Часть 26

Первый телефонный звонок Годжо матери остался без ответа. Годжо был так возмущен тем, что она не отвечает, что отстранил телефон от уха и недоверчиво уставился на него. Как она посмела не ответить на его звонок? Учитывая, сколько времени у него ушло на то, чтобы сообщить им о беременности, он полагал, что она бросится к телефону, как только он позвонит ей впервые с тех пор, как покинул родовое поместье. Он знал, что она не занята - или предполагал, что не занята, ведь теперь ее обязанности изменились: она теперь мать главы клана, а не жена, - и она ни за что не стала бы игнорировать его, да еще и с внуком вне пределов ее досягаемости. Это была какая-то игра? Проверка? Наказание? Может быть, она откажется помочь ему или отзовется на его потенциальный призыв о помощи, чтобы преподать ему урок об одиночестве родительства? Возможно, ее все еще расстраивала его неспособность понять, на какие жертвы она пошла как его мать, когда он был ребенком. Он понимал и принимал принятые ею решения, даже если они ему не нравились и он хотел, чтобы со своим собственным сыном он мог поступить иначе, но обсуждать такие эмоциональные темы было не в их характере. Он взглянул на Утахиме, которая смотрела на спящего Кадзую. Их отношения были вынуждены измениться в связи с беременностью и особенно рождением сына. Чтобы все получилось, они должны были быть более откровенными и честными друг с другом. Неужели теперь, когда он сам стал родителем, его отношения с родителями должны были претерпеть изменения? Боже, он не мог себе этого представить. Может быть, с матерью, но уж точно не с отцом. Этот мост был сожжен давным-давно, и у Годжо не было желания его восстанавливать. От одной только мысли об этом у него сводило живот. Как бы трудно ни было ему порой быть отцом, он не мог смириться с мыслью, что его отношения с собственным сыном окажутся такими. Он не хотел, чтобы Кадзуя рос с ощущением, что отношения с отцом бессмысленны. Это совсем другое дело, напомнил себе Годжо. Кадзуя не был для него оружием, как для своего отца, и не был обидчиком. Не зря он не хотел вовлекать сына в политику клана, пока тот не подрастет. Если бы разлад во власти не был столь сильной и противоречивой темой между ним и его отцом с момента его рождения, все было бы иначе. — Годжо, серьезно, — хмыкнула Утахиме, когда он сделал второй звонок матери. — Мы можем подождать до пятницы. — Нет. Утахиме бросила на него неодобрительный взгляд. — Ты снова звонишь, потому что жаждешь провести со мной интимную ночь или чтобы доказать матери свою правоту? Это определенно было и то, и другое, но прежде чем Годжо успел решить, стоит ли пытаться ей солгать, на звонок ответили, и на другом конце раздался ровный голос матери: — Да? — Почему ты не ответила на мой звонок в первый раз? — потребовал Годжо. С того момента, как он покинул пределы владений клана Годжо и поступил в школу, его редкие звонки никогда не оставались без ответа или игнорировались. Он звонил так редко, что его родители относились к этому с удивлением и одновременно неодобрением. Он мог быть сильнейшим колдуном своего времени и обладателем двух клановых техник, но это не означало, что он не мог все еще как-то умудряться быть разочаровывающим сыном. — Ну, ты так редко звонишь, что я подумала, что это может быть случайностью, — сказала его мать. Годжо насмешливо хмыкнул. — А если бы это было важно? — Значит, ты позвонишь снова, — ответила ему мать, — что и произошло, и я ответила. Иногда Годжо задумывался, не является ли его склонность быть трудным просто потому, что его сила и способности ставят его выше всех остальных и задевают его самолюбие, - и тут же вспоминал, что, скорее всего, унаследовал эту черту от собственной матери. Это было странно. Когда он рос, то всегда видел ее строгой, сдержанной, холодной, твердой. Даже без Бесконечности она была неприкосновенна. Однако теперь, когда он стал старше и оказался на ее месте, он начал видеть ее в другом свете. Это тоже было странно. Он никогда не ожидал, что его мать окажется такой непреклонной. Мысль о том, что она может оказаться не такой, какой он представлял ее все эти годы, заставила его почувствовать себя не в своей тарелке. — Итак, — спросила его мать. — Чего ты хотел? Проглотив гордость и раздражение, Годжо глубоко вздохнул и произнес самую сложную фразу за всю свою жизнь: — Мне