Часть 27

В середине вечера Годжо пришло в голову, что за все время, что они с Утахиме провели вместе, он не смог вспомнить ни одного вечера, когда бы они просто пошли на свидание. Это заставляло его чувствовать себя... немного виноватым, если честно, - это чувство стало ему гораздо более знакомым за последнее время. Дело было не в том, что он не мог себе этого позволить или у него не было времени. И дело даже не в том, что он не хотел водить ее на свидания. Он мог бы сказать, что это не в их вкусе, но это тоже не было похоже на правду. В очередной раз, когда они прогуливались по оживленной улице, Годжо поразился тому, как плохо он относился к Утахиме. Возможно, он немного переборщил, осознав это. Годжо провел вечер, увлеченно таская Утахиме по городу, заходя в разные магазины. Он пытался купить ей хотя бы одну вещь в каждом магазине, но она почти всегда отказывалась. Возможно, ее немного раздражали его выходки, особенно когда он предлагал одежду, от которой она краснела и неистово отпихивала его, но он улавливал ее легкие улыбки, которые она пыталась скрыть, когда думала, что он отвлечен. Его энтузиазм легко увлек ее. Все, что она могла сделать, - это следовать за ним, когда он брал ее за руку и тянул к очередному прилавку или магазину. — Может, купить что-нибудь для твоей мамы? — Утахиме спросила. Годжо нахмурил брови, разглядывая ларек со сладостями на другой стороне улицы. — Зачем? — В знак благодарности за то, что она так поздно присматривает за Кадзуей. — Я уверен, что Кадзуя сам по себе - это все, что ей нужно в знак благодарности. Утахиме надулась, но спорить с ним не стала. Он знал, что ей трудно понять его отношения с родителями, особенно с матерью, но он был благодарен ей за то, что она не донимает его этим. Ее воспитывали двое любящих родителей, которыми она дорожила, так что ей не понять, что значит расти в клане, особенно в качестве будущего главы. Именно такой жизни он не хотел для Кадзуи. Он хотел, чтобы его сын любил и был любим в ответ и никогда не задавался вопросом, что он для них значит. Годжо будет трудно научиться быть таким, но он разберется, ради сына и ради Утахиме. Ему потребовалось почти тридцать лет, но он наконец-то повзрослел. Родительские обязанности накладывают свой отпечаток на человека. Побродив еще немного, Годжо притянул Утахиме к себе и прошептал ей на ухо: — Хочешь выпить? Утахиме заколебалась, но он увидел в ее глазах проблеск волнения. — Я... я не знаю... — Давай, мы на ночь останемся одни, — заметил Годжо, — и тебе не придется беспокоиться о том, как накормить маленького монстра. — Кажется, это такая трата, — хмуро пробормотала Утахиме. На лице Годжо появилась волчья ухмылка. — Кто сказал, что все должно пропадать зря? Утахиме шлепнула его по руке, бросив на него возмущенный взгляд. — Не будь мерзким! — Я не мерзкий, — рассмеялся Годжо, подняв руки в насмешливом поклоне. — Я знаю, что если ты не будешь сцеживать или кормить ребенка через какое-то время, то начнешь чувствовать недомогание, и, если честно, твоя грудь выглядит довольно большой. — В ответ Утахиме поджала губы и сложила руки на груди, что только еще больше подчеркнуло ее грудь. — Я не буду возражать, если ты начнешь подтекать, но мне кажется, ты можешь чувствовать себя неловко. — Боги, — проворчала Утахиме. — Мне не следовало рассказывать тебе обо всем этом. Он не мог отрицать странного интереса к ней, но в основном это было связано с тем, что он был встревожен, проснувшись в постели от ощущения мокрости. Сначала он подумал, что, возможно, Утахиме просыпалась, пока он спал, но потом понял, что она крепко спит. Это была одна из тех случайных ночей, когда Кадзуя проспал целых шесть часов - рекорд, насколько он знал, но это означало, что и она тоже. Очевидно, шесть часов для ее организма было очень много, и молока вытекло достаточно, чтобы намочить ее сорочку, его и простыни. Она была совершенно потрясена, когда он разбудил ее. После беременности многое изменилось, кое-что в малом, а кое-что в большом. Годжо знал, что его жизнь уже никогда не будет прежней, как только Утахиме сообщила ему о своей беременности в том переулке несколько месяцев назад, хотел он того или нет. Чего он точно не ожидал, так это того, как сильно изменится тело Утахиме - и как сильно это повлияет на него самого. Поначалу все было просто: как только он впервые увидел мягкую выпуклость ее живота, внутри него что-то перевернулось. Моя, - подумал он, чувствуя, как его захлестывает чувство восторга, - только моя - я это сделал. Сколько он ни жаловался Нанами, а потом и мысленно, как только увидел изменения в ее теле, его охватило необычное чувство удивления. Он никогда раньше не задумывался о том, чтобы заводить детей, хотя в кланах это очень ценилось, но внезапно его