Да к черту

Нахождение родителей в доме Чонина было беззаботным — они здорово проводили время вместе: как самая настоящая семья, предаваясь общим активностям, легким разговорам с подколами — разговаривали абсолютно все, включая заинтересованного только телефоном брата Яна и строгого отца, который даже отличился особым радушием по отношению к Ко. Без осуждений расспрашивал о том, как продвигается работа, со смешинкой в глазах каждый раз напоминая, что она должна добавить и его как второстепенного героя — ничего удивительного: отец семейства Ян был моряком в отставке, поэтому прошлое у него было выдающимся; спрашивал о ее настроении, кушала ли она — обедали они буквально вместе, и он каждый раз докладывал ей лишнюю добавку, но каждое раннее утро, когда она только уходила с кухни после бессонной ночи писательства — он интересовался. Матушка Чхве же забрала сердце Ко в свои горячие ладони: почти каждый день она что-то, да готовила — было настолько вкусно, что съедалось все еще не остывшим. К слову, даже тот объемный контейнер с кимчи к их отъезду стал заканчиваться, так что Ко освободила контейнер, переложив все в меньшие — те, что пришлось купить Чонину по запросу самой девушки, и проводила семейство со своими кулинарными творениями — конечно, не настолько вкусные, но брат Чонина слюнками обливался, когда увидел контейнер с тирамису. Но, конечно, тяжесть мыслей не позволяла на постоянной основе поддерживать беззаботность. Как только наступала ночь, Чонин засыпал головой на ее груди, а кот разваливался где-то в ногах, девушка до онемения сидела неподвижно, фиксируясь только на экране лэптопа на ближайшие несколько часов, пока не уходила по нужде и за чаем — тогда, как раз, она располагалась на кухне, сначала наблюдая, как Нун хрустел кормом, и снова утыкалась в экран, когда кот взваливался маленьким комочком, естественно, после десятка попыток взобраться на теплую клавиатуру, мешая своей жопой печатать текст, который она упрямо выдвигала вперед тяжелых мыслей. Вот и после отъезда, когда она проснулась, удивленно всмотрелась в размытую картину того, как Чонин елозил дочкой с мышкой на конце по полу, отвлекая кота — этот засранец мешал обычно спать, либо носясь туда-сюда с игрушкой, которую, что в особенности изумляло, он таскал в зубах: Шин даже и не видела прежде подобного, так что была удивлена, когда этот пушистый впервые притащил ей игрушку, а после броска вновь принес ей — и играл так до момента, пока девушка сама не выдыхалась; либо же он мог разбудить тем, что ложился прямо на девичью шею, не прикрытую во сне, разминая лапками ее волосы — как же Ко радовалась, что после долгих, но упорных попыток стрижки когтей, одна все же увенчалась успехом. — Доброе утро, соня. — Йен ласково улыбнулся, откладывая удочку и подбираясь к девушке, чтобы нависнуть над ней. Он ее еще даже не чмокнул, но здоровое предвкушение отразилось на заспанном лице девушки, пока она вглядывалась в любимые глаза, что были напротив ее, буквально в нескольких сантиметрах, потому что губы почти-почти соприкасались, — я придумал нам план на день: мы идем ко мне в студию — парень чмокнул в уголок губ и стал отодвигаться, получая разочарованный стон, — что, не хочешь? Ленивые потягивания заставили затянуть с ответом, но, обдумав, все же кивнула: — Что я буду там делать? — Я слышал, что занятия спортом помогают сбросить уровень стресса — это должно было заинтересовать, но Ко, почувствовав прилив тошноты и озноба, сразу потянулась к таблетнице, доставая кучку утренних препаратов, а после, даже не запив, проглотила, обильно смачивая глотку слюной, которая выделялась из-за рвотных позывов, — плохо? Девушка вздохнула, помотав головой, потому что "утренняя" паническая атака была уже установленной нормой, так что она глубоко