Часть 25

Годжо поставил локоть на подлокотник дивана и оперся затылком на руку, уткнувшись большим пальцем в висок. Голова так сильно не болела с тех пор, как он тренировался постоянно держать Шесть Глаз под контролем, и на этот раз это даже не было настоящей головной болью. Боли не было, но раздражение и досада, вызванные ею, не покидали его. Хуже того, как бы ему ни хотелось обвинить кого-то другого, он не мог переложить вину на другого. В конце концов, не по своей же воле Утахиме забеременела. Он определенно приложил к этому руку. Тем не менее, когда он посмотрел в сторону, ему показалось, что покрытый одеялом сгусток на диване насмехается над ним, и это ему не понравилось. Нет, Утахиме в этом не виновата, и Кадзуя тоже. Утахиме даже предложила найти кого-нибудь другого, чтобы присмотреть за Кадзуей, но Годжо оскорбило утверждение, что он якобы не может или не захочет присматривать за их сыном. Они чуть было не поссорились из-за этого, но он отступил. Честно говоря, он просто устал. Он отправился на четыре задания подряд по всей Японии, а затем, телепортировавшись в квартиру Утахиме, обнаружил, что она готовится к уходу, так что он не мог даже немного понежиться с ней. Он обещал, что станет лучше, что будет присутствовать как можно чаще, что не будет раздражаться из-за мелких, нудных вещей, - и уже подводил ее. Возможно, именно это больше всего портило ему настроение: он понимал, что их «нелепые» опасения могут оказаться не такими уж беспочвенными. Он ненавидел, когда у него не получалось что-то сразу. Это заставило его еще больше восхищаться Утахиме - несмотря на все свои трудности и неуверенность, она казалась такой искусной в материнстве, абсолютно естественной, в то время как он барахтался в отцовстве. Больше всего его волновали ярко-голубые глаза Кадзуи. Сёко упоминала, что многие дети рождаются с голубыми глазами, но со временем они меняются. У Кадзуи было не так, и в глубине души Годжо знал, что они никогда не исчезнут. Он хорошо знал эти глаза - всю жизнь видел их в собственном отражении, - и они чертовски его раздражали. Сколько проблем они доставили ему в детстве, прежде чем он научился хоть какому-то самоконтролю? Почему Кадзуя не мог унаследовать красивые карие глаза Утахиме? Глубокие и спокойные, пока она не злилась, что, признаться, случалось с ней нередко, а потом они становились расширенными, внимательными и по-иному яркими, когда она была взволнована или счастлива. Нет, эти голубые глаза были проклятием, и хотя они были совершенно невинными, в них чувствовалось порочность. Ему и в голову не приходило считать их чужими - он даже не мог дразнить Утахиме по этому поводу, - но эти глаза делали все настолько очевидным. Он не мог допустить, чтобы это осталось в стороне и само собой разрешилось. Его сын родился с такими же глазами, как у него, не просто так, но это не имело ни малейшего смысла. Хотя он никогда не говорил об этом с другими, он не мог выбросить это из головы: глаза Кадзуи преследовали его, даже когда он был далеко. Черт возьми, он игнорировал сообщения от родителей по этому поводу. По крайней мере, его мать хоть раз была более деликатна. Тем не менее он не мог дать им никаких ответов, если не знал их сам. Годжо повернул голову к Кадзуе, который, будучи так туго запеленутым, больше походил на шар. — Ладно, чего ты хочешь, малыш? — Он не отвечал, но и не ожидал ответа. Черт, его ученики и сами не знали, чего хотят, а ведь они учились в Магическом техникуме и стучались в дверь смерти каждую неделю благодаря старейшинам. — Ты так мал, что, наверное, даже не знаешь. Откуда, черт возьми, мне знать? Утахиме, кажется, всегда все понимает. Кадзуя издал звук, похожий отчасти на воркование, отчасти на хмыканье, но Годжо не был уверен. По крайней мере, он не плакал, что могло успокоить только Утахиме. Годжо не был особенно знаком с детьми в этом возрасте. Мегуми учился в первом классе, когда Годжо удалось найти его и увести из-под носа у клана Зенин, но не то чтобы он оставался рядом и принимал участие в его воспитании. У него была старшая сводная сестра, так что он более или менее посылал им деньги и изредка заглядывал к ним, как дядя, с которым он когда-то общался, или старый друг семьи, который был немного не в себе. Старый друг семьи, убивший его отца. Да, это было совсем не странно. Ладно, ему нужна была практика, а с собственным ребенком ничто не сравнится. Когда Кадзуя скорчился в своем одеяле, похожем на буррито, Годжо протянул