ошеломило осознание того, что Утахиме ждет его ребенка. Утахиме. Та женщина, которую он не мог отпустить, та, к которой он возвращался снова и снова, та, о которой он думал и которую хотел, несмотря ни на что. Конечно, это было нечто большее, чем просто осознание, которое поразило его, когда он рассказал родителям о беременности. Он ухватился за подол ее кимоно, удерживая себя привязанным к ней, когда произнес слова, которые никогда не позволял себе думать. Это всё она. К тому времени ее набухший живот стал более заметным, беременность была очевидна для всех. Тогда ему захотелось прикоснуться к ней - положить руку на ее животик, оградить его и ее от сурового родительского осуждения. Он всегда по-своему странно защищал Утахиме, но та ярость, которую он почувствовал в тот момент, поразила его. Моя, моя, моя. Это слово продолжало звучать в его голове, став еще громче после рождения Кадзуи. Он знал, что она смущается перемены между ними - удивительно, что ему удалось так быстро вытянуть это из нее, когда оба они иногда казались твердо намеренными никогда не говорить друг с другом о своих чувствах, - но вместо растущего страха и неуверенности, которые он ощущал в начале беременности, Годжо чувствовал беспокойство, больше чем что-либо еще. Он был нетерпелив, взволнован, если не сказать - немного насторожен. Каждая новая вещь была как наглядный урок. От прилива радости из-за переменчивой потребности Утахиме до ощущения, когда его сын спал у него на груди... Все это было так ново. Он не мог не хотеть узнать больше. Это был мир, в котором он никогда не думал оказаться, но, как ни странно, теперь все казалось естественным, хотя бы потому, что он был с ней. Возбуждение снова охватило его, но вместо того, чтобы тащить ее в ближайший переулок, чтобы ласкать, как чрезмерно возбужденный подросток, он потянул ее в сторону идзакая. — Давай, только один стаканчик. Тебе не повредит. Утахиме бросила на него оценивающий взгляд, но согласилась с ним. — Ты пытаешься меня напоить? Годжо усмехнулся. — Мне не нужно тебя спаивать. Она покраснела, но не стала спорить. Поначалу Утахиме могла заявить, что позволяла себе спать с Годжо только в нетрезвом состоянии, но теперь это осталось в прошлом. Она была абсолютно трезва, когда они зачали ребенка и трахались на полу кухни, и он был весьма самодоволен этим фактом. Как и ожидал Годжо, одна рюмка для Утахиме неизбежно превратилась в две, а затем и в три, но он мог сказать, что и после этого она была на пределе. Ее толерантность к алкоголю резко упала после нескольких месяцев воздержания от него. Тем не менее он не мог не улыбнуться, глядя на ее раскрасневшиеся щеки и яркий блеск в глазах. Она, как и ожидалось, была с ним более откровенно ласкова и позволяла ему все дальше проникать в ее пространство. Он всегда радовался тому, как Утахиме позволяла ему проскользнуть сквозь ее защиту, когда она была пьяна, упивался теми маленькими прикосновениями, которые он мог делать на людях, словно она принадлежала ему. Но теперь она была его. Он мог пропустить свои пальцы сквозь ее пальцы и поднять ее руку, чтобы поцеловать костяшки, убрать прядь волос с ее лица, провести большим пальцем по ее шраму, притянуть ее к себе за столом так, чтобы она прижалась к нему боком, наклониться ближе и прошептать ей на ухо. Теперь его ничто не сдерживало, ничто не держало ее на расстоянии. Сколько раз они сталкивались друг с другом, он старался держать ее на расстоянии. Он считал, что защищает ее, потому что не может дать ей то, в чем она нуждается. Однако теперь он знал правду: он выгораживал себя. Это была глупая ошибка. С того момента, как он положил на нее глаз и увидел, как она мило нахмурилась после того, как он ее поддразнил, все было кончено. Утахиме прижалась к нему, закрыв глаза и прижавшись щекой к его плечу, и напевала. Годжо посмотрел на нее сверху вниз. — Ты же не собираешься засыпать на мне? — Заткнись, — полусерьезно ответила Утахиме. — С тобой приятно. Повернув голову так, чтобы прижаться губами к ее макушке, Годжо провел рукой по ее бедру под столом. — Если хочешь, я могу сделать так, чтобы тебе было намного приятнее. — Она затрепетала, и он улыбнулся, увидев, как она сжала ноги вместе. Он провел рукой между ними, почти касаясь ее груди, и сжал ее бедро. — Я хочу тебя. Утахиме издала дрожащий вздох и отстранила покрасневшую щеку от его плеча. — Я не собираюсь возиться с тобой на людях. Может, я и пьяна и возбуждена, но я не настолько выжила из ума. — Не хочешь, чтобы я трахнул тебя пальцами под столом прямо здесь? — Годжо ответил, дразнящая ухмылка заиграла на его губах. Он заметил, как потемнели ее глаза, и понял, что возбуждение в ее взгляде отражает его собственное. Он легонько провел пальцем по внутренней стороне ее бедра, продолжая