дышала, пытаясь контролировать мысли и тело: — Боюсь, из меня спортсмен такой же, как из Ли Чонсока — замкнутый социофоб, — девушка усмехнулась, подавляя позыв, а затем почувствовала тяжесть маленького пушистика, что забрался к ней на живот, и выдохнула, зацикливаясь на мягкости белой шерстки. — Но он не любит внимание, — задумчиво сказал Йен, откидываясь рядом с макушкой Ко и начиная гладить ее голову, — поэтому и из тебя сделать спортсменку возможно, — хмыкнул, наклоняясь губами ко лбу, он прощупал ее температуру, которая точно была чуть повышенной, что свидетельствовало о панической атаке, — курить будешь, главный оппозиционер зожа? Кивок и последующий позыв свидетельствовал о том, что срочно нужно затянуться, чтобы пустота в глотке заполнилась — это было ее очередным способом отвлечься от панички: таблетки, ласка и вонючий нагретый табак айкоса. В первый раз, когда Чонин завидел картину, как она прямиком в палате затягивалась, задыхаясь от подсознательной мысли от смерти — честно, прихуел: хотел отобрать нагреватель и надавать по щекам, чтобы она очнулась, но этот ритуал расслаблял ее, особенно, если это был первый перекур за день, и она еще долго после лежала восстанавливалась с еле открытыми глазами, потому что, наконец, получала заслуженное расслабление и расхлябанность. — Я надеюсь, не веса в тренажерке будем тягать? — расслабленно засмеялась девушка так, будто вместо никотина получила заряд какой-нибудь наркоты, но это было большее — эйфория от того, что ее отпускало мышечное напряжение: плечи расслабились, полностью навалившись на подушку, глаза замылились, потому что зависли в полуприкрытом состоянии, а голова расслабленно откинулась на подушку, и теперь одной дрожащей рукой она тянула к себе айкос, пока второй зарылась в мурчащий мех. — Для тебя я разработал отдельную тренировку, основанную на йоге, — он сладко улыбнулся от предвкушения, откидывая голову на изголовье, отчего открылся вид на его выраженные мышцы шеи, переходящие в плечевые и кадык — картинка перед глазами, так еще и полная нирвана позволяла потонуть в восхощении — он всецело был для нее самым прекрасным произведением искусства — гораздо лучше, чем статуя Венеры или Фавна, впечатляющей больше, чем портрет Леонардо да Винчи, пронизывающий больше, чем сонаты Бетховена. Хотелось безусловно согласиться, пока она была заворожена его сочетанием божественной эстетичности в совокупности с изящным ехидством в чертах его хитрых глаз. Ну и повезло ведь ей урвать внимание этого божества. Но, даже затуманенный разум наталкивал не на самые положительные эмоции относительно тренировок — ей правда не шибко хотелось быть предметом обсуждений в общественном месте, поэтому она не просто сомневалась, но была против. — Я не хочу в совместный зал… — она задумчиво любовалась им наискось: ловя острые черты его лица снизу, — но от тренировки с тобой я бы не отказалась. — Если вся проблема в этом, — он расслабленно усмехнулся, что добавило в композицию арт-объекта под названием "Ян Чонин затмил Венеру Милосскую" легкости, — у нас в компании ежедневно пустует какой-то из залов: где-то проводятся технические работы, какие-то бронируют, поэтому не бойся — мы будем в полном одиночестве танцевального зала, нас никто не потревожит. Девушка думала излишне долго, а быть может, она была просто заторможена из-за скуренного табака, так что на долгие несколько минут она не переставала опалять взглядом его профиль, пока его руки не потянулись к женскому стану, чтобы легкими движениями пробежаться по ребрам, а затем остановиться на бедрах, чтобы оказать небольшое давление, сжимая — он снова навис над ней, чтобы остановить туманную дымку никотина и действие таблеток, голос долетел до нее чрез пелену дум: — Пойдем, отвлечешься, — хмыкнул, наклоняясь, чтобы