Затишье перед бурей

Сигнал домофона оповестил о выходе очередного, коих было мало из-за погодных условий, жильца. Свежий воздух мгновенно наполнил легкие приятным ароматом озона. Где-то вдалеке полыхали молнии, распространяя по грозовому небу всполохи фиолетовых, белесых и синих красок. Буйство погоды было аналогично внутреннему состоянию Ко. Свежий, даже холодный воздух моментально пробрался под толстую ткань спортивной одежды, образуя на разгоряченной, распаренной коже множество мурашек, отчего пришлось вздрогнуть. Голова наполнялась трезвостью, пока девушка накинула на голову капюшон, чтобы и без того мокрая, до сих пор горячая кожа головы, не мерзла. Руки привычно нашли местечко у живота, в объемных карманах темно-фиолетовой толстовки, в то время как пальцы обхватили такую нужную пачку сигарет, мизинцем теребя металлическую крышку зипповской зажигалки — она была из лимитированной версии: металлический корпус был резным, на нем красовался черный джокер; зажигалку когда-то в начале её работы подарил ей Юн — в знак долгой и насыщенной дружбы, как знал. Другая рука внезапно вместо пустоты впуталась в переплетения силиконового провода от наушников, что Ко осознала только после того, как вытащила руку наружу, доставая комок белого кабеля, на концах которого были ушные капельки. Это напомнило ей о том, как раньше она выходила на утреннюю пробежку в период её отпуска и депрессии. Не пытаясь распутывать его, она просунула кисть в карман брюк, находя старенький проигрыватель, чему радоваться сразу не стала, но предприняла попытку его включения. Должно быть, это было настолько давно, что устройство должно было находиться в глубокой коме, без надежды на минимальный заряд батареи. Но, бывает же, жизнь — уже не впервой — решила смилостивиться — после продолжительного нажатия на кнопку включения экранчик блеснул яблочным логотипом, загоревшись с концами. Приятно удивленная, Шин взялась распутывать провод, пока неторопливым шагом чеканила по каменной брусчатке, наступая по случайности в лужи, но вовсе не обращая на это внимание. Казалось, в голове был такой же запутанный комок, как и в руках, но провода поддавались дрожащим рукам, с каждым потягиванием провода, распутываясь и, тем самым, удлиняя шнур. Значит, с мыслями она и подавно должна была найти компромисс. Все зависит только от нас — на повторе в голове звучал голос психиатра. Свои консультации со специалистом она прекратила уже около полугода назад, разойдясь с ним на положительной ноте, когда душевный недуг вышел в ремиссию. Но в тревожные и спорные моменты она напористо проталкивала в голову истину, на которую наставлял куратор, потому что: «Только положительное мышление и способность гибкости к трудностям могут помочь нам справиться с невзгодами». Жизнь — одна сплошная трудность, которую только мы вправе воспринимать так, как её ощущаем, однако, восприятие образуем мы самостоятельно. Шаг за шагом она покидала территорию жилого комплекса, не обращая внимания на все капающий дождь и сквозняки, то и дело гуляющие мурашками по покрову. Спустя сотню метров за пределами комплекса, она, наконец, довольно воткнула наушники в уши, включая первую попавшуюся песню и даже не думая переключать. Свежесть погоды здорово помогала приходить в себя, и даже изнывающее от перенапряжения тело постепенно приходило в норму: легкое напряжение бедер отступало, сменяясь на приятное потягивание, как от насыщенной тренировки, мышцы слегка покалывало, но сейчас это действовало слишком отрезвляюще, чтобы противиться этому ощущению. Возможно, вышла она зазря. Мысли все так же крутились вихрем в голове, не останавливаясь ни на одной конкретной. Но теперь снизошло понимание того, что она слишком сильно вспылила в этой ситуации и уходить ей вовсе не требовалось. Ушла, даже не