держать ее за руку. — А я бы хотел, и тебе бы это понравилось. Ты будешь сопротивляться и прикусывать губу, но я знаю, что ты так намокнешь от этого. — Годжо, - предостерегающе сказала Утахиме, сдвигаясь со своего места. — Держу пари, ты уже мокрая, — безжалостно продолжал Годжо, не сводя с нее взгляда. — Не могу дождаться, чтобы попробовать тебя на вкус - я скучаю по твоей маленькой ненасытной пизде. Утахиме напряглась, словно пораженная чем-то, и вздохнула: — Сатору... Возбуждение пронзило его с такой силой, что он едва не провел рукой по ее промежности, но вместо этого снова сжал ее бедро и заставил себя отпустить ее. — Мы уходим. Сейчас. Это чувство вновь мощно запульсировало. Моя, моя, моя. Он быстро встал из-за стола, взял ее за руку и потянул за собой. Ее ноги дрожали, но глаза были устремлены на него. Когда их выпивка была уже оплачена, он практически вытащил ее из идзакайи на прохладный ночной воздух. Инстинктивно она прижалась к нему, используя его тело для тепла. Другая его рука опустилась на ее бедро, притягивая ее ближе к себе, и у нее перехватило дыхание. Сильное чувство неотложности чуть не заставило его действовать прямо перед входом в идзакай. У него мелькнула мысль затащить ее в переулок и телепортировать их в свои апартаменты в кампусе, но он отбросил эту мысль, как только она пришла ему в голову. Он хотел ее, но у него не было желания сдерживаться, и он знал, что она будет нервничать, если они окажутся в школе. Она всегда так делала - кусала губы, закрывала рот рукой, прятала лицо в его шее, чтобы заглушить звуки, которые издавала, - но сейчас он отчаянно хотел ее услышать. Это было даже забавно. За все годы, что они провели вместе, они ни разу не делали ничего такого, что могло бы стать элементарным - снять отель для влюбленных. Идея сделать это сейчас была настолько захватывающей в своей непристойности, что он был в восторге от этой перспективы, подстегиваемый своим желанием снова обладать ею и ее потребностью в нем. Ее глаза расширились, когда она поняла его намерения, губы разошлись в улыбке, но она без сопротивления последовала за ним вслед. Она тоже была возбуждена. Он чувствовал, как ее проклятая энергия трепещет от предвкушения и поднимается, чтобы сравняться с его. — Это просто абсурд, — прошептала Утахиме, крепко сжимая его руку. — Никогда раньше не бывала в отели любви? — Годжо спросил, его голубые глаза восторженно блестели над солнцезащитными очками. — Нет, — ответила она. — А ты? — Нет, — весело ответил он. — Ты у меня первая. Разве тебе не не терпится сорвать вишенку с моего любовного отеля? В этот момент ее щеки, казалось, надолго окрасились румянцем. — Ты такой идиот. С того момента, как они впервые встретились, прошли годы. Казалось, что прошла целая жизнь. С тех пор произошло так много событий. Трагедии, боль, перемены. Мир стал другим. Да, он уже переживал утрату, убийство Рико и дезертирство Гето, но тогда они все еще чувствовали себя молодыми и легкомысленными. Он мог затащить Утахиме в постель и смеяться ей в лицо, когда она дулась на него, грубо притягивать ее за бедра, чтобы ее тело оказалось вплотную к его телу, и все это было несерьезно. Ему не нужно было волноваться. Теперь они были другими. Дело было не только в беременности или рождении Кадзуи, и он почти злился на себя за то, что для того, чтобы осознать это, нужно было, чтобы это случилось. За последние несколько лет столько всего произошло, столько всего изменилось, столько всего было утрачено. Шрамы от тяжелых сражений все еще оставались по всей Японии - здания и улицы все еще ремонтировались, люди вновь обретали опору после гибели стольких людей, напоминания о них пестрели во всех новостях, пока мир справлялся с переменами и потрясениями, - но они восстанавливали мир. Магическое общество расцветало заново. Мир, каким бы разбитым он ни был, как бы много ни было разрушено, исцелялся. Все началось с них. Да, все изменилось, и с этим не всегда было легко справиться, но они перестраивались, превращаясь в нечто более сильное. Он чувствовал это, когда вел ее в комнату, шагая задом наперед, а она следовала за ним, сцепив руки. Он почувствовал это, когда за ней закрылась дверь, отгородив их от остального мира, и они остались вдвоем. Никаких требований, никакой неуверенности, никаких вопросов. Только они. С того самого момента, как он шагнул к ней, чтобы запустить пальцы в ее волосы и прижаться губами к ее губам, Годжо понял, что этот первый раз пройдет быстро. Изначально он хотел насладиться моментом - затянуть его и сделать так, чтобы он длился как можно дольше, потому что он скучал по ней и хотел ее, - но, когда их проклятая энергия взбудоражила до бешенства, все мысли о чем-то нежном и медленном были выброшены прочь. К тому же это