носом задеть чужой, вздохнуть, наблюдая за разморенной негой девушкой, и смешливо выдохнул, — хватит валяться, милашка, — рука настойчиво потянулась вверх по бедру, заставляя тело трепетать, а девушка плавилась, мысленно смиряясь с поставленными планами, — щекотно? Он прервал контакт лиц и склонился, чтобы дойти губами до впалого животика и поцелуями под ребра, окунуть в легкие объятия ласки. Склонялся больше и больше, задевая губами чувствительные зоны, отчего девушка дергалась, крепко выдыхала, сосредоточиваясь на движениях, затем постанывала, когда мурашки пробегали от действий упругих, но мягких губ, что втягивали кожу. Она сжималась до размеров молекулы газа, которую заставляли расширяться под воздействием реакций — его движений и ее чувств в момент, когда длинные, до невозможного красивые пальцы прошлись по бедрам от самого колена до внутренней стороны. Девушка сжала бедра, пытаясь увернуться, но проворные пальцы Яна все же не прекращали приближаться к ткани трусиков, а после она вздохнула, когда указательный палец задел клитор, заставляя резко втянуть воздух. — Ты такая сладкая. Дыхание срывается, когда он поднимается и целует губы, втягивая и посасывая нижнюю, а пальцы играючи проходится по чувствительной концентрации, заставляя вдыхать резче и сладко постанывать, утопая в ощущениях. Прежние ощущения тревожности уходят насовсем, втягивая разум в сладкую негу, где мужские пальцы ловко управляют телом, цепляясь за нервы. Губы мягко и расслабленно ласкают, языки скользят и баламутят способность мыслить, пока Чонин, облокачиваясь на плечо, незаметно придавливает весом. Звуки интимные, распаляющие: тихое мычание сопровождают тяжелые вздохи, легкие стоны и внезапные всхлипы. Ян заворожено взирает сверху вниз на изменения в девичьем лице, пока рука продолжает ласки, а она хныкает, прося быть настойчивее, но Ян растягивает движения, так и не доводя до грани, но нежа в лучах своего внимания. Ткань до невозможного мокрая, а кожа слишком распаленная, чтобы не отвечать на эти провокации, растянутые от земли до луны и обратно. Каждое движение сопровождает судорога, а затем полнейшее расслабление, когда кажется, что сладкие муки прекращаются, заставляя тихо мычать в губы. Пальцы движутся в неопределенном темпе, то приникая, то отводя, но приближаясь с настойчивым движением упрямо нажать на вход и небольшими проникающими фрикциями. Но, когда она приоткрывала рот, показывая, насколько ей хорошо, он вновь убирал пальцы, поднимаясь выше. Терпения не хватало: ей хотелось окончания истязаний, ему — провокаций. — Пожалуйста… — Пожалуйста… Что? — ухмыльнулся он, довольствуясь крайней степенью ее растерянности. — Сделай хоть что-нибудь, прошу. Он хмыкнул, грубым движением раздвинул колени, убирая пальцы и заставляя недовольству охватить очаровательные черты лица. — Я могу… — он задержался в паузе, во время этих секунд подтягивая колено меж ее разведенных бедер, но пока бездействуя, поскольку преследовал свои цели: — Но, при условии, что ты будешь хорошей девочкой и сходишь сегодня со мной на занятия. Девушка вздохнула, кивая, а после резко втянула поздух, поскольку коленка, задев чувствительную точку, уперлась прямо в ее складочки, а он скомандовал: — Потрись об меня. Одно робкое движение и стон проникает сквозь сжатые зубы, затем второе, и она рассредоточено слышит, как он хвалит ее: — Моя хорошая девочка. Рука обхватывает девичье лицо, гладя, пока она всеми возможными усилиями потирается промежностью о его бедро, пытаясь не прерываться, отчего быстро выдыхается, задыхаясь. — Я не могу, — всхлипывая от ощущений, девушка не останавливается, но держит себя едва ли в силах, поэтому приходится перенимать инициативу и самостоятельно насаживать на свое бедро, чтобы услышать, насколько сильно она в изнеможении, насколько