нужно, чтобы ты оказала мне услугу. — О? Должно быть, тебе было больно это говорить. Он скрипнул зубами в натянутой улыбке. — Не усложняй ситуацию. — Годжо! — Утахиме зашипела. — Ты должен просить свою мать, а не приказывать ей! Не услышав ругани Утахиме, которую она, несомненно, оценила бы, мать спросила: — В чем дело? — Мне нужно, чтобы ты присмотрела за Кадзуей для нас... — Когда? Годжо нахмурил брови. — Сегодня вечером - в квартире Утахиме, а не в поместье. — Телепортируйся сюда через двадцать минут и доставь меня туда. Он привык к тому, что его мать была весьма серьезной, но ее резкость удивила даже его. — Серьезно? — Я не собираюсь ехать на автобусе или поезде, а дорога займет слишком много времени, — объяснила его мать. — У меня уже готова сумка, но есть еще несколько вещей, которые я должна уладить, прежде чем смогу покинуть дом на ночь. Твой отец, несомненно, будет недоволен тем, что я к тебе приеду, но я не собираюсь беспокоиться из-за его собственных проблем, связанных с тем, что он стал дедушкой. Насколько он себя помнил, Годжо знал, что его родители не любят друг друга, не то что мамы и папы, которых он видел в фильмах и телепередачах. На самом деле, пока он рос, у него было не так много примеров любящих отношений между мужем и женой. Те немногие дети, с которыми ему доводилось общаться, тоже были не из любящих семей: все они были клановыми детьми от браков по расчету или даже интрижек. Тем не менее, хотя его родители и не любили друг друга, они всегда были единым целым. Партнеры, если не возлюбленные, они вместе держали оборону. Ни один другой клан не мог похвастаться подобным. Наобито был известен тем, что обращался с женой как с дерьмом, когда удостаивал ее своим вниманием, как и большинство мужчин в клане Зенин, а глава клана Камо был заядлым бабником, стремящимся добиться Техники Крови своего клана тем или иным способом. И снова Годжо было странно видеть и слышать столь разительную разницу в том, что он знал всю свою жизнь - или, по крайней мере, думал, что знал. Дети умели манипулировать родителями, но родители прекрасно умели лгать своим детям, по той или иной причине. Что это было - защита клана или его самого? Хотя в нем не было ни любви, ни тепла, его успокаивала мысль о том, что родители всегда были рядом и действовали сообща, но теперь он начал понимать, что все было не так слаженно, как он себе представлял. Слова, которых он не мог предвидеть, вырвались из него раньше, чем он успел подумать о них. — Если это вызовет ссору между тобой и отцом... — Сатору, — твердо сказала его мать. — Не тебе об этом беспокоиться. В голове всплыл вопрос, о котором он никогда раньше не задумывался и который не хотел задавать: сколько раз его родители ссорились из-за него? Его мать не раз намекала - и почти прямо говорила, - что ей не удалось воспитать его так, как она хотела. Она была намного моложе его и Утахиме, когда родила его. Она не могла делать тот же выбор, что и они, не имела тех же возможностей, особенно когда была всего лишь избранной женой, а не главой могущественного клана. Сколько раз его отец перечил ей, когда дело касалось его? Он даже мысленно пожалел мать, когда она, казалось, никогда не давала ему пощады... — Мы стали старше, и многое изменилось с тех пор, как ты был маленьким, — сказала ему мать, уже не так твердо, но и не мягко. — Я хочу быть рядом с тобой, сын мой, и я хочу быть рядом со своим внуком так, как не могла быть рядом с тобой в твоем возрасте. Я больше не обязана подчиняться тем же правилам. Теперь я могу позволить себе некоторую свободу действий, учитывая мое положение в клане. — Бабушкины поблажки, — фыркнул Годжо. — Ты уже старая женщина. Не обращая внимания на подколку, мать напомнила ему: — Двадцать минут, не позже. — Да, да, в точности. — Годжо сделал паузу и спросил: — Ты уверена, что не против телепортации? Ты никогда не имела такого опыта. Для большинства людей это может быть... неприятно. — Я разберусь с этим. — И тут, чтобы еще раз убедиться в том, что он унаследовал все от нее, его мать повесила трубку, прежде чем он успел ответить. Он снова недоверчиво уставился на свой телефон, но, как и в случае с сыном, ему пришлось пробовать на вкус собственное средство, так и с матерью. Какой бы строптивой и непростой она ни была, Годжо в сотый раз молился, чтобы Кадзуя вырос и стал больше походить на Утахиме, чем