годжо не преминул этим воспользоваться. Мива, Юдзи и Панда перебирали детские вещи, немного отвлекаясь, но они хорошо справлялись с задачей разделения вещей по категориям. Мегуми и Норитоши покорно таскали коробки по лестнице и заходили в квартиру, не жалуясь на то, что им не мешают, и делали то, что им говорили - в том числе и Нобару, внимательно руководившую ими, пока она сортировала и распаковывала вещи. Нанами был самым тихим и держался в стороне, расставляя мебель и следя за тем, чтобы вещи не скапливались слишком много из-за быстроты переезда. Сёко, Мэй Мэй, Момо и Инумаки находились в её прежней обители, собирая последние остатки её жизни. Из-за того, что она столько лет жила в кампусе, у нее было не так много собственной мебели, поэтому Годжо, Нанами и еще несколько человек провели последние два дня, доставляя и собирая все это. Это были большие деньги, подумала она, но Годжо... Она не хотела думать о том, сколько Годжо потратил на нее. Он мельком увидел, как она смотрит на сайт, где продается мебель со скидкой, и выхватил у нее телефон. В конце концов им пришлось пойти на компромисс, поскольку она не собиралась позволять ему покупать мебель для ее квартиры, не посоветовавшись с ней. Кто знает, что бы он купил бы? Поскольку она отказалась от его финансовой помощи, когда дело дошло до поиска нового жилья, он вынудил ее позволить ему сделать это. По его собственным словам: «Мэй Мэй или моя мать надерут мне задницу, если я ничего не сделаю». Он был не совсем неправ. Они оба знали, что его семья была недовольна ее отказом переехать к Годжо или перебраться в Токио, чтобы быть ближе. Может, это было бы и к лучшему. Иногда Утахиме беспокоилась, что их отношениям мешает ее собственное нежелание, а не Годжо. Она все еще сомневалась? Неужели она все еще боялась? Она была уверена, что Годжо любит ее и не оставит, и все же иногда ей казалось, что это она отказывается полностью уступить ему, держа его на безопасном расстоянии, где никто из них не мог бы причинить непоправимый вред. Утахиме думала, что рождение их сына подавит все оставшиеся страхи, но на самом деле она лишь сильнее осознавала их. В некоторые дни она была совершенно спокойна и счастлива, даже когда Годжо уходил на срочную миссию, а в другие ночи, когда он спал рядом с ней, она старалась не поддаться приступам паники. Она знала, что это отчасти связано с гормонами, как объяснила ей Сёко, когда она призналась в своих эмоциях, но это ее не слишком утешало. Она просто хотела снова стать нормальной. Когда же ей перестанет казаться, что она сходит с ума? — Как бы я не хотела спрятаться здесь с тобой на целый день, — пробормотала Утахиме сыну. Он успел схватить в кулак ее волосы, которые могли бы стать неожиданно сильными, если бы он решил подергать их. Однако он, казалось, был доволен тем, что просто держит их, потираясь лицом о ее грудь, а затем оглядывая комнату. — К сожалению, у нас есть дела на сегодня. Едва Утахиме вышла из спальни, как раздалось громкое: «Вот она!», и перед ней предстал Годжо с огромной ухмылкой на лице. Волосы у него были нелепо взметнуты, повязка на глазах служила банданой, чтобы волосы не лезли в лицо, а глаза закрывали солнцезащитные очки. Она едва не разразилась хохотом, не понимая, с чего это он решил, что такой внешний вид - хорошая идея. На нем были спортивные шорты и обтягивающая черная футболка, демонстрирующая его мускулы? Да, это была совершенно невероятная идея, так что она могла не обращать внимания на его нелепость. — Он проснулся, — вздохнула Утахиме, — что, наверное, к лучшему. Позже у него будет месячный