далеко от стресса, насколько больше, кроме него, ее ничего не беспокоит. И как же это прекрасно ощущается — когда она полностью в его власти, когда помимо не существует никаких забот — только бесконечное, абсолютное ничего, что выражается сильнее всего, когда она жмурится, дыхание становится беспорядочнее, а пиком служит громкий, но короткий вскрик, и девушка хватается за его плечи, чтобы втянуть в поцелуй, полный самых искренних, самых откровенных, но в то же время расслабленных ощущений. Она полностью разомлевшая дергается, когда парень отстраняется и хватает за талию, чтобы подтянуть к краю кровати и словить в свои объятия: — Отныне ты мой должник, — давит слабый смешок и смотрит в бездонно опустошенный взгляд, который просвечивается небольшим непониманием, но он поднимает не без усилий ее на свое плечо и тащит в ванную, — мы идем ко мне в студию. Ко устало вздыхает, закатывая глаза, но негласно соглашается, кусая за спину парня, на что он щипает ее за ребро и смеется — ну что ж, хоть каких-то подвижек он добился. Котенок давно перестал наблюдать за ними, мирно сложившись калачиком в комке отброшенного одеяла.

***

Строгое здание компании встретило их довольно благодушными выражениями лиц: в этот раз тишина холла сменилась спешащим топотом подошвы и каблуков — видимо, попали в этот раз они под самый час-пик, но многие останавливались, либо же кивали или наклонялись в поклоне перед айдолом, на девушку бросая любопытные взгляды, но не более того. Если какое-то оценивание и было — его умело скрывали под добродушие. Прошли они опять же благодаря охраннику, который беззлобно пошутил насчет того, что девушке нужен уже отдельный пропуск, учитывая ее частое посещение здания. Хотя, это вовсе так не было: за все время, начиная с первого раза, она только раз четвертый приходила сюда, и от лишнего внимания ей было неловко и неудобно, но опора в виде крепких рук Чонина, что направляли ее, делала ситуацию мягче, облегчая тревожное настроение девушки. За его спиной на нее и вовсе мало кто обращал внимания. В лифте было тесно, но это, будто послужило во благо, со стороны Йена уж точно — ведь он вдоволь насладился возможностью прижимать и лапать девушку, пока никто не обращал на них внимания, ведь толкучка была беспросветная, и к необходимому этажу они проталкивались практически с криками "Это Спарта". Сначала Ян определил девушку в уже знакомую гримерку, ненадолго оставляя: за это время она успела по-новому оглядеть помещение, и даже не удержалась от того, чтобы подойти к туалетным столикам, гадая, что же наносят лично Чонину во время продакшена, ведь иногда остатки полупрозрачных тинтов или блесков она ловила послевкусием на своих губах. В то время как сама она наносила бальзамы с ненавязчивыми и неслышимыми, в плане отсутствия вкуса, запахами. Когда Ян вернулся — выглядел он немного неловко, потому что в руках он едва умещал коробку с закусками, лапшой, сэндвичами и двумя стаканчиками чего-то прохладительного. Помимо, когда он едва открыл дверь, уже с порога начал: — Я совсем забыл, — он поджал губы, выставляя порции на столе, — Но, оказывается, у меня в расписании сейчас стоят стилисты. Девушка воодушевленно взглянула на его растрепанный и довольно легкий вид: пояс широких брюк прикрывала рубаха, которые он в последнее время зачастил носить, но выглядел он в них великолепно — особенно, когда верхний ряд пуговиц был расстегнут, а для нее открывался вид на его острые ключицы, и чуть ниже — не то, что подтянутую, а накачанную грудь — кажется, у нее открылся, как вдохновение, новый кинк. — Может, мне стоит пойти домой? — вопрошающе и даже умилительно умоляюще уставилась она на него, отчего он усмехнулся, но махнул головой, прикрывая глаза, потому что вид этот для него оказался неравнодушным, а