руку и ткнул его. Материал по большей части блокировал его действия, но, пошарив еще немного, ему удалось найти мягкий живот и ткнуть его туда. Кадзуя скорчился еще сильнее, его маленькие брови нахмурились, что выглядело как смесь замешательства или раздражения, и Годжо слегка усмехнулся. Это было даже мило, как будто он реагировал так же, как его мать. О, ему не повезло, если он получил ее темперамент. Лучше, чем у него. Это знал даже он сам. — Не нравится, да? — Годжо спросил. — Или ты хочешь выбраться из этой штуки? Выглядит, как смирительная рубашка. Зачем она так туго тебя запеленала? Годжо много раз держал Кадзую на руках, но, в отличие от всего остального, он не мог полностью избавиться от нервов, затаившихся глубоко внутри него. И когда же начнется полный водоворот? Незнакомое чувство, похожее на панику, охватило его. Как только он возвращал Кадзую в объятия Утахиме целым и невредимым, маленький монстр замолкал или сладко ворковал, и Годжо полностью осознавал, что Кадзуя не хочет иметь с ним ничего общего. Его сын не проявлял никакого интереса и ясно дал понять, что он ему не нравится. Медсестра в больнице сказала, что это нормально, и даже Нанами сказал ему, что он просто нелеп, но... Годжо просто интуитивно чувствовал. Не то чтобы ребенок уже был маменькиным сынком, но он знал, что, несмотря ни на что, его сын вырастет и будет его недолюбливать. Так, наверное, и должно быть. Утахиме настучала бы ему по голове, если бы узнала, о чем он думает. Ему никогда не было так плохо, но, возможно, дело было в том, что он впервые остался наедине с Кадзуей, и его мысли не давали ему покоя. С каких это пор он стал испытывать стеснение или недостаток уверенности в себе? А теперь он сходит с ума из-за ребенка? Безумие. Когда Кадзуя начал ерзать и издавать недовольные звуки, Годжо сказал: — Ладно, я вытащу тебя оттуда - все равно это выглядит неудобно, - но если ты будешь себя так вести, я либо посажу тебя на качели, либо заковываю обратно. Конечно, после того как ему удалось распутать одеяло, Годжо не был уверен, что сможет снова запеленать его. Как ей удалось сделать это так просто? Он, наверное, мог бы посмотреть видео и разобраться, но эти усилия казались бессмысленными, когда Кадзуя полностью бодрствовал. Если судить по широко раскрытым глазам, он не собирался спать в ближайшее время. Утахиме сказала, что вернется через несколько часов, но с момента ее ухода прошло уже тридцать минут, а Годжо за целый час мог наделать много бед. Ребенок с его кровью мог бы сделать это и за меньшее время, если бы очень захотел. Просунув руку под руки Кадзуи, Годжо с легкостью поднял его с дивана и вытянул перед собой, насколько это было возможно. Если поднять Утахиме не было проблемой, то это было уже мелочью. Он был почти слишком легким, напоминая Годжо о том, какими маленькими бывают дети. Да, он вырастет - к радости Годжо, Мегуми потребовалась целая вечность для того, чтобы добиться его роста, - но в шесть недель Кадзуя был еще таким крошечным. Он был не больше куклы или мягкой игрушки. Проклятье, Кадзуя был так ничтожно мал. Падение с такой высоты, скорее всего, лишит его жизни или, по крайней мере, нанесет серьезные повреждения. Не то чтобы Годжо мог уронить его - его руки даже не напрягались, а Утахиме и вовсе убила бы его - но это было нелепо. Как люди вообще выживают в первые несколько лет? Неудивительно, что проклятья так любят лакомиться детьми. Может, они и не могли обеспечить полноценное питание, как взрослый человек, но это было бы все равно что украсть конфету у ребенка - разве что конфета была в буквальном смысле ребенком. И все же... Ведь они были могущественными, да еще и маленькими. Не считая абсолютного опустошения, которое они могли обрушить на мир, когда вырывались из тела, но эмоциональная сила, которой они обладали, была беспрецедентной. Годжо нравилось думать, что он умеет манипулировать людьми. Может, в этом и не было ничего хорошего, но для него это выглядело как торт. С такой силой, как у него, ему было легко играть с людьми, словно они были всего лишь игрушками. Ему было все равно, когда ему было скучно или он считал их идиотами. Утахиме была ярким примером этого, когда они были моложе. Ему так нравилось ее раздражать, что даже Сёко заметила это. Это было интересно - находить все маленькие кнопочки, которые она пыталась спрятать под фасадом зрелого профессионализма. Особенно это становилось веселее, когда они становились старше, и он