предупредив, исподтишка улетучившись из пространства парня. Может, он тревожился. А она даже и не задумалась о том, чтобы взять телефон. Так не стоило поступать — она могла напугать Чонина своим порывом, наверняка, заставив переживать. Зато, голова здоровски проветривалась, наполняясь приятным перезвоном мелодий, что сочились из наушников. Тексты плавали на окраине сознания, не врываясь в то безобразие, что кружило по мозгу, разнеся в щепки устоявшееся мнение относительно отношений. Ян опекал — это казалось навязчивым, но она сама в первые же дни допустила то, что сейчас происходило, ведь еще в первый раз, когда осталась дома одна, одиночество поглотило с головой, и она этого испугалась. Еще больше сейчас она пугалась того, что это одиночество стало слишком ощутимым. Годы напролет она упивалась спокойствием наедине с собой и квартирой — ей вполне хватало рабочей суеты, чтобы привносить гомон в жизнь, небольшое количество друзей, доходящих до границ двух человек было вполне себе приемлемым. Но тут, словно суетливо сходящая лавина, судьба стала разгоняться так, будто отказали тормоза: унылые, рутинные будни сменились тревогой, внезапным выселением из квартиры, а после чередой невообразимых виражей из событий, и вот она потеряна в человеке настолько, что приходится сомневаться в самой себе. Отношения — это здорово, и стоило бы признаться в этом хотя бы самой себе. То, что было давно — только неудачный опыт, который возможно было бы предотвратить. Что она сказала вчера Яну? Что она слишком скучна для отношений, въедлива как кровь? Ага, конечно. Чонин, наверное, себе места не находит благодаря ее смертоносному пируэту. Все ведь было так замечательно: он великолепно подобрал к ней подход, стянув всю промокшую одежду, под градом поцелуев, обрушившихся на хрупкое тело, под дрожью мышц и задыхающимися от нехватки воздуха легкими, вбиванием тела в тело. Только, вот, это — незрелая страсть, а не пылающие чувства — если следовать мыслям Ко. Что она вообще знала о чувствах, спрятавшись на многие годы в самой себе? Ничего. Дружба дружбой, но это совершенно другое восприятие коммуникации. Долгий перерыв в отношениях с родными худо сказывался на её эмпатии: она забыла, что такое получать чувства, отдавая взамен часть себя. Но в это не стоило лезть сейчас — чересчур жалкой чувствовать себя нельзя. Выбор она делала самостоятельно, только поэтому сейчас в ней возникает столько противоречий, да и мысли сейчас должны быть только относительно их взаимоотношений с Яном. Зеленый сквер, в который вошла Ко, причудливо в тени дождевого покрова освещался множеством фонарей, развешанных на ветках цветущих деревьев; сквозящих через непробиваемые дебри нежно-розовых и зеленых листьев вывесок. Невероятная красота, которая в совокупности с природными явлениями позволяла дышать полной грудью. Скамейки даже в беседках были залиты дождем — да и ничего, Ко выходила с мыслью прогуляться, а не рассиживаться посреди бушующей погоды. Людей было немного: прохожие, точно так же, как и несколькими часами ранее неслись в спешке по домам или на рабочие смены. Автомобилей, к счастью, тоже было уже меньшее количество. Зато дышать было гораздо приятнее. Да и любительницу повтыкать — коей нарекла себя Ко, это спасало от случайных брызгов с дорог. Ноги благодаря толстой прорезиненной подошве кроссовок надежно спрятались от луж, по которым она неаккуратно ступала. Только шея продолжала мерзнуть от холодных влажных локонов и сквозящего ветерка. Останавливаться не хотелось совершенно, так что, глядя вперед и одновременно в никуда, она брела дальше, вскоре выходя к набережной. Палатки со стрит-фудом закрылись вследствие непогоды, людей здесь практически не было, а если кто-то и встречался на пути, то он был скрыт под тенью зонта, брел все так же, как