вполне себе потрясающим — вплоть до того, что в штанах что-то весомо напряглось, поэтому он сглотнул. — Я ненадолго. Пока покушаешь и залипнешь в сети, я явно успею вернуться. — А что с тобой будут делать? Парень дернул бровями, а потом понимающе кивнул, но затем ехидство, так свойственное ему, отразилось прищуренными глазами и ямочками на щеках: — Дождешься, — он поднес руку к лицу, чтобы почесать несуществующую, потому что буквально с утра успел побриться, щетину, — узнаешь. Девушка вздохнула, соглашаясь и отпуская парня. Он же приблизился, наклоняясь на уровень ее лица: поднял подбородок так, чтобы заглянуть в глаза отнюдь более не провоцирующим, но каким-то многообещающим взглядом, а затем, притянув ладонью, обхватил ее губу, всасывая и слюнявя, а затем развернулся и направился к двери, оставляя девушку в предвкушении. Зато, теперь она явно дождётся его, особенно, когда так предусмотрительно прихватила с собой ноутбук на случай, если бы застряла где-то. Ее отступающая депрессия позволяла ей больше углубляться в себя, благодаря чему она отлично концентрировалась на деталях и историях. На данный момент в разработке была одна работа, но попутно она писала еще две: одна была фантастикой, наполненной ее больными от таблеток снами, развивалась она как-то триллерно — с кучей мифических противоречий, как например, медуза Горгона, история которой не являлась однобокой, а вмещала в себя ужасное прошлое немыслимо сильной девушки, про которых она полюбила читать перед сном, когда руки уставали писать, зато мозг работал на сотню, и нужно было его срочно перезагрузить, тогда она бралась за мифы древней Греции и упивалась легендарными историями, поэтому именно эта история была для нее приоритетней; вторая работа шла туго из-под пера, потому что была создана полностью по задумке издательства: она, конечно, принимала прямое участие в создании лора и сюжета, персонажей выбрала не однотипных и новых для нее в исполнении. В целом, это было интересно, но, с другой стороны, тяжко. Да еще и шаблон предстояло обыграть так, чтобы выйти в топы. Сейчас она перешла грань в сотню страниц новеллы, как раз той, что писалась исключительно для издательства. По мерной ложке, по странице в полчаса, потому что выходило из рук вон, как плохо. Но она давила, а потом главу за главой отправляла редактору, и единственное, что ее радовало — отсутствие пометок и примечаний со стороны сотрудника. Это вселяло хоть какую-то надежду на успех этой работы — возможно, она и была неплоха. Ела она без особого аппетита, в перерывах между обдумыванием той или иной детали происходящего, затем отключала экран, бралась за глубокую миску с лапшой, тягуче медленно втискивая в рот порцию за порцией и смотрела в одну точку, прокручивая события главы и детализацию персонажей — достаточно ли она смогла передать ту или иную эмоцию, сыграло ли роль окружение и хватало ли невербальной речи в эпизодах. Примерно через три страницы с половиной и дополнительным временем за перекусыванием, стол опустел лишь на четверть, а застывший взгляд опять расфокусировался в осмыслении, тогда же дверь приоткрылась, и в проеме оказалась темная лохмато уложенная макушка со знакомым взглядом. Ко пришлось знатно сосредоточиться, чтобы понять, чья голова высунулась в проем, а затем она застыла вновь, но теперь в непонимании: — Я, наверное, никогда не привыкну к твоим резким преображениям... — удивленно пробормотала Шин, все еще пытаясь воспринять ситуацию, — Что следующее, лысина? Парень хохотнул, ступая, наконец, за дверь и прикрывая ее за собой. Остановился, оценивающе впитывая картинку того, как взгляд Ко бегал то на его голову, то пытался вобрать целостную картину, впитывая в себя полный образ и оценивая. — Если так, — он бархатно рассмеялся, почесывая голову, будто