находил все новые и новые кнопки, большинство из которых оказывались под ее одеждой, из-за чего они и оказались в таком положении. Он столько раз переступал черту, но только к его двадцать третьему дню рождения все переменилось. Утахиме предстала перед ним с новой стороны, и у него появилось множество новых способов вывести ее из себя. Но ничто - даже он сам - не могло сравниться с этой мелочью. Годжо наблюдал, как Утахиме за секунду превратилась из желающей придушить его в нежную и любящую, как только их сын оказался у нее на руках. Кадзуе еще не исполнилось и двух месяцев, а он уже был настоящим мастером эмоционального манипулирования, пересиливая все, что Годжо мог сказать или сделать. Да, порой Утахиме становилась взволнованной и расстроенной, но уже через час она обнимала его так нежно и ласково, что у Годжо сносило крышу. И дело было даже не только в Утахиме. Это он мог понять. Утахиме была его матерью, в конце концов. Она вытолкнула этого паршивца из своего тела. Но, похоже, никто не мог устоять перед его опасным обаянием. Сёко сократила потребление сигарет, когда Утахиме была на шестом месяце беременности, но после того, как она родила, ее курение полностью прекратилось. Мэй Мэй, женщина, которая гордилась тем, что не покупает вещи для других людей, тратила деньги на подарки и предметы первой необходимости еще до рождения Кадзуи. Он даже не подозревал, что Иджичи умеет так улыбаться, но, казалось, ничто не могло его обескуражить, когда парень был рядом. Его ученики, нынешние и бывшие, были не лучше. Кадзуя был с ними более дружелюбен и готов слушать. Он не знал точно, почему, но проверил это за неделю до того, как Утахиме приехала в гости, чтобы Сёко могла осмотреть ребенка. Он взял Кадзую в свой класс, чтобы Утахиме могла немного передохнуть, и его ученики, ворчавшие из-за скучных заданий, которые он терпеть не мог, внезапно приободрились и закончили работу в рекордные сроки, чтобы поиграть с Кадзуей. А хуже всех был Нанами. Если честно, Годжо не думал, что что-то сможет вывести этого человека из состояния серьезности, но в нем неожиданно проявилась нежность и теплота. В каком-то смысле он был и более серьезным, но это значило, что он готов присмотреть за маленьким чудовищем, если Утахиме понадобится помощь. Он мог бы позвонить Нанами и похныкать, а может, и попытаться уговорить его приехать (изобразить, будто собирается взять малыша, чтобы разобраться с проклятием, было бы неплохо), но Нанами сказал, что ему просто некогда, и вот Годжо, как идиот, остался один с шестинедельным ребенком. Он действительно чувствовал себя глупо. Нет, он мог это сделать - не потому, что был невероятно сильным колдуном, или абсолютно гениальным, или просто замечательным в самых разных делах, - а потому, что был отцом Кадзуи. Если он не мог присмотреть за собственным сыном в течение нескольких часов, значит, он действительно был бесполезен для Утахиме, а она заслуживала гораздо большего. Он докажет, что ошибается. Он будет хорошим - для них обоих. — Итак, малыш, вот правила, — заявил Годжо, все еще держа в воздухе корчащуюся тварь. — Никакого говна, плачь по минимуму, у меня наготове бутылочка, но я бы предпочел не иметь дела с тем, что тебя может вырвать на меня, и я не буду держать тебя все это время. Понял? В ответ маленькие ножки Кадзуи забились в стороны, и он издал какой-то странный звук, похожий на бульканье. Что бы это ни значило. Достаточно неплохо. — Твоя мама сейчас у врача, она вернется через несколько часов, так что давай справимся с этим вместе. Кадзуя надул губки, или, по крайней мере, попытался это сделать, и Годжо показал язык в ответ. Улыбка неуклюже растянула его губы, как будто он не знал, как улыбаться. А может, и нет. Странно, что дети не способны на такие мелочи, о которых большинство людей даже не задумывается. В один день у них что-то не получалось, а на следующий они уже делали это так, как будто знали все время. Но тут Кадзуя засиял и открыл рот, чтобы рассмеяться и улыбнуться, при этом поглаживая его тыльную сторону ладони одним из своих пухлых кулачков. Улыбка потянулась к губам Годжо, и он даже не осознал этого: на него нахлынуло теплое чувство - может, он и вправду нравится сыну, хотя бы немного, - но потом он покачал головой и недоверчиво посмотрел на ребенка. Ему было все равно, насколько хорош Кадзуя; он не собирался поддаваться эмоциональным манипуляциям. Это была его работа, и будь он проклят, если кому-то удастся превзойти его.