и остальные — в спешном темпе подальше от влажности и прохлады. А Ко наслаждалась. Она уже успела успокоить негодующую душевную бурю, и потому больше наслаждалась запахом озона, исходящего от реки и земли, бродила, расплескивая в стороны каплями воды лужи и наблюдала за расходящимися от дождя окружностями на водной поверхности. В наушниках заиграл последний до смерти Честера альбом Линкинов, отчего на душе появилась тоска. Пускай, она и зареклась вспоминать о близких, но за последнее время все обиды утихли, потеряли свой пыл, стали незначительными, как молекулы воды в разряженном воздухе. Зато, тоска по ним становилась настолько неумолима, насколько сильно гремело под небом. Именно поэтому сухое личико, надежно скрытое под капюшоном вскоре тоже стало мокнуть — от редко скатывающихся слез. Плакать не страшно, гораздо страшнее скрывать в себе все переживаемые эмоции. Наверное, поэтому, она так часто выплескивала их через слезы. Некому было рассказать о случившемся, потому что никого, кроме Шин Хе это не касалось. Проблемы есть у каждого, поэтому делиться ими — только грузить других. Близким показывать свои чувства можно, потому что близость, в целом, предусматривает перенимание проблем на себя, деление их и поддержу. Но, у Ко на данный момент был всего один такой близкий, и, увы, был он слишком далеко, так что плакала она часто и навзрыд. А сейчас и без того тихий плач, выдаваемый только дрожанием плеч, заглушался бесперебойным дождем. Никому не было дело до прохожего, который с загнутой осанкой — так, будто замерз, тихо переживал отнюдь не радостные воспоминания, так что Ко нашла единственный способ выплеску своих переживаний и постепенно отпускала свою тоску, которая погрязла в её сердце глубоко, как червоточина. Ну и черт с ней, если этого никто не видит. Крепкий табак, наконец, нашел свое применение — фильтр обхватили мягкие обветренные губы прежде, чем прозвучал звонкий хлопок тяжелой зажигалки и из фитилька показался чудесный, переливающийся из фиолетового в зеленый благодаря наличию то ли калия с медью внутри, то ли черт знает чего — Ко уже забыла, как славный друг поражал своими знаниями, когда в красках рассказывал о нагревании этих элементов. Зато, прекрасный горький вкус табака начал пропитывать легкие, даря ощущение свободы. Свободы от собственных мыслей, ведь первая тяжка никотина неслабо дала по мозгам, испепеляя нервные окончания и позволяя забыть о том, что грузило. Дым легко развеивался благодаря влажности и накрапывающему дождю, а тело уносило от терпкости. Пришлось облокотиться о перекладину ограды набережной. Курить в общественных местах запрещено, но какое кому дело, если в округе все живые души разбрелись по уютным домам и только крутя пальцем у виска могли бы оклеветать юную девушку. Взгляд упирался в носки ботинок, пока сигарета тлела, зажатая губами. За долгие годы курения, а началось это с первого курса университетской учебы — Ко уже и не помнит точную причину появления столь пагубной привычки, она научилась курить обеими руками, поочередно меняя их зимами в перерывах от долгих пар, поскольку руки мерзли, а на перчатках дым оставлял плотную завесу гадкой гари, которую, как бы Ко ни любила курить, ненавидела, либо же, как сейчас держа сигарету лишь губами, густо втягивая смог, чтобы после, резковатым движением дрогнувших губ стряхнуть пепел, при этом умудряясь не замарать одежду. Что ж, это можно было считать за профессиональный навык. В курении была своя привлекательная эстетика, которая тянула в периоды мечтательности, но чаще всего Шин тянулась к табаку лишь в силу собственной привычки. А сейчас же, это было просто жизненно необходимо. Сначала хотелось выбить из легких тот дурман, благовония которых она вдыхала рядом с Яном, теперь, чтобы вместо глубокой тоски в сердце