было не похоже на них. Они целовались грубо, интенсивно, и он даже невольно засмеялся, когда она прикусила его губу. Это были они, и это никогда не изменится. Он прижал ее к стене, загоняя в объятия своим телом, и упивался ее хныканьем, когда прижимался к ней бедрами. Несомненно, она чувствовала твердые очертания его эрекции, и его желание уже стало очевидным. Он убрал пальцы с ее шелковистых волос, чтобы провести ладонями по ее телу. Она застонала, когда он прикоснулся к ее груди. Они были полнее, чем до беременности, и более упругими, поскольку прошло уже немало часов с тех пор, как она в последний раз кормила Кадзую. Он не задерживался на них слишком долго, зная, что она начнет возмущаться, но как бы она ни отрицала это, он знал, что все пойдет наперекосяк. Утахиме могла бы смутиться. Годжо не испытывал ни малейшего стыда. Он был одержим тем, как изменилось ее тело после беременности, и был полон решимости показать ей это сегодня вечером. Он расстегнул пуговицу на ее брюках и грубо стянул их с бедра. Немного покачавшись, они упали на пол к ее ногам, и она сняла туфли, чтобы избавиться от них. Он предупредительно укусил ее за губу и, схватив за бедра, развернул и прижал к стене. Она ахнула, раскинула руки в стороны, пытаясь оттолкнуться, но с его размерами и силой она не могла сдвинуться с места. Он зарылся лицом в ее шею и скривил губы в ухмылке, пока она сопротивлялась, но ей удалось лишь потереться задницей об его эрекцию. — Годжо, — жалобно проскулила она. Вместо того чтобы ответить на ее слова вслух, он провел одной рукой от ее бедра по животу, а затем опустился ниже и обхватил ее между ног. Она вздрогнула от очередного порыва, и ее бедра инстинктивно подались навстречу его ладони. Он удовлетворенно хмыкнул, когда она потерлась своей пиздой о его руку. — Уже мокрая для меня? Утахиме прижалась лбом к стене. — Хватит меня дразнить. — Не волнуйся, я не заставлю тебя ждать слишком долго, — сладко заверил ее Годжо. — Не могу дождаться, когда снова погружу свой член в твою киску. Он переместил руку так, что его пальцы прижались к ее клитору через нижнее белье, и стал методично тереть его с нужным давлением. К настоящему времени он уже хорошо изучил её, какие именно прикосновения ей нравятся - порой легкие прикосновения были лучше - и чувствовал, как пульсирует ее клитор под его умелыми пальцами. Она застонала, раскачиваясь взад-вперед, особенно когда он запустил руку ей под блузку, чтобы снова сжать ее груди. Он был почти уверен, что ее колени подкосились бы, если бы он не держал ее так крепко, он прижал ее к себе, его грудь вжалась в ее спину. — Во мне, во мне, — лепетала Утахиме. — Я хочу, чтобы твои пальцы были внутри меня. — Да, блядь, — прорычал Годжо, запустив руку в трусики, чтобы погрузить палец в ее горячее тело. Она слегка вскрикнула, но не стала просить его остановиться, пока он погружал палец в нее и обратно. Она была достаточно тугой, все зажило, но он все еще опасался быть слишком грубым, и какая-то здравомыслящая часть его сознания напоминала ему об этом. Нежно, - подсказало оно ему. Обращайся с ней осторожно. Так же, как он делал, когда она была беременна и ему приходилось быть с ней медленным и осторожным, когда они занимались сексом. Раньше он никогда не задумывался об этом - им обоим нравилось все делать быстро и жестко, иногда они относились к сексу скорее как к борьбе, - но его поразило, насколько ему нравится брать ее медленно, смакуя каждую секунду. Утахиме стонала, как и тогда, отчаянно желая, чтобы с ней обращались грубо, и выгибалась назад. — Еще. Жестче. Годжо усмехнулся и слегка прикусил ее плечо. — Такая требовательная. — Я хочу тебя, — хныкала она. — Я соскучилась по тебе, пожалуйста... И тут его здравомыслящая часть сорвалась с цепи. Он погрузил в нее два пальца, вогнав их в нее достаточно резко, чтобы она вскрикнула, и вытащил руку из-под ее блузки. Положив руку ей под подбородок, он заставил ее откинуть голову назад и приказал: — Открой рот. — И он погрузил в нее два пальца, достаточно глубоко, чтобы она едва не захлебнулась. — Соси. Это было дико и граничило с безумием, но в какой-то момент Годжо подумал, что может кончить в штаны, когда Утахиме начала сосать его пальцы, извиваясь в его хватке. Он ругался под нос, упираясь членом в ее задницу, а чмокающие звуки из ее рта и хлюпающие звуки его пальцев, проникающих в ее влагалище, заглушали шум пульсирующей крови в его ушах. Это был даже не самый долгий срок, который они провели без секса, но когда ее стенки сжались вокруг его пальцев и она застонала, кончая, он не мог представить, что может еще долго ждать, чтобы снова овладеть ею. По тыльной стороне его руки потекли слезы, но она едва успела опомниться от оргазма, когда он вытащил пальцы у нее изо рта. Она