осмотр. — Один месяц. — Годжо ткнул Кадзую в одну из его пухлых щек, чтобы тот раздраженно хмыкнул. — Так когда же ты начнешь ходить и говорить? Утахиме бросил на него неодобрительный взгляд. — Это будет еще не скоро. — Смотри! Нанами собрал твои качели! — Годжо жестом указал на качели в углу, к которым прилагалась отсоединяемая попрыгунья, в которой он мог лежать, если ей нужно было на время заняться чем-то в другой комнате. — Теперь тебе не придется все время висеть на руках у мамочки. — Он любит, когда его держат на руках, — сказала Утахиме. — И не надо нести чушь о том, что нельзя слишком часто держать ребенка на руках! — Нет, — настаивал Годжо, подмигивая, — но я бы тоже хотел, чтобы меня подержали. — Уф, он же ребенок, а не ты, — ворчала Утахиме, пытаясь сдержать тепло в груди. Она подошла к качелям и осторожно опустила Кадзую в попрыгунчик. Потребовалось немного времени, но ей удалось положить его на спину, и она отступила назад, чтобы посмотреть, как он раскачивается из стороны в сторону. Темные брови Кадзуи нахмурились, когда он попытался понять, что происходит, на его лице появилось почти встревоженное выражение, но он перестал корчиться и, казалось, был заворожен медленно вращающимися над ним предметами. — Я не могу сказать, нравится ему это или нет. — Вот, — сказал Юдзи, прижимая к себе маленького тигренка. — Теперь у тебя есть друг! Годжо положил руки ей на плечи, медленно отводя ее от качелей. — Ну же, тебе не нужно висеть над ним каждую секунду, пока он бодрствует. Утахиме нахмурилась. — Но... — С ним все в порядке, — настаивал Годжо. — Смотри, он даже не один. Оглянувшись через плечо, Утахиме увидела, что Годжо действительно прав. Юдзи и Мива уже почти забросили свои дела, они были заняты тем, что ластились к малышу, а Панда надулся перед коробкой. Но как только они вернулись к своим делам, Нобару подошла к ним сзади и отвесила обоим оплеуху, а затем, как только они вернулись к своим делам, она осталась рядом, чтобы пощекотать живот Кадзуи и поговорить с ним о том, какие все люди болваны. — Ты почти не спишь, когда я ухожу ночью, — заметил Годжо. Она открыла рот, чтобы возразить, но он покачал головой, останавливая ее. — Я вижу, даже если ты пытаешься скрыть это с помощью своего безупречного ухода за кожей. — У него сейчас опять кластерное кормление, — пробормотала Утахиме. — К тому же он не спит в своей люльке дольше десяти минут, поэтому я постоянно встаю и хожу вокруг, пока он снова не заснет. — Она скривила губы, сложив руки на груди. — Как будто он может спать для всех, кроме меня. И не надо так нагло пялиться на мою грудь! Глаза Годжо переместились на ее лицо с того места, где они до этого находились на ее груди, которая выпятилась, когда она сложила руки. На его лице появилась озорная ухмылка. — Извини, они очень отвлекают. — Он ничуть не сожалел, но ей не хотелось ругать его за то, что он пялится на ее сиськи на глазах у ее матери и всех их друзей. Глубоко вздохнув, он повел ее из комнаты, чтобы они могли побыть наедине. — Я знаю, что это легче сказать, чем сделать, но ты должна спать, когда можешь. Если это означает отказ от уборки, то так тому и быть. Если это значит не распаковывать вещи и не расставлять их, то хорошо. Ты не можешь делать все. — Но я должна, — вздохнула Утахиме. — Если я не сделаю этого, то... — И что тогда? Утахиме прикусила губу. — Тогда... я плохая мать и не смогла этого сделать. Годжо окинул ее тяжелым взглядом. — Ты же не думаешь так на полном серьезе? — Я не знаю, — вздохнула Утахиме, беспомощно пожимая плечами. — Нет? Да? Я знаю, что это нелогичная