заполнить хотя бы другой орган — легкие, и надеялась она, что не злокачественными опухолями. Их и без того хватает в мозгу и той противной мышце, что кровь качает. А дурман хотелось бы оставить при себе. Уж слишком он приелся и стал нужным, таким же, как и сигареты: въедливый, тягучий, притягательный и освобождающий — от тоски, ведь она уже давно не поддавалась мыслям о семье. Сигарета почти истлела до фильтра, пока в ушах раздавалось приятное звучание бас-гитары. Ее звучание тоже привлекало наравне с курением. Может, стоило научиться играть на ней, вместо курения? Но эта мысль сразу испарялась, потому что, если сигарету ты можешь втянуть тогда, когда это необходимо, то гитару ты вряд ли достанешь из-за пазухи в момент, когда тяжело. Голову вело, перед глазами все стояло замыленным, так что темно-фиолетовое отражение неба на водяной глади Хана стояло мутным пятном, но всматриваться и не хотелось. Затушив бычок, стряхнув с него истлевающую часть — как жаль, что такие тяжелые мысли, кои покоились в её разуме, стряхнуть так же легко не удавалось, она закинула его в пачку, поднимая руки к груди, чтобы обхватить себя за плечи из-за прохлады. Теплые объятия Яна сейчас были бы гораздо лучше, но резкость собственных действий привела к их недоступности. А все из-за чего? Потому что он артист? Разве это меняло его в ее глазах? Вовсе нет. Он оставался все таким же заботливым, чутким и внимательным, что уж говорить о его вежливости, когда он до сих пор не взял с нее квартплаты. Быть с артистом, да и, в целом, с известной личностью — гораздо тяжелее, чем с обычным человеком, но Чонин до сих пор ни разу не заставлял сомневаться в собственной надежности. А Ко, в свою очередь, была довольно неприхотлива: ей совершенно не требовалось людское внимание, чтобы наслаждаться общением. Она никогда не делала ничего напоказ, поэтому, пожалуй, беспокоиться на этот счет ей не стоило. До чужого признания ей не было дела, поэтому требовать от Яна того, чтобы, в случае, если их отношения все же состоятся, обнародования чувств было не просто неинтересным, а бессмысленным. Счастье любит тишину, и, если человек начинает понимать, что обычной домашней, в некотором роде рутинной обыденности, ей не хватает — отношения изжили себя. Она любила покой, поэтому могла бы справиться с той обстановкой, кою он до сих пор мог ей позволить. А он, между прочим, прежде уже выводил Ко в люди, и не было ни намека на то, что он известен. Казалось, он водил её за нос, избегая упоминаний своей работы. Если вспоминать, то были эпизоды, когда он пытался отвести её внимание, перевести на что-то иное, как например, в магазине, но Ко и сама оставалась невнимательной. Она ведь — это она — любительница повтыкать в себя. Эта мысль её насмешила, так что она издала хрипящий от скопившейся влаги смешок. Она сама не удосужилась до сих пор найти хотя бы его соцсеть, потому что это не та сфера жизни, которая ее могла бы интересовать. А небольшое расследование, которое она могла бы посвятить ради того, чтобы детальнее узнать о его личности, небольшой запрос в интернете — был бы достаточным для того, чтобы найти о нем всю доступную поднаготную. О ней самой немало заголовков пестрило в интернете, но за Яном она не замечала стремления к подозрительности. Они добровольно узнавали друг друга, открывали себя друг для друга, хоть это зашло уже далеко за буквальный смысл. И это устраивало в полной мере. Был бы у нее сейчас под рукой телефон — вряд ли она бы полезла вбивать в строку поиска его имя. Она бы лучше написала ему, узнав о его состоянии. Если она себя пугала своими порывами, то каково же было чувствовать себя молодому человеку, которого она даже не известила о своем желании прогуляться? Идиотка. Раздался всхлип, а затем дрожь плеч. Эмоции рвались наружу, потому