***

В общем, рассказав маленькому монстру список того, чего делать не следует, Кадзуя решил сделать все это и даже больше. Годжо никогда в жизни не был так взволнован, но после двух часов абсолютного хаоса все наконец успокоилось. Он лежал на спине на полу, а Кадзуя лежал на животе на нем и крепко спал. На его лице было такое умиротворенное выражение, даже слабая улыбка на маленьких губах, что трудно было представить, каким шумным и суматошным он был всего десять минут назад. Он плакал, когда был голоден, и Годжо кормил его, а потом, когда он срыгивал, то изрыгал ему на плечо. Годжо забыл, что Утахиме обычно берет с собой маленькое полотенце, чтобы не испачкаться, и ему пришлось скинуть с себя пиджак. И тут, в довершение ко всему, Кадзуя устроил самый страшный взрыв, который Годжо когда-либо видел. Он был словно свидетелем нападения проклятий: резня была настолько ужасной, что он чуть было не сдался и не позвал на помощь кого-нибудь. Только гордость не позволила ему сделать это, и, искупав Кадзую, сменив ему подгузник и одежду и в буквальном смысле сжигая его грязный комбинезон, который уже невозможно было спасти, он решил, что все в порядке. Неправда. Он был чертовски плох. Обычно Кадзуя любил качаться, но сегодня он был не в настроении, возможно, потому, что Утахиме не было. Ему очень не нравилось лежать на животике, и он хныкал даже после того, как Годжо перевернул его на спину. Казалось, ничто его не удовлетворяет - ничто, кроме того, что Годжо держит его на руках и ходит по дому. Он понял, что именно этим должна заниматься Утахиме каждую ночь, когда его нет дома: расхаживать взад-вперед, напевать себе под нос, бесцельно ходить в темноте, пока ее малыш не будет достаточно доволен, чтобы дать ей поспать тридцать минут. Это было очень утомительно, и чтобы взбодриться, он использовал Технику обратного проклятия. Как матери справлялись с этим? А как другие отцы? Однообразие всего этого выматывало. В конце концов Кадзуя отказался засыпать. Годжо уложил его обратно на игровой коврик и опустился с ним на пол, немного понаблюдав за его действиями, пока тот снова не начал хныкать. Не задумываясь, он взял Кадзую на руки и положил к себе на грудь, животом к животу, и вот, пожалуйста, он почти мгновенно заснул. Годжо сначала был так ошеломлен, что подумал, что это шутка, или он потерял сознание, или случилось что-то ужасное, но, приложив руку ко рту, он подтвердил, что дышит, а его голова покоится прямо над сердцем Годжо. Он сделал это. Никогда раньше Кадзуя не засыпал в его руках. Это было... приятно. Это не было неудобно. Кадзуя был таким легким, что это почти не беспокоило, одна из его маленьких ручек вцепилась в рубашку. Он выглядел довольным, даже счастливым. Живот Годжо странно сжался. Черт, как же это приятно! Звук дверного замка отвлек Годжо от странного ощущения. Осторожно, стараясь не шевельнуться, чтобы не нарушить этот шаткий покой, он посмотрел в ту сторону, откуда открылась дверь и показалась Утахиме. Улыбка тут же озарила лицо Утахиме. — Привет, извини, что так долго. — Не беспокойся, — ответил Годжо. Ему стало ясно, что он говорил серьезно. Хотя это было непросто, и временами он раздражался, даже злился и испытывал отвращение, сейчас, когда он лежал здесь на полу, а его сын крепко спал на нем, все это не имело значения. Это просто часть родительских обязанностей - быть отцом и одновременно партнером. Утахиме ежедневно делала подобные вещи, не жалуясь, так что он не собирался ныть из-за нескольких часов. Это было бы глупо, неуместно и даже принизительно. Он был засранцем, но не полным идиотом. — С ним все в порядке? — Утахиме нервно спросила, положив сумочку на стол. — Он ведь ребенок, — ответил Годжо. Утахиме фыркнула. — В общем, небольшой переполох. — Да, — признал Годжо, и на его лице появилась слабая ухмылка. Он провел рукой по спине Кадзуи, чувствуя, как тот поднимается и опускается с каждым вздохом. — Но он не был бы моим сыном, если бы не был таковым. — Ух, как ты прав, — хмыкнула Утахиме, но тоже улыбнулась. Она подошла к ним и опустилась на колени рядом с ним. —Хочешь, я возьму его? Ты давно не спал. — Нет, я в порядке, — сказал Годжо. — Нам удобно. — Давай я