на него. Положив телефон на пол, Годжо вздохнул и провел пальцами по волосам. — Ну, это было весело. Утахиме молча наблюдала за ним во время всего разговора. Она не знала всего, что происходит с ним, но, с другой стороны, она не знала и половины его отношений с родителями и его детства. Черт, да он и сам не понимал. Он не говорил об этом, не видя необходимости в этом до беременности, но даже тогда ему было трудно вынести такие вещи на всеобщее обозрение. — Тебе не нужно было этого делать, — тихо заметила она. Под неподвижностью ее тела он чувствовал, как трепещет ее проклятая энергия. Это происходило всякий раз, когда речь заходила о его матери, что заставляло его по привычке беречь ее, но, как он полагал, это было связано с разницей в их статусах. И еще кое-что между женщинами и матерями, о чем он не собирался говорить, но прекрасно знал, что оно существует. Годжо откинулся на подушку, опираясь на ладони. — Все в порядке. Она согласилась. Утахиме закатила глаза. — Ты не мог просто вежливо попросить ее? — У нас так не принято, — заявил Годжо. — Может, и нет, но я уверена, что она была бы благодарна, — заметила Утахиме. — Поверь мне, она оценит то, что она будет властвовать над моей головой за то, что я попросил ее о помощи, — отмахнулся Годжо. — Думаю, половина причины, по которой она так согласна на эту бабушкину заботу, в том, что она снова может вмешиваться в мою жизнь. Утахиме бросил на него еще один не впечатляющий взгляд. — Знаешь, не все обязательно должно быть какой-то схемой контроля. Она была полностью права, когда Кадзуя находился в поместье вашего клана, и помогала, когда старейшины пытались вмешаться. Она, конечно, была права, но признание таких вещей о своей матери было равносильно поражению, а Годжо не собирался проигрывать. Каждый раз, когда он терял бдительность рядом с ней, эта женщина переворачивала все с ног на голову. В конце концов, нужно было быть очень сильной женщиной, чтобы перевоспитать такого ребенка, как Годжо Сатору, которого он вырезал из мультфильмов и видеоигр. Ее нельзя было недооценивать. Через девятнадцать минут Годжо телепортировался в поместье своей семьи. Как только кто-то из слуг увидел его, они засуетились, извиняясь за то, что ничего не приготовили к его прибытию, но он отмахнулся от них. — Я здесь ненадолго, — пояснил он. — Где моя мать? Его отвели в ее покои - комнаты, расположенная отдельно от покоев отца. Годжо в который раз задумался о том, как давно его родители не спали в одной постели - и тут же решил, что не хочет непреднамеренно травмировать себя, думая о чем-то подобном, особенно когда они с Утахиме наконец-то могут побыть наедине. — Ты опоздал, — поприветствовала его мать. — Нет, я прибыл сюда ровно через двадцать минут, как ты и сказала, — заявил Годжо, — но ты все еще здесь. Он посмотрел на небольшой чемодан, который мать держала рядом с собой. — Что это за чертовщина? Нам нужно, чтобы ты присмотрела за ним всего несколько часов, а не неделю. — Я не собираюсь навещать внука в пределах нескольких часов, а потом просто уйти, — настаивала его мать. — Это очевидно, для чего ты меня позвал. — О, правда? Мать окинула его оценивающим взглядом. — С момента рождения вашего сына прошло чуть больше шести недель. Из-за переезда, бесконечной работы с новорожденным и многочисленных миссий вам с Утахиме не удавалось побыть наедине, чтобы сблизиться друг с другом. Годжо сжал переносицу. — Мама... — Я не ругаю тебя и даже не принижаю, Сатору, — перебила его мать. — Проводить время друг с другом, помимо времени, проведенного с сыном, очень важно. Эти первые годы будут особенно тяжелыми для ваших отношений, которые и без того сложны и нетрадиционны. Такое совместное времяпрепровождение просто необходимо для того, чтобы ваша связь была крепкой. Устало вздохнув, Годжо пробормотал: — Мне нравится, что ты аналитически подходишь ко всему этому. — Это правда. — А у вас с папой так было? — Годжо не успел опомниться от своего вопроса, как получил отказ. Его мать не нахмурилась и не покачала головой, оставаясь ровной и непреклонной, как всегда. — После твоего рождения в этом не было нужды. Я выполнила свою обязанность. Годжо поднял руку. — Знаешь что? Не думаю, что мне нужно знать об этом больше. — Твои отношения с Утахиме далеко не такие, как у меня и твоего отца, — сказала его мать, — и я рада этому. Если бы он не знал ничего лучше, то отметил бы, что выражение лица матери смягчилось, но он не мог припомнить, чтобы такое случалось раньше. Возможно, с тех пор, как он был маленьким мальчиком, это воспоминание почти забылось и больше походило на сон. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Я хочу, чтобы тебя любили и чтобы ты любил в ответ. У меня не было такого опыта - как и у твоего отца. У нас не было выбора в этом деле. — Неужели нельзя было просто развестись и жить дальше после моего рождения? — сварливо спросил Годжо. — Как ты думаешь, клан твоего отца позволил бы мне видеться с тобой, если бы я это сделала? — спокойно спросила его мать. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, но ничего не сказал. — Я решила остаться. Это была не такая уж плохая жизнь. Я не жалею об этом, но я не хотела, чтобы ты оказался в таком же положении. — Мне так не казалось, — заметил Годжо. — Вы двое постоянно твердили мне о том, что нужно найти жену и завести наследника. Это чертовски раздражало. — У тебя все еще есть определенные обязанности как у главы клана, — сказала его мать. — Мы оба были потрясены и обескуражены, узнав, что у тебя на подходе ребенок, и еще больше - принятыми тобой решениями, но я была благодарна за то, что у тебя также есть свобода и сила, чтобы сделать свой собственный выбор. Годжо переступил с ноги на ногу. — Все это было случайностью, помнишь? — А еще я помню, как ты говорил, что Утахиме - единственная, с кем ты мог бы завести ребенка, — ответила его мать. Он напрягся, его щеки запылали вопреки его натуре. Он сказал это своим родителям несколько месяцев назад. В тот момент он впервые сказал такое - но это было серьезно. Он так и думал. Единственная женщина, которой он доверял настолько, чтобы зачать ребенка, единственная женщина, с которой он мог даже подумать о том, чтобы прожить жизнь. Все эти годы, когда они впервые переспали на его двадцать третий день рождения, он говорил себе, что это не может быть серьезно. Она ему нравилась, его влекло к ней, и они даже были друзьями, но он не мог позволить себе впустить кого-то в свою жизнь. Это была ложь. Уже тогда он выбрал ее. — Я беспокоилась, как, уверена, и она, что рождение Кадзуи изменит ваши отношения, — продолжала его мать. — Нелегко делить любимую женщину, пусть даже с собственным ребенком. Годжо фыркнул. — Он очень любит внимание. — Я рада, что могу помочь вам двоим, даже если это просто присмотреть за ним ночью, чтобы вы могли провести время вместе. — Ты не нужна нам на всю ночь, — сказал Годжо. — Всего на пару часов, как я и сказал. Его мать взялась за ручку своего чемодана. — Нет, я буду там всю ночь, а ты и Утахиме можете проводить это время за пределами квартиры, делая все, что вам заблагорассудится. — Ты выгоняешь Утахиме из ее собственной квартиры? Серьезно? — Сатору, раз уж ты так быстро замял предыдущий разговор обо мне и твоем отце, не думаю, что ты захочешь обсуждать со мной свою сексуальную жизнь с Утахиме, — сухо сказала его мать. Годжо закрыл рот. Принято. Это был уже более глубокий и личный разговор, чем тот, который он вел с матерью неизвестно сколько времени, если вообще вел, и он был на пределе своих сил. Все, чего он хотел сейчас, как резко заметила его мать, - это побыть наедине с Утахиме. Не то чтобы он завидовал тому вниманию, которое она уделяла Кадзуе, или раздражался из-за отсутствия близости, но, несмотря на то что они проводили много времени вместе, он... скучал по ней. Черт, это было как-то жалко. Возможно, ему не стоило так торопиться звонить матери. Тем не менее планы уже были намечены, и пути назад не было. Он махнул рукой матери, чтобы та взяла его за руку. Она замолчала, но потом замерла. Он опустил глаза, собираясь спросить, в чем дело, но тут заметил странное выражение лица матери. Когда она смотрела на свою руку, касающуюся его руки, а между ними не было Бесконечности, казалось, что она... опечалена. Странно. Дискомфортно. Ему это не понравилось. — Не разболейся, — бодро посоветовал Годжо, отгоняя тревожное чувство в сторону. Мать бросила на него острый взгляд, и это было последнее, что он увидел, прежде чем телепортировать их обоих из поместья Годжо к квартире Утахиме. Когда они появились на пороге ее дома, мать прижалась к нему еще крепче, чем прежде, ее глаза были расширены от шока, а лицо бледно. Годжо не удержался и рассмеялся. Она