ему неловко было допускать подобную мысль, потому что его хён сегодня уже распрощался со значительной длиной шевелюры, оставшись с ежиком на голове, — твои чувства изменятся? Шинхе приобрела осознанность, тут же махнув головой в отрицании: — Издеваешься? — Почему? — Если бы визуал играл для меня значительную роль, то на твоем месте сейчас был бы джентльмен из середины девятнадцатого века в коричневом пальто, под которым был идеальный костюм со стрелками, но его рубашка облепляла бы крупные мышцы… — закусив губу, она почти начала пускать слюни, и это позабавило Йена, — А накаченные многочисленными дуэлями ноги выделялись бы из-под верхней одежды. — Приму к сведению. — Это может сказаться на вашем концепте? — А ты хочешь принять в его постановке роль? — задумался, будто уже планировал, как приобщить к его деятельности девушку. — Личное нельзя мешать с работой, — хохотнула Ко, кажется смирившись, но не привыкнув к ставшему более строгим и каким-то даже возбуждающим образом парня — в целом, если брать общую картину его внешности, то он вполне подходил под ее любимый образ в манхвах: образ недоступного северного принца с хищным взглядом и каменным телом. Может, он и не был крупным и перекаченным — таким, будто сидел на гормонах и активаторах, но его тело было точно каменным, но мраморным, а не железобетонным, тем, который высекли, чтобы он стал недоступно роскошным изяществом с самыми впечатляющими изгибами, на которых так и хотелось высечь собственный взгляд. — Так что, — ее мнение было важно, хоть и не могло повлиять как-то значительно, — тебе нравится? Девушка задумалась, наклонила головой вбок, затем на другой, после подняла руки, чтобы сделать рамку и со стороны композиции оценить, и теперь она поднялась, обходя его по кругу, чтобы встать за спиной на носочки и обнять, целуя уши и дотягиваясь до щек руками, жмакая их и приговаривая, что для нее он в любом облике будет любимым. — Не переживай. — напоследок чмокнула его прямо в ухо, оглушив, отчего ладонью он сразу прикрыл ушную раковину, а Ко звонко рассмеялась, пытаясь юрко пробежать мимо, но его рука не позволила: он притянул ее к себе, укусил за нос, потом переместил руки на ребра, притягивая, но в то же время давая пространство, чтобы маневрировать на поверхности ее тела, совсем не мягко щекоча, от чего она смеялась, хрюкала и заикалась, умоляя остановиться — крик ее, наверное, был слышен за пределами звукоизоляционной комнаты, но был он оглушающим, так что губы Чонина действовали наверняка, приникая к женским и затыкая ее таким образом хотя бы до мычания. После того, как они более-менее перестали заикаться от смеха, красные и довольные, расцепили объятия под возмущения Чонина о том, что Ко вообще почти ничего не поела. Девушка же намекнула на то, что они собирались заниматься йогой, напоминая о его же причине необходимости нахождения здесь. Взяв в руки стаканчик с уже остывшим зеленым чаем, он сделал глоток, садясь на мягкий кожаный диванчик и вбивая нужную ему информацию. Глотки он делал неспешные, наслаждаясь несладким, молочно-горьким привкусом улуна, а после поднял глаза на Ко. Взгляд стал каким-то веселым и предвкушающим, отчего она то ли смутилась, то ли хотела бросить ему в лицо подушку, потому что ее подбешивало — это его искреннее желание вывести из равновесия. — Зал свободен на ближайшие сутки, поэтому мы можем задержаться, — Ко закатила глаза, нехотя поднимаясь, чтобы вперед пройти к двери — так, будто бы самостоятельно знала направление, но, выйдя за дверь, еще не прикрыв ее, она высунулась обратно в гримерку, поторапливая: — Ну и? Чью затею мы идем исполнять? Добродушный смех разнесся по гримерке, когда мягкая подушка приняла свое привычное положение, а шаги парня раздались около двери: — Все только ради тебя, — приобняв