задыхалась, ее тело дрожало, когда он гладил ладонью ее тело по бокам. Ему потребовалось все, чтобы удержать себя в руках, когда она начала ослабевать, наполненная воспоминаниями о том, какой податливой она становилась после того, как кончала. После этого она позволяла ему почти все. Когда она повернула голову, он поймал на ее лице изумленную улыбку и тяжелый взгляд. Он взял ее за подбородок и притянул ближе, чтобы они могли поцеловаться и провести языком по ее губам. — Сатору, — прошептала она, и поцелуй стал еще более глубоким. Он развернул ее тело так, что она снова оказалась спиной к стене. Продолжая целоваться, она стянула рубашку с его брюк и принялась возиться с пуговицами. Утахиме нетерпеливо постанывала, пытаясь раздеть его, не прерывая поцелуя, а Годжо тихонько посмеивался ей в губы. Его смех резко оборвался, когда ей удалось просунуть руку в его брюки и схватить его член. Он инстинктивно подался вперед, когда она, несмотря на неудобный положение, стала вводить по его члену руками, и он прижался лбом к ее лбу, издав стон. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня, — сказала она ему тонким голоском. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. — Блядь! — Не надо со мной так церемониться. Глаза Годжо моргнули, и он отвел голову назад, чтобы посмотреть ей в лицо. — Химэ... — Не надо, — предостерегающе произнесла Утахиме. Ему пришлось немного сдержаться. И Сёко, и ее врач предупреждали их, что она может быть чувствительной даже через несколько недель после родов. Да, рождение ребенка изрядно потрепало ее влагалище, и было бы еще хуже, если бы Сёко не использовала на ней Технику Обратного Проклятия, но последние шесть недель она потратила на восстановление. Это было не похоже на те времена, когда они не занимались сексом. Ее тело в буквальном смысле пережило стресс и нуждалось в восстановлении. И все же она была здесь, требуя, чтобы он трахал ее так же грубо, как и раньше. Отказаться было практически невозможно. Он стянул с нее блузку, не заботясь о пуговицах, которые в спешке все равно бы оторвались, и швырнул ее куда-то позади себя. Он не мог сдержать ухмылки, глядя на открывшееся ему зрелище. На ней были лифчик и трусики, темно-красный цвет которых прекрасно контрастировал с ее кожей, но было очевидно, что теперь необходимо приобрести новое нижнее белье. Лифчик, который он узнал с первого раза, был слишком мал, и ее полная грудь почти вываливалась из него. Верхние части ее ареолов выглядывали из-под кружевного края, и ему было легче оттянуть чашечку вниз, чтобы потрогать сосок. Она резко дернулась в его руках и смогла пролепетать: — Презерватив. Годжо погладил ее по лицу, целуя края шрама. — Где? — Моя... Моя сумочка... С некоторым сожалением он отпустил ее. В спешке сумочка упала на пол и была небрежно оставлена. Он поднял сумочку и с удовлетворением увидел, что она положила в нее не один презерватив. Когда он достал небольшой сверток и поднял брови, она густо покраснела. — На всякий случай, — сказала она. Скорее всего, это было сделано на случай, если один из них порвется или что-то в этом роде, но Годжо хотелось представить, что она положила несколько, потому что знала, что он захочет пройти не один круг. Прошло немало времени, и он хотел ее всеми возможными способами, стремясь доказать глубину своего вожделения к ней. Не в силах больше сопротивляться, Годжо снова ринулся на нее, едва не впечатав в стену. Утахиме не уступала ему в пылкости и с жадностью целовала его, пока спускала штаны с его бедер. Он даже не потрудился полностью раздеться, разорвав упаковку с презервативом, пока она ласкала его обнаженный член. Он уже был до боли твердым, с кончика стекала сперма, и он с некоторым сожалением отвел ее руку в сторону, чтобы надеть презерватив. Судя по тому, как она вздохнула, Утахиме тоже была разочарована. Годжо уже не раз имел возможность трахать ее в полной мере, и, признаться, привык к тому, что ее влажные стенки плотно обхватывают его голый член, но они не могли позволить себе снова так безрассудствовать. Тонкое разделение между ними было простой ценой за безопасность, и они оба прекрасно понимали это. — Не беспокойся, — дразняще прошептал Годжо ей на ухо. — Пройдет пару лет, и я снова оплодотворю тебя. По телу Утахиме пробежала дрожь. — Сатору... Утахиме могла неоднократно заявлять, что Годжо сводит ее с ума, но он был почти уверен, что это он сходит с ума по ее вине. Он раньше даже не хотел детей и был таким нерешительным и даже рассерженным в начале ее беременности, а теперь уже думал о том, каково это - намеренно оплодотворить ее. Это было абсурдно. Что она с ним сделала? — Держись за меня, — приказал он ей, подождав всего секунду после того, как она закинула руки ему на плечи, чтобы прижать