мысль, и я говорила себе это снова и снова, но я не могу выбросить ее из головы. В тот момент, когда я начинаю отдыхать, я даже не могу почувствовать облегчения. Все, что я чувствую, - это вину и стыд. — Это глупо, — заметил Годжо. Утахиме хмурится. — Не все из нас так уверены в себе, как ты. Годжо поднял брови над солнцезащитными очками. — Думаешь, я в этом уверен? Я никогда в жизни так не боялся провалиться. Это не то, что я привык чувствовать. — Правда? Это точно не похоже на тебя. — Это потому, что я лучше скрываю свои чувства.— Годжо окинул взглядом ее лицо и, найдя то, что ему не понравилось, раздраженно хмыкнул. — Ты хочешь, чтобы я призналась в чем-то ужасном? Утахиме нахмурила брови. — Насколько ужасно? — Стыдно, позорно, уязвимо. Закатив глаза, Утахиме пробормотала: — Только ты можешь думать, что открыто говорить о своих чувствах - это ужасно. — Учитывая, сколько времени нам потребовалось, чтобы добраться сюда, это явно не то, в чем мы оба хороши, — заметил Годжо, — иначе я бы признался, что влюблен в тебя много лет назад. При этих словах Утахиме заколебалась. Одно дело, когда он говорит об этом в шутку, другое - когда об этом говорят другие, но когда он говорит об этом так прямолинейно, это поражает. — Разве признание в этом так ужасно? Годжо покачал головой. — Нет, но дело не в этом. — Что же это такое? После минутной борьбы с самим собой Годжо глубоко вздохнул. — Иногда, когда я ухожу на миссию, я думаю о том, насколько легче было бы тебе, если бы меня не было рядом. — Это же глупо. — Утахиме прошипела. — Я все усложняю, я трудный, я не могу быть нормальным. — На лице Годжо мелькнула кривая усмешка. — Я тебе не нужен. — Что? Ты мне не нужен? О чем, черт возьми, ты говоришь? — Ночами, когда меня нет, я просто думаю о том, как ты все делаешь сама. Для тебя это в порядке вещей. — Годжо провел пальцами по волосам, отчего они еще больше встали торчком. — Даже когда я рядом, ты никогда не просишь меня о помощи. Ты просто делаешь все, даже не задумываясь об этом. Мне приходится вмешиваться, чтобы что-то сделать, потому что на самом деле - или, может быть, на самом деле я боюсь - я скорее мешаю, чем помогаю, и своим присутствием только ухудшаю твое положение. — Это... — Утахиме уставилась на него. — Это самая нелепая вещь, которую я когда-либо слышала от тебя. Годжо фыркнул. — Мне пришлось фактически заставить тебя позволить мне помочь тебе с этим местом. — Я не хотела быть обузой! — Утахиме воскликнула. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что должен помогать мне, потому что я слабая, не такая обеспеченная, как ты, или что-то еще. —Она вздохнула, отворачиваясь от него. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным помогать мне только потому, что у меня родился от тебя ребенок. Взяв ее лицо в руки, Годжо спросил: — А если я хочу помочь тебе просто потому, что хочу этого? Потому что я люблю тебя? И да, потому что ты мать моего сына, и я не понимал, как много это для меня значит до того дня, когда ты принесла его в этот мир? Утахиме подняла на него глаза. — Откуда, черт возьми, все это? Мягкое и серьезное выражение лица Годжо треснуло, и он прыснул от смеха. — Я пытаюсь быть романтичным, а ты меня этим задеваешь? — Я к этому не привыкла! — Утахиме ткнул его в грудь - очень твердую, мускулистую грудь. — Я не знаю, что ответить. — Ну, если бы в твоей квартире не было двадцать человек, я бы надеялся на очень горячий ответ, — поддразнил Годжо, опустив одну из своих рук на ее бедро. От одного только его прикосновения ее пронзила волна возбуждения, распространившаяся от того