за плечи, он облокотился о нее, стукаясь головой, а в то время девушка сильно негодовала, совершенно не стесняясь собственного характера: — Если бы это было для — она подняла брови, открывая стервозную сторону себя, — меня, — прокашлялась, будто ее это задело за живое, — мы бы лежали под одеялом в сопровождении Нуна, который, между прочим, — она сделала акцент, выделяя это "прочим", — наверняка сильно скучает и нервничает, — она прижала руку к сердцу, будто оно действительно болело за пушистого чертя, что по ночам только так гайсал голопом по европам в пределах его квартиры, шлепал все, что лежало не на своем месте, и удостаивался не звания белого невинного снежка, а настоящего ирода, — зовя меня в темноте квартиры. Парень рассмеялся, отталкиваясь от нее, и продолжил более спешным шагом, потому что прочувствовал, что скоро ее мысли придут в действия, и тогда он явно будет отдубашеным, а йога перейдет в тайдзютцу, где его точно заломят. — Твой "Нун", — выделил он писклявым голосом, оборачиваясь, чтобы сделать эгье котенка, — дремлющий под покровом дня Черт, — его пальцы, что изображали ушки перешли в рожки, и тогда Ко замахнулась, а он, сделав резкий выпад, перехватил ее руки, прижимая к себе и ведя задом наперед в зал: — Все-все, извиняюсь перед мистером злом, — любезно извинился он, а потом сам себе под нос, но так, что услышала Ко, пробормотал, — впрочем, и не мистер, а мисс. — Дурак! За его не то, чтобы громадным телом, но достаточно высоким, телом не было ничего видно, особенно когда гавкание было в стадии "орем до посинения", поэтому сначала столкновение, а затем растерянное "ой", заставило Ко вздрогнуть и про себя уже точно окрестить Яна дураком — как можно было так безрассудно ходить по зданию, полному людей — было не ясно. Она только помотала головой, сжав губы и как-то совсем не добро пропыхтела, совсем как чайник, из которого сейчас точно должен был вытечь кипяток. Чонин резко развернулся, а перед ним оказался Хан, которого, в целом, как сейчас Яна, можно было описать только одним словом — беспечный. Все же он шел по направлению к ним, и все равно допустил столкновение. — Привет, — прозвучало дружелюбно, но точно не как обращение к Яну, потому что они уже виделись, а взгляд его был любопытным и точно направленным на девушку, что стояла, делая вид, будто ее не существует, будто в этой вселенной ее бытие прекратилось, а тут остался квантовый двойник, который должен был мастерски вырулить из ситуации. Секунды шли, оставляя за собой еще большую неловкость, но затем она опомнилась в понимании, что прежде уже видела это лицо, часто мелькающее рядом с Чонином. — Привет. Ко Шинхе. — она слегка поклонилась парню, имени которого не знала, но лицо точно прежде видела. — Я Хан. — парень поднял с пола челюсть, потому что его представления об этой девушке точно разбились в прах, и черт знает отчего: из-за того, что, быть может, видел фотографии, датированные первым курсом, и представшая перед ним девушка в длинном льняном кардигане, что достигал ее колен, переходя в подол коричневой легкой шелковой юбки, с завитыми волосами, сильно разнилась с тем, что он видел сейчас: формы ее он явно назвал бы аппетитными, а в голове прозвучал мотив песни WOW, — Хан Джисон. — он так же поклонился, продолжая: — Мембер группы. Ко кивнула, сжимая губы в полуулыбке, потому что ситуация становилась все более неловкой, поэтому немного расширила глаза, даже не зная, что сказать. Дар речи от внезапности ситуации пропал, а отсутствие опоры в виде, хотя бы, руки Чонина не давало никакой поддержки, поэтому она застенчиво опустила взгляд на три пары обуви, что стояли довольно близко, рассматривая свои берцы. Это могло быть завязкой нового неловкого романа, но Чонин схватился быстро: — Ты чего не у стилиста? — он