бросила на него еще один порицающий взгляд и шлепнула его по руке, прежде чем отступить от него, но Годжо усмехнулся в ответ. — Ты справилась с этим лучше, чем Утахиме в первый раз, — нахально заметил он. — Она вопила, как банши. — Почему ты такой? — пробормотала мать, стиснув зубы, чтобы успокоиться. — Не знаю, — сказал Годжо, отпирая дверь. — Ты меня родила и вырастила. Открыв дверь в квартиру, он обнаружил, что главная комната пуста, но откуда-то из дома доносился голос Утахиме. Она наполовину пела, наполовину разговаривала с Кадзуей, который, должно быть, проснулся, пока его не было. Наверное, опять хочет есть - этот жадный маленький засранец всегда был чертовски голоден. Повернувшись к матери, Годжо жестом пригласил ее внутрь: — После тебя. Возраст не имел значения. Некоторые вещи никогда не изменятся. Несмотря на разделявшее их расстояние, он все еще оставался ее сыном и вел себя по-детски, чтобы раззадорить ее. Странно, что, несмотря на то, что он был Годжо и главой своего клана, он всегда считал ее выше своего отца. Через несколько минут после того, как его мать вошла и поставила на пол свой чемодан, Утахиме вернулась в главную комнату с проснувшимся Кадзуей на руках. — Здравствуйте, большое спасибо, что так быстро прибыли. — Конечно, — ответила его мать. — Я здесь, чтобы помочь, как я уже говорила тебе. Утахиме вновь успела надеть свитер, но лифчика под ним не было. Не было никакого смысла в этом, когда нужно было так часто кормить Кадзую. Это сводило Годжо с ума, и наконец он мог действовать. Он знал, что она собирается доставить ему немало хлопот. Она и раньше чувствительно реагировала на свою грудь, но теперь... — Годжо, — воскликнула Утахиме, вероятно, почувствовав, куда ушли его мысли, поскольку он пристально смотрел на нее даже сквозь солнцезащитные очки. Он улыбнулся. — Да. Я поставлю ее чемодан в спальне для гостей. Да, чемодан - она настаивает на том, чтобы остаться на ночь. Утахиме подняла брови. — О нет, вы не должны этого делать! — Я настаиваю. Вы с Сатору заслуживаете того, чтобы провести вместе целую ночь без перерывов. — Мать внимательно посмотрела на Утахиме, и Годжо показалось, что она хочет съежиться. — Я прошу только об одном. — Да, конечно, — заикаясь, произнесла Утахиме. — И что же? — Используйте презерватив, — прямо ответила его мать. — Я полагаю, ты сейчас принимаешь противозачаточные средства, но для их эффективности требуется некоторое время. Я думаю, для вашего общего блага важно, чтобы вы были более осторожны. Утахиме покраснела до самой шеи. — П-правильно. Годжо потер лицо обеими руками. Никто не предупредил его о последствиях такого активного участия матери в его жизни: о том, что она может опозорить его до смерти, несмотря на то что он уже взрослый человек. Что это было за наказание? — А теперь... — Его мать протянула руки, тем самым положив конец обсуждению. — Можно? — Да... Да. — Утахиме шагнула вперед и передала Кадзую его матери. Она держала его сына так, словно это была самая естественная вещь в мире, что было просто умопомрачительно, ведь Годжо никогда не ассоциировал ее с теплым материнским прикосновением. Он не сказал бы, что выражение ее лица было мягким, но и бесстрастным и твердым, как в юности, оно тоже не было. — Я... эм... наверное, я пойду собираться? — Она повернулась и посмотрела на него с растерянным выражением лица. — Что вообще мы будем делать? Годжо опустил солнцезащитные очки и подмигнул ей. — Мы что-нибудь придумаем. Его мать с сожалением вздохнула. — Пожалуйста, относись к ней с большим уважением, Сатору. — О, но ей нравится, когда я проявляю к ней неуважение, — проворчал Годжо. Покраснев, Утахиме сжала руки в кулаки. — Если ты не прекратишь сейчас, я заставлю тебя страдать потом. — Иди и собирайся, — сказал ей Годжо. — Мне тоже нужно заскочить к себе домой переодеться. Бросив на него напоследок испепеляющий взгляд, который только сильнее возбудил его, Утахиме выскочила из комнаты, оставив Годжо усмехаться про себя. Несмотря на его насмешки, сегодня вечером он не просто снимет номер в отеле, чтобы трахать ее часами напролет. Нет, как бы сильно он ни желал ее, он знал, что они должны сделать нечто большее. Ему хотелось большего. Дело было не только в том, чтобы впервые за несколько месяцев заняться сексом с Утахиме. Главное - быть с ней, а это... Это было важным. Теперь он это понимал.