места, где он положил свою ладонь, вниз по ее ногам и вверх по груди. Это произвело на нее разрушительный эффект, заставив ее почти растаять в его руках, что, судя по темному взгляду её глаз, было ему известно. — Сколько еще осталось до того, как тебе будет разрешено заниматься сексом? Утахиме следовало бы наброситься на него с руганью, но вместо этого она прошептала: — Я пойду к врачу на следующей неделе, и тогда мы посмотрим, в норме ли я. — Блядь. — Годжо сглотнул. — Хорошо, хорошо. Я могу подождать еще немного. Прикусив губу, Утахиме спросила: — Могу я... признаться в чем-то... глупом и постыдном? — Ты имеешь в виду уязвимость? — Годжо закивал. — Да, конечно, у нас, кажется, сейчас такой момент. Закрыв глаза, Утахиме глубоко вздохнула и торопливо сказала: — С тех пор как у нас появился Кадзуя, я все время беспокоилась, что ты станешь излишне тревожным или беспокойным, чтобы оставаться рядом на нудных моментах, - что ты будешь слишком нетерпеливым, чтобы ждать меня. И это не для того, чтобы обвинить тебя или сказать, что ты плохой человек. Я просто беспокоюсь, что мне нужно слишком много времени, чтобы восстановиться, или что я не буду так хороша, как ты думаешь, или что мое тело будет совсем другим, или что я скучна теперь, когда мое внимание разделено на Кадзую, - и что я поступаю эгоистично, ожидая, что ты будешь ждать меня. У тебя ведь тоже есть потребности, так что, возможно, если бы ты захотел, нашлись бы другие женщины, лучше и сексуальнее... Годжо прервал ее пылкую речь, прижавшись к ее губам. Она пискнула, но тут же обвила руками его шею и позволила ему поднять ее на цыпочки. Они целовались так, словно их не разделяла всего одна комната от половина людей в их жизни. Годжо, казалось, намеревался поглотить ее, и она с готовностью отдалась ему, позволив ему просунуть язык в ее рот и притянуть ее бедра к своим, крепко прижимая к себе. Он прикусил ее нижнюю губу и прорычал: — Я не хочу больше слышать от тебя подобных слов. Ты поняла? — Я... я не... — Утахиме попыталась отстраниться, чтобы объясниться, но тут Годжо наклонился и снова поцеловал ее. Черт, если бы это не дошло до ее сознания. Она почувствовала приятную пульсацию между ног и жалобно заскулила, еще крепче прижимаясь к нему. — Сатору... — Черт, Утахиме, ты ведь не знаешь, как сильно ты на меня влияешь, правда? — Наконец он дал ей передышку, прислонившись лбом к ее лбу, пока они оба переводили дыхание. — Когда я узнал, что ты беременна, я не мог даже смотреть на другую женщину в таком состоянии, и, честно говоря... — Вздох, вырвавшийся у него, звучал почти как поражение. — Я не могу провозгласить себя святым. Между тобой я встречался с другими женщинами, но все они были лишь отвлекающим элементом. Знали они об этом или нет, для меня это не имело значения, но я постоянно возвращался к тебе. На этот раз фыркнула Утахиме. — О, как романтично. — Ну да, — со смехом сказал Годжо, — ведь в меня влюбилась именно ты. — О, неважно, идиот. — Я знал это в ту первую ночь, — сказал ей Годжо, прижимаясь лицом к ее шее. — Я был таким глупым, говорил себе, что это просто потеха и ничего серьезного не будет. Помнишь? Утахиме расслабилась в его объятиях. — Конечно, помню. Я обещала себе, что это никогда не повторится. — Знаешь, как бы мы ни были разумны, используя презерватив, мы тоже были довольно глупы. — Он оторвал лицо от ее плеча и встал прямо, снова глядя на нее со странной мягкостью. — Как ты думаешь, что бы случилось, если бы не было этого? — Если бы мы были умнее или глупее? Годжо пожал плечами. — И то, и другое. — Нас бы здесь не было, — ответила