ее к стене. Ее задница идеально вписалась в его ладони, а член уперся в ее живот. Держа ее одной рукой, он потянулся вниз между ними, чтобы подстроиться, и задрожал от предвкушения, когда его член скользнул между ее ног. Он подался бедрами вперед, ее половые губы скользнули по его длине, и она застонала от возбуждения. Черт, при таком темпе он, наверное, мог бы кончить от одного этого ощущения, но когда его головка уперлась в ее дырочку, они оба напряглись. Так долго. Это было так давно. Это было смешно. Самый долгий перерыв между их встречами составлял почти год, но он уже не мог даже представить себе такой промежуток времени. Он слишком сильно по ней скучал. Когда он погрузил в нее головку своего члена, Утахиме напряглась. Сопротивление было вполне естественным, но даже этого легкого намека на то, что его плотно сжимает лишь часть тела, было почти достаточно, чтобы Годжо перешел грань. Она откинула голову назад и пробормотала: «Поцелуй», и он послушно прильнул к ее рту, чтобы проглотить все звуки, которые вырвались из ее уст, когда он погрузил свой член в ее лоно. Он принимал каждый вздох, каждое хныканье, его член дергался каждый раз, когда ее стенки напряженно обхватывали его. Как он и ожидал, даже после того, как она кончила, она все еще была очень тугой после месяцев отсутствия контакта - но она также была чертовски мокрой, ее выделения скользили по презервативу и облегчали ему вхождение в нее. Когда же он, наконец, погрузился в нее до конца, толкаясь бедрами вперед, чтобы вогнать последний дюйм, она издала сдавленный стон. Где-то в глубине его сознания зародилось беспокойство, но оно было подавлено мощным чувством удовольствия и облегчения. Дом, - раздался голос в его голове. Ты дома. Утахиме дрожала в его руках, ее лоно сжимало его в тисках. Он еще раз гладил ее тело по бокам, зная, что это прикосновение успокаивает ее больше, чем она хотела признать. — Все хорошо, — прошептал он ей в губы. — Я тебя держу. — Она хотела пошевелиться, словно зная, как сильно он хочет трахнуть ее, но он прижал ее к себе. — Остановись. Дай своему телу привыкнуть. — Сатору, — хныкнула она. — Не торопись, — сказал ей Годжо. — Не хочу, — простонала Утахиме. — Не торопись, дай своему телу привыкнуть. — Он улыбнулся, прижимаясь губами к ее губам. — И когда все будет хорошо, я трахну тебя как маленькую шлюшку, которой ты хочешь быть. Она застонала, тая в его объятиях, ее влагалище стало расслабляться от одних только его слов. Это было безумием. Им было уже за тридцать, черт возьми, дома был шестинедельный малыш, и все же они вели себя так, как вели с незапамятных времен. Было смешно, что на нее все еще действует такое обращение - что он может так разговаривать с матерью своего ребенка, - но он не собирался жалиться. Его воображение уже разбушевалось, а разум грозил потерять контроль над языком. Он наверняка скажет какую-нибудь безумную чушь, от которой она потом покраснеет и отвесит ему пощечину. Теперь его ничто не могло остановить. Когда он почувствовал, что ее тело расслабилось, он медленно вытащил свой член из нее, а затем снова погрузил его в нее. Повторив движение несколько раз, он обнаружил, что сопротивление прошло, и ее тело стало принимать его гораздо легче. Он резко вошел в нее, и она вскрикнула, но вместо того, чтобы поморщиться, крепче прижалась к нему. Это было все, что ему нужно, чтобы начать трахать ее сильнее. Каждый крик, каждый всхлип и вздох заводили его еще больше. Он впитывал каждый звук и каждый спазм ее влагалища, крепче сжимая ее задницу, чтобы насадить ее на свой член, как будто он мог зарыться в нее еще глубже. — Сатору! — вскрикнула она, откинув голову назад и приоткрыв рот. — Блядь, блядь, блядь, — прорычал он, находясь почти в состоянии транса, его мысли проносились в голове, когда он снова и снова вводил в нее свой член. Крики Утахиме были громкими и пронзительными, в ее голосе сквозила проклятая энергия. Он еще сильнее задвигал бедрами, практически насаживая ее на свой член с такой силой, что она впечаталась спиной в стену. Ее голова наклонилась вперед, чтобы спрятать лицо в ложбинке его шеи. Этого делать было нельзя, и он дернул ее за волосы, заставляя издавать каждый звук. От его грубого обращения с ней ее стенки крепко сжали его, и он выругался про себя. Это было грубее, чем он говорил себе, но теперь, когда он был внутри нее, трахал ее, слушая звуки, которые она издавала с каждым толчком его члена в ее влажную промежность, он не мог сдержать себя. Если ее тело забыло, каково это - брать его, он напомнит ему об этом, поставив на ней свою метку, чтобы ее пизда запомнила форму его члена и больше никогда не забывала. — Это то, чего ты хотела? — Годжо спросил, его голос понизился до яростного обвинения. — Да, да, — прохрипела