что пришло понимание того, насколько взбаламошно и глупо она себя повела. Возможно, конечно, она и сама навязывает себе переживания, а Чонин, не дуя в ус, сидит дома припеваючи, наконец, отдыхая от нее, но предупредить все же стоило. Череду вздохов прерывает неожиданное попадание на периферию зрения кроссовок, когда она поднимает голову, то становится в ступор, потому что моментальную перезагрузку мозга сбивает с толку такое же неожиданное притягивание к груди. Уже через секунду, когда её носа касается теплое, но влажное от погоды крупное плечо, а пазухи заполняются ароматом яблока в перемешку с какой-то терпкой нотой, чувствующейся поверхностно, она расслабляется, утыкаясь лицом, скрытым за капюшоном, в тело Яна. — Как… — слабый, булькающе-хрипящий голос раздается едва слышимо, когда девушка кашляет, и, поднимая руку, чтобы протереть наверняка разбухший от соплей нос, спрашивает, — Как ты здесь оказался? Она действительно кажется недоуменной, приятно удивленной, потому что он появился именно тогда, когда тяжелые мысли укладываются — а может, это из-за его присутствия она чувствует мгновенное успокоение, а его наличие становится жизненно необходимым, будто воздух. Под руками, которые опираются на его грудь, раздается вибрация, сопровождаемая смешком, гремящим сверху, над её макушкой. А его руки берут в согревающий кокон, особенно, когда перебегают поглаживаниями по взмокшей ткани, приятно растирая замерзшую спину. — Секрет, — смеется парень, все так же мягко проходясь кистями по спине, и останавливаясь под лопатками, чтобы, казалось, впечатать в себя, — Если поднимешь голову, скажу. — одна его рука тянется обратно к её лицу, а точнее — к подбородку, чтобы утянуть шнур наушника к себе, — Я люблю, когда меня слушают. Девушка хрипло смеётся, вовсе не собираясь поднимать голову, и чувствует необычаное тепло, которое не ощущается физически, а перетекает где-то под эпидермисом, искря токовыми импульсами, будто её током шибануло. Наушник не падает вниз, а, к её удивлению, натягивается, потому что парень вставляет в свое ухо капельку, слушая то, что играет задним фоном у Ко. — Я не буду поднимать голову, я страшная. — Напугала ежа голой жопой, — продолжает смеяться парень и утыкается носом в её лоб, чуть поднимая капюшон и открывая себе обзор на её макушку, — Даже если у тебя начнется аллергия, и пойдет оттек, то ты не будешь страшной, — проходясь поцелуями по морщинкам, образовавшимся от хмурого вида девушки, он старается ее успокоить. — У меня ни на что нет аллергии. — со звучным мэком, она высунула язык, искренне радуясь тому, что ее не видно. — Ты что, показала мне язык? — переставляя руку на выпирающий подбородок, парень легонько потянул девушку к себе, — Это замечательно, конечно, но рассказывать свои секреты макушке я не хочу. Девушка со вздохом в последний раз уткнулась в плечо парня, поддаваясь небольшому давлению, с которым он легонько потягивал её к себе, и, наконец, взглянула на него: — Доволен? Рассказывай, — при этом сопровождая серьезным лицом, настаивала Ко. Молодой человек, уже не сдерживаясь, украшенный прекрасными ямочками, что, казалось, даже в пасмурную погоду, в ночное время, способен осветить все так, будто он и есть солнышко, смеётся, утыкаясь лбом в лоб: — Грозовое облачко такое невнимательное, что проследить за тем, куда оно полетело — совсем не трудно, это ведь не прогноз погоды. Девушка, не заботясь о собственном виде, словно маленький ребенок надула щеки и выпятила нижнюю губу, показывая то, насколько он ее обижает — конечно, это было настолько утрировано, что доходило до абсурда, но расплескавшийся от истерики мозг совсем отказывался передавать бразды логике и серьезности, именно поэтому действия были такими ребяческими. — А если серьезно? — В ниндзя тебя не брать — так