хотя бы подложу тебе подушку под голову. — Утахиме потянулась за одним из них, приказав ему поднять голову, чтобы она могла просунуть его под него. — Учитывая, какая у тебя твердая грудь, он выглядит весьма довольным. Годжо скривился. — Я бы с удовольствием прокомментировал тот факт, что ты постоянно говоришь о том, какой я мускулистый и горячий, но боюсь, что у меня появились зачатки дурной привычки. — Пожалуй. — Утахиме опустила взгляд на их сына и провела пальцами по мягкой макушке его головы. Годжо все еще был немного удивлен тем, как много у него волос, и, признаться, был немного рад хаотичным прядкам белого, которые упрямо торчали в его темных волосах. — Спасибо, что присматриваешь за ним. — Он и мой сын тоже, — подчеркнул Годжо. — Это моя работа. — Я знаю, но ты был встревожен, — сказала Утахиме. — Как я могла судить. — Ладно, ладно, ты не ошибаешься, — признал Годжо. Он был довольно ворчлив и все еще раздражался на себя за то, что чуть не повздорил. Они уже давно не ссорились всерьез, так что, по его мнению, рано или поздно это должно было случиться. Они оба устали и были напряжены по разным причинам, так что было вполне естественно, что они - особенно он - ввязались в спор из-за какой-то глупости. Ему не хотелось этого, и по ее молчанию он понял, что ей тоже. Утахиме прикусила губу и отвернулась от него. — Прости меня за... — Не надо, — отрезал Годжо, закрывая глаза под повязкой. Он даже не успел переодеться в свою одежду с задания, но, в конце концов, в ней, а не в очках, было проще общаться с ребенком. — Ты была тактична, а не оскорбительна. Это я не так понял. — Я не привыкла, чтобы ты был таким... взрослым, — призналась Утахиме. Годжо хмыкнул. — А вот это уже оскорбительно. — Ну, не знаю, - сказала Утахиме. — Это даже сексуально. От неожиданности Годжо едва не поперхнулся и, сдвинув слегка повязку, уставился на нее одним глазом. — Не дразни меня. Утахиме кокетливо улыбнулась, ее пальцы переместились с головы Кадзуи на бицепс Годжо. — У меня хорошие новости от врача. Все хорошо зажило, и — ее глаза уставились на него, — я принимаю противозачаточные средства. В голове Годжо промелькнуло осознание, да так резко, что он едва не вскочил с места. Только спящее тело Кадзуи удержало его от поспешной реакции. Вместо этого он заставил себя сохранять полную неподвижность и спокойствие, внимательно изучая ее покрасневшее лицо и облизывая губы. — Да? — М-м-м... да — Глаза Утахиме снова опустились. Она не могла смотреть на него, смущение брало верх, несмотря на растущее волнение, которое она, должно быть, чувствовала. — Так вот, я подумала, если у тебя не будет никаких заданий в пятницу... — В пятницу? — Годжо покачал головой. — Передай мне мой телефон. Мы кое-что сделаем сегодня вечером. Утахиме нахмурилась, одарив его своим обычным возмущенным взглядом. — Сегодня вечером? Годжо! Это слишком неожиданно. Нет... — Я не собираюсь терять время, все гораздо серьезнее, — сказал Годжо, придержав Кадзую, чтобы тот мог осторожно перевести себя в вертикальное положение. Кадзуя недовольно поморщился, но, отдав ей его, он тут же уснул в ее объятиях, а сам же взял телефон. Нахмурив брови, Утахиме спросила: — Кому ты собираешься звонить? Годжо глубоко вздохнул, нажал кнопку вызова и поднес телефон к уху. — Моей матери. Глаза Утахиме расширились. Он знал, что это было неожиданно, но из всех он точно знал, что его мать без лишних вопросов придет сюда, чтобы присмотреть за Кадзуей. В самом деле, им повезет, если она разрешит им вернуться домой сегодня вечером. Для женщины, которая не отличалась материнскими качествами, она, похоже, была полна решимости исправить это, став бабушкой. Возможно, раньше Годжо и был немного раздражен, но теперь это ему пригодится. Она была бы очень рада, что именно он попросил ее присмотреть за Кадзуей, а не навязываться в их жизнь, как это было во время беременности. Неужели он использовал собственного ребенка, чтобы манипулировать матерью? Да, да, так оно и было. Но никто не умеет манипулировать людьми лучше, чем дети, а Годжо, хоть и был взрослым, все еще оставался сыном своей матери. Черт возьми, получается, что Кадзуя вырастет более похожим на него, чем они думали.