Утахиме, зажмурив глаза. — Ощущения такие приятные. — Ты так жаждала моего члена - терлась об меня, трогала меня, целовала. — Голос Годжо звучал с придыханием, пока он входил в нее. Чем больше он говорил, тем сильнее распалялся, особенно когда заметил, что Утахиме все ближе к грани удовольствия. — Я застал тебя за тем, как ты ласкала себя пальцами прошлой ночью, когда думала, что я сплю. Ты просто не могла сдержаться, да? — Пожалуйста, пожалуйста, — умоляла Утахиме, бешено извиваясь на нем. — Я так близко... — Так и не смогла с собой совладать, да? — Годжо усмехнулся. — Только не тогда, когда тебе не хватает настоящего. — Он потянулся над её головой, чтобы взять ее руку, и просунул ее между ними, чтобы облизать ее пальцы - те самые, которыми, как он знал, она трогала себя. — В следующий раз, когда захочешь, чтобы тебя трахнули, не вздумай делать это сама. Подожди меня. — О, о... О боже, Сатору, я... Никто из них не мог произнести ни слова, пока она кончала, ее влагалища пульсировала и растекалась по его члену. Он едва мог продолжать трахать, ее стенки так сильно сдавливали его, но ему удавалось продолжать входить в нее, пока она неистово содрогалась в его руках. С ее губ сорвалась целая вереница ругательств, ее уста словно отсоединились от мозга, и он наслаждался каждым услышанным словом. Все вокруг на мгновение обострилось: наслаждение, проникающее в нее, его возбуждение, пылающее в его нутре, его желание к ней и всему тому, что она могла ему дать. Она еще не отошла от второго оргазма, когда он резко вынул себя из нее. Она задыхалась, срываясь на плач: «Нет!». Он не слушал, слишком увлекшись, повалил ее на кровать и перевернул на живот, не дав ни секунды на реакцию или даже на дыхание. Он приподнял ее бедра и погрузил свой член в ее киску сзади, снова схватил ее за волосы и толкнул ее щекой на кровать. Она всхлипывала, когда он трахал ее, логика ее была сведена на нет от удовольствия быть снова наполненной им. — Черт, да ты еще больше нуждаешься, чем во время беременности, — изумился Годжо, едва не расхохотавшись. — Тебе ведь нравится это, правда? Я пользуюсь тобой, ты для меня не более чем игрушка, которую можно трахать. — Она хныкала, извиваясь под ним, но его хватка удерживала ее на месте. Она была такой мокрой, что его член скользил прямо в нее, выплескивая ее выделения с непристойными влажными звуками. Возможно, к концу ночи он сможет довести ее до состояния сквирта. На самом деле он был полон решимости сделать это. — Держу пари, после этого ты будешь хотеть, чтобы я трахал тебя каждый день. Ты можешь приходить ко мне в школу, чтобы я сажал тебя на свой член во время перерывов. Я буду трахать тебя в рот по ночам, чтобы ты не слишком шумела. — Да! — всхлипывала она, слезы текли по ее лицу и пропитывали одеяло. — Блядь. — Годжо просунул руку под нее и надавил пальцем на ее клитор. Она вскрикнула, ее лоно снова сжалось вокруг него, и его темп ненадолго замедлился. — Я хочу почувствовать, как ты снова кончаешь. Ты можешь сделать это для меня, Химэ? — Она застонала, но он не мог понять, замотала ли она головой или кивнула. Он знал, что она может это сделать, - он чувствовал, как сокращаются ее стенки, и ощущение приближающегося оргазма было ему знакомо. — Давай, будь хорошей девочкой и снова кончи на мой член. Утахиме не потребовалось много скользких движений по ее клитору, чтобы в очередной раз почувствовать, как она изливается. Она вжалась лицом в постель, заглушая звуки своих криков, когда кончала, но на этот раз он не стал ее за это наказывать. Он был слишком погружен в муки собственного удовольствия, как будто ракета, несущаяся к своему оргазму. Он сильно кончил, всадив в нее так сильно, что у нее подкосились колени, и застонал, наполняя презерватив своей спермой. На минуту ему стало неважно, что на нем презерватив. Было чертовски приятно наконец-то кончить после месяцев сдерживания себя всякий раз, когда Утахиме прикасалась к нему или ерзала на нем. Он непроизвольно дернулся, выплеснув в нее последнюю струю своей спермы, и ему пришлось упереться рукой в кровать, чтобы не упасть на нее сверху. Она лежала на кровати под ним и всхлипывала, уткнувшись в одеяло, не шевелясь, пока они оба восстанавливали силы и приходили в себя. — Черт возьми, — задыхался он. Пот покрыл ее спину. Он отпустил ее волосы и провел пальцем по позвоночнику, наблюдая, как она дрожит от нахлынувшего на нее удовольствия. Это ощущение отразилось и в его собственном теле, и ему пришлось сделать судорожный вдох, чтобы взять себя в руки. Несмотря на то, что Годжо не хотел с ней расставаться, но он знал, что после этого ей нужна передышка. Он вытащил член из нее, недовольно хмыкнул, а потом скорчил гримасу по поводу того, насколько полным был презерватив. Черт, он не