записали в администрации Хокаге. — несмотря ни на что, собираясь развеселить расстроенную девушку, ответил Чонин, продолжая дальше: — А если серьезно, то дверь хлопнула слишком громко, из-за того, что я собирался в магазин, пока ты была в ванной, я был уже одет, поэтому, быстро приехавший лифт, помог мне пойти по твоему следу. Ты шла, настолько уйдя в свои мысли, что не замечала ничего вокруг. Я удивлен, что тебя не сбила машина, потому что буквально за тобой на перекрестке машины окатили толпу людей лужей. — не прерываясь на дыхание рассказывал Чонин, намеренно гиперболизируя, потому что его истинно забавляло то, как морщинки на лбу Ко перебегали, разглаживаясь и сходясь, а щеки начинали густо краснеть, — Не переживай, я думал, что тебе нужно свое пространство, поэтому не подходил до последнего, и я совсем не видел, как ты напряженно думала, — кивал сам себе Ян. Напряженное и печальное девичье лицо внезапно приобрело иную эмоцию, очень искреннюю и любопытную. Хмурое выражение резко сменилось в какой-то степени счастливым — она улыбнулась, хотя мокрые и покрасневшие глаза все так же были хмуры, но теперь морщинки вокруг глаз стали явственнее, а яблочки покрасневших щек поднялись. Девушка приобрела новый, ныне не знакомый Яну вид, который одновременно говорил о том, что его попытки рассмешить увенчались успехом, а также о том, что все еще оставался оттенок горькой печали, совсем неясной для него, но очень чарующей — он слишком сильно хотел узнать о том, что скрывала эта маленькая очаровашка. — И не собиралась. — наконец, хмыкает довольно девушка, блеск в глазах которой сменяется чем-то положительным. Парень, в этот раз же, деланно хмурится, чтобы со всей строгостью, коей на деле не испытывал, дает легкого щелбана прямо между расслабившихся бровей: — Вбей, пожалуйста, в эту умную, но скрытную головешку, что ты не одна. Покрасневший взгляд обретает нотку недопонимания, пока Ян немного отодвигается и обхватывает запястья, чтобы легким движением захватить мягкие и нежные ладони. Девушку сбивает с толку, когда ладони заключены в чужих, а следом поднимаются от небольшой приложенной силы, когда парень чуть наклоняется и впоследствии прикладывается губами к костяшкам, направляя потоки горячего воздуха на трясущиеся в треморе руки. — Я не знаю, что тебя гложет, не могу гарантировать в том, что жизнь не перевернется с ног на голову, но, — губы напротив нежных костяшек, пока глаза поднимаются ко взгляду Шинхе, — я готов гарантировать, что буду твоей опорой и поддержкой, сколько это потребуется. Я готов принять все мысли, что тебя гложут и не дают наслаждаться жизнью. Не отталкивай меня. Слова, повисшие в тишине не приобретают неловкого впечатления. Это искренность, которая разбивает барьеры внутри девичьей головы, ошеломляют тем, насколько истинно это звучит. Желание скрывать чувства сменяется, наполняя душу нежностью, приходит покорность и готовность выложить все тревоги на блюдечке, ведь не за чем корить себя за поступки и мысли — искреннее желание помочь обезоруживает, и Ко в простом ступоре, осмысливает то, почему до сих пор не желала обозначать какими-то словами их отношения. Они плавно, но мерно, уже давно, да так незаметно приобрели характер чего-то сокровенного, что отношение к обозначению «любовных отношений» полностью разбилось — оно и на долю не могло обозначить то, что было между ними — связь, в которую теперь она готова была вступить. Вся тягость внезапно отступила, из глаз робко потекли слезы облегчения — девушка зажмурилась: а когда вновь открыла глаза увидела кристальную чистоту помыслов. Расстояние между лицами стало невесомым, близким, взгляд пал на мягкие губы, что стали притягивать собой как самый настоящий магнит, и она не заметила, как вновь прикрыла глаза, впитывая на подкорке эти