Утахиме. — Это я знаю. — Нет, пожалуй, не будем. — Годжо отпустил ее, чтобы дотянуться до ее затылка и поправить бант, который начал развязываться, затянув его так, как ей нравилось. — Не делай ничего без меня, потому что не хочешь беспокоить или думаешь, что это будет раздражать меня и заставит меня меньше хотеть тебя. Если тебе нужна моя помощь или что-то от меня, просто попроси, даже если это что-то глупое или неловкое. — Тебе нужно, чтобы ты взял на себя ответственность? — спросила Утахиме. — Может быть, — признал Годжо. — Я доверяю тебе делать все по собственному желанию, но и не хочу, чтобы ты привыкала к этому. Утахиме покачала головой. — Разве ты не устал от того, что все зависят от тебя? — Не ты, — сказал Годжо, — никогда. Он усмехнулся, на его лице появилась легкая улыбка. — Я потратил много времени, пытаясь помочь тебе, когда думал, что ты нуждаешься в этом, хотя бы ради небольшого внимания, даже когда ты этого не хотела. Помнишь, сколько раз «я забегала, чтобы спасти тебя»? — Не напоминай мне об этом, — простонала Утахиме. — Облегчи нам обоим задачу, ладно? — Годжо поддразнил ее, ткнувшись носом в щеку. — Ладно, ладно! — Утахиме издала полусмешок-полустон, отпихивая его от себя. — Я не буду такой упрямой и замкнутой. Годжо снова выпрямился, ухмыляясь. — Хорошо. Окинув его внимательным взглядом, Утахиме сказала: — На самом деле мы можем начать прямо сейчас. — Он приподнял бровь. — Хочешь пойти со мной сегодня на месячный прием Кадзуи? — Хочешь, чтобы я пошел? — спросил Годжо. Но Утахиме покачала головой. — Нет, это не ответ. Хочешь пойти? Годжо заколебался. — Я должен пойти, да? — И снова не ответ, — категорично заявила Утахиме. — Хочешь пойти? — Когда он снова заколебался, она решила сжалиться над ним. — Да ничего особенного, если честно. В основном, чтобы проверить его рост, убедиться, что он соответствует норме, и все такое. Наверное, это займет не больше нескольких минут, если только врач будет там. Сёко предложила пойти со мной, но если ты хочешь пойти... — Я... считаю, что Сёко подойдет лучше, чем я, — признался Годжо. Утахиме кивнула. — Она, наверное, считает так же. — И я мог бы помочь тебе со всем здесь, пока ты будешь на приеме, — продолжил Годжо. — Тогда у тебя не будет так много дел, когда ты вернешься, и мы оба сможем расслабиться сегодня вечером. В груди Утахиме расцвела теплота. — Вот видишь, теперь ты мыслишь. Это было бы очень кстати. — Я обратил внимание на очень большую ванну, — добавил Годжо. — Мне бы этого хотелось, — хмыкнула Утахиме, проведя пальцем по его груди. Годжо схватил ее за руку. — Не дразни меня, — проворчал он, но при этом улыбнулся. — Ты не сердишься на меня? Конечно, меня волнует, как растет Кадзуя, и я хочу знать, все ли с ним в порядке. Просто это не похоже на то, для чего нужны мы оба. — Ты не ошибаешься, — сказала ему Утахиме. — Я буду засыпать тебя фотографиями. — Хорошо, потому что моя мама уже требует новостей, — вздохнул Годжо, — и хотя твоя мама, похоже, все еще боится говорить со мной, я уверен, что она тоже захочет знать. Утахиме постаралась не вздохнуть. Она работала над этим вместе с родителями. Они все еще не могли смириться с тем, что их дочь связана с Годжо Сатору. Они никогда раньше не имели дела с старейшинами, а кланы было принято почитать на расстоянии. Ее мать едва не выпрыгнула из кожи, когда утром Годжо вышел из ванной без рубашки и с торчащей изо рта зубной щеткой. В их глазах он все еще был сродни небожителю. Но он не был великим небожителем. Он был мужчиной, и он принадлежал ей. Иногда ей приходилось напоминать себе об этом.