помнил, чтобы так сильно кончал, наверное, с того первого раза, когда они занимались сексом, когда она была беременна. Он не мог налюбоваться на то, как часть его спермы сочится из ее лона, и заставил себя подняться с кровати, чтобы выбросить презерватив. Незнакомый с расположением комнаты и немного не в себе, он потратил минуту, чтобы найти мусорное ведро. По его мнению, для любовного отеля не стоило так далеко располагать его от кровати, но он сомневался, что Утахиме сейчас есть дело до его мыслей об оформлении интерьера. Забравшись обратно на кровать, Годжо потянулся, чтобы заключить Утахиме в свои объятия, все еще слишком горячие и потные, чтобы возиться с одеялом. Она позволила ему обхватить себя и притянуть к себе, повернувшись на бок так, чтобы прижаться к его груди. Кружево ее лифчика, который он совсем забыл снять, торопясь оказаться внутри нее, царапало его кожу, но он также отметил ощущение промокшей ткани. Он прикусил губу, чтобы скрыть улыбку, когда поцеловал ее макушку. В какой-то момент ее определенно что-то подвело, и она, несомненно, взбесится, но он подождет, пока она сама решит этот вопрос. — Как ты себя чувствуешь? — Годжо тихо спросил, нарушив тишину, когда они прекратили пыхтеть, как собаки во время течки. — Хорошо, удовлетворенно, — пробормотала Утахиме. — Устало. — Ведь ты еще не закончила на сегодня? — спросил Годжо. Утахиме каким-то образом удалось придвинуться к нему поближе. — Дай мне минутку, ладно? Годжо фыркнул. — Это ты последние две недели пытаешься меня достать. Я вел себя как обычно. Вздохнув, Утахиме согласилась: — Так и было, — и он опять усмехнулся. — Знаешь, это было непросто, — отметил он. — Ты была твердо намерена свести меня с ума. Утахиме прикусила губу. — Я не хотела. Я просто... я словно не могла мыслить здраво. — О, поверь, я знаю, — рассмеялся Годжо. Это было труднее, чем она думала. Годжо не мог сдерживаться, чтобы не поцеловать ее, когда она начинала неистово желать его. Когда они только завязали связь, инициатором обычно был он, но в те несколько раз, когда это делала она, он с энтузиазмом соглашался. Всегда было приятно получить напоминание о том, что она хочет его так же сильно, как и он ее. Когда она была беременна, он ни за что на свете не мог ей отказать, хотя после предупреждения врача научился не слишком увлекаться. Тем не менее он скучал по их обычной игре, и, хотя в мыслях это звучало глупо, ему было очень приятно. За прошедший год многое изменилось, но в конце концов они остались собой. Когда их сердца успокоились, Утахиме немного отстранилась, чтобы ухватиться за одну из его рук. Она, казалось, играла с его рукой, прижимая свою ладонь к его ладони, раздвигая ее, чтобы показать, насколько она меньше его, а затем переплетая их пальцы. Несмотря на то что несколько минут назад он в прямом смысле слова был внутри нее, этот маленький жест показался ему до странности интимным, странное чувство вспыхнуло в его груди. Это не было неприятно, просто... странно. И правильным. Как может быть что-то одновременно странным и правильным? Он открыл рот, на кончике языка вертелись незнакомые слова, но он не знал, что хочет сказать. Он не мог заставить свои мысли привести себя в порядок настолько, чтобы понять их, или рассортировать свои чувства настолько, чтобы четко их осознать. Все, что он понимал, - это то, что он счастлив. Он был не просто счастлив, он был удовлетворен, но не в том смысле, что смирился. Он никогда не был из тех, кто соглашается на все, но здесь и сейчас ему было приятно просто лежать в постели с Утахиме. — Что мы делаем? — Утахиме спросила, не отрывая взгляда от их рук. — Буквально или метафорически? Глаза Утахиме наконец-то встретились с его глазами. Его удивило, что он не смог прочесть ее взгляд, хотя обычно она всегда держала свое сердце на виду. Ее всегда было так легко понять. Это была одна из причин, почему ему было комфортно рядом с ней. Ему никогда не приходилось беспокоиться о том, что она чувствует. Он всегда знал, даже когда было невыносимо больно. Годжо вздохнул и признался: — Я не знаю. Утахиме тяжело сглотнула. — Сатору... Я... Он улыбнулся, другой рукой убирая волосы с ее лица. — Да, я знаю. Я тоже. На мгновение она взглянула на него, прежде чем на ее лице мелькнула трепетная улыбка. Он не мог отказать себе в чувстве радости, когда она теснее прижалась к нему, и их переплетенные руки оказались между их телами, а также в чувстве покоя, которое охватило их, когда он провел пальцами по ее спине. Когда-нибудь он сможет произнести эти слова без колебаний. Когда-нибудь он сможет рассказать обо всех своих чувствах к ней. Он был благодарен ей за то, что она понимала их, умела читать его, но ему хотелось дать ей больше. И он это сделает для неё и Кадзуи. Он все уладит.