ощущения, чувства. Она отдала контроль юноше, что уже склонил голову, чтобы приблизиться, впитать в себя соленый вкус слез на губах, которые робко ответили взаимностью. Сердце Яна трепетало. Он давно ощутил необходимость в ней. Она стала миром, вселенной, что несла тепло и уют. Её прикрытые глаза как сигнал маяка, что стоит на самом краю света, изредка освещая путь одиноким путникам. Он сделает все, чтобы этот сигнал навечно стал его путеводителем, все, чтобы это было исключительно для него. Лишь его. Она должна гореть, все её поломки должны стать его проблемой, потому что она для него — все. Первое прикосновение губ к губам по истине необычайно: такое, что заставляет застыть. Её первое движение — мягкое, чувственное, ведомое и до мурашек искренное. То, что переворачивает вверх тормашками, то, что убивает напрочь нужду в первых и последующих необходимостях. Есть одна необходимость — скрепить себя с ней, дышать одним воздухом, задыхаясь от этой чувственности. Сколько бы он к ней ни прикасался, никогда бы не смел отказаться. Это торжественное ощущение и безмерная принадлежность. Зависимость, как от того, что приносит в его жизнь смысл. Мягкие движения, скольжение по слизистой. Тихий стон, когда его язык, прежде, чем проникнуть, обводит верхнюю губу, захватывает, втягивает и считает себя сумасшедшим, потому что это невероятное удовольствие. Руки расцепляются, но не для того, чтобы отдалиться, а чтобы захватить в капкан: обхватывает талию, прижимает к себе — так, чтобы чувствовать её легкую дрожь. Совершенно не важно, где они находятся, все окружающие факторы идут к чертям собачьим, когда её руки цепляются за волосы на затылке, пальчики сжимают, и она не готова отпускать его. Небольшое усилие, и теперь она возвышается над ним, сидя, благодаря его помощи на перилах ограждения, что защищает от падения в воду, но эта защита ни к чему, ведь они крепко-накрепко сцепились с друг другом. Кристальная искренность и готовность отдать себя — её слезы, что придают поцелую соленость, но увлажняют, а его заставляют притягивать к себе ближе с последующим желанием соединится сродни корневой системы с землей. Она его необходимость — он её крепкая поддержка. Неспешные движения становятся нервными, когда он чувствует девичьи бедра на своей талии. Они единое — это становится основополагающим, аксиомой, законом, когда его теплые руки пробираются под ткань худи, когда поцелуй приобретает резкость, ведь языки сцепляются, сталкиваются. Щупают неба, десна. Звучит несколько соприкосновений зубов, но это не придает неловкости. Отрываться ради воздуха? Да ну его к черту. Они друг для друга совокупность азота, кислорода и аргона — основные компоненты того, чем они наполняют легкие, что заставляет их сердца качать кровь, давая возможность жить. Губы немеют, они не поспевают за ритмами друг друга, когда девичая рука, зарывшаяся в волосах, находит мягкость шеи, а грубые пальцы ощупывают ребра, порываясь сжать, ощутить и вобрать. Мягкая округлость без преграды в виде бюстгальтера так и притягивает, когда пальцы нащупывают твердый сосок. Ко отрывается от Чонина, чтобы узреть заплывший не похотью, но чем-то более значимым взгляд, ниточка слюны разбивается меж их губами, пока они вбирают в себя то, как сумасшедше выглядят. Как оголодавшие псы, почуявшие кровяной запах сырого мяса. — Ты будешь моей. И это, черт возьми, не вопрос. Это констатация факта, которая заставила бы проснуться от сладкой неги, но ни к чему это. Что-то безвозвратно изменилось, сплетя их воедино, крепкой бечевкой. Тихие девичьи голоса разрезают момент, заставляя напрячься. Девушка накидывает капюшон и притягивает юношу ближе — так, чтобы невольные наблюдатели не заметили лицо айдола, ведь то, что между ними, должно оставаться только между ними, когда голоса приближаются.