неловко улыбнулся, перетягивая внимание с девушки, потому что понимал это столкновение двух социофобов, и хотел сделать ситуацию максимально безобидной, на деле и не представляя, что творилось в голове у притихшего Джисона, осматривающего девушку перед ним. — Ты же следующий. — он приподнял бровь в недоумении, но в последствии все же обратил мужское внимание на себя. Джисон откашлялся, будто поперхнувшись, и кивнул, подтверждая: — Уже бегу, — в этой ситуации становилось неясным ничего, так что, чтобы более не увеличивать шкалу неловкости до отметки невозможно критической, он махнул головой, бросив "увидимся", и действительно унесся прочь, на этот раз огибая пару. — Чего это с ним? — бросил в непонимании парень, на что девушка только пожала плечами и подняла, наконец, голову, находясь в некоем раздрае. Парень взял девушку за ладошку, задавая диалог у себя в голове, и отмечая, что взгляд его друга был каким-то… странно-неоднозначным, что ли… Во всяком случае их дурачества прекратились, и Ко гораздо более уступчиво пошла за ним, больше не пререкаясь на тему того, что не хотела здесь находиться. В голове парня стояло предвкушение, отчего он откинул всякие мысли и влился в помещение плавной походкой, открывая тяжелую дверь одной рукой прямо перед Ко, уступая ей возможность зайти первой. Пространство было наполнено светом и свежим воздухом, совсем не как в представлениях Ко, где был боксерский ринг с грушей и перчатками. Успокаивающий аромат чего-то сродни порошка и хлопка заполнял площадь, так что знакомство с этим залом можно было считать удавшимся. Светлые стены гармонировали с деревянными рейками; зеркало во всю стену делало пространство еще более масштабным, чем оно являлось. Немного зелени в стилизованных горшках позволяло помещению быть более живым, так что Ко восхищенно ахнула. По середине зала лежали два коврика для йоги, на мониторе уже был выведен обучающий ролик с парой, которые уже заняли начальные позиции, но замерли под иконкой паузы. А Ко сдержала смешок, потому что поза для нее определенно охарактеризовалась как комичная. На самом деле, это была абсолютно обычная, но тем практичная, поза для начинающих — поза ребенка. Партнеры лежали возле друг друга на собственных ковриках и все, казалось, абсолютно просто: ноги согнуты и раздвинуты; туловище припадает грудью к полу, а руки вытянуты — все то, что поможет максимально погрузиться в размеренный и успокаивающий темп дыхания. Ладно, возможно, все было не настолько плохо в сравнении с тем, что представляла девушка, так что она выдохнула со спокойствием, аккуратно присаживаясь и скидывая сумку с плеча. — Ты готова к тренировке? — А ты видишь на мне тренировочную одежду? — подстебнула Ко. — Ну, — мысленно смиряясь с тем, что, видимо, тренировка перейдет в попытку воздержания, потому что даже представлять, как девушка в этой закрытой, но так хорошо подчеркивающей ее черты, юбке будет оттопыривать задницу назад и кверху, становилось тяжко, причем не только в душе, но и в ширинке, — в принципе, можно устроить тренировку в стиле ню… Девушка не постеснялась дотянуться до его бедра, чтобы, прикладывая усилия, хлопнуть ладошкой, представляя на месте бедер тугой волейбльный мяч. — Отныне тебя буду звать озабоченным дурнем. — Насчет дурня сомневаюсь, — потирая место ушиба он нагнулся, но затем сделал неожиданное даже для себя: склонился над девушкой, запирая ее в клетку руками, что упер, в стену позади ее головы, — но, — взглянул довольно наглым, похабным взглядом, — рядом с тобой я точно становлюсь озабоченным. Сначала было ощущение некого шока, затем охуевания, еще позже смешок вылетел из ее рта, и она откровенно засмеялась: — Это что, пикап? — А что, если да? Девушка выдохнула от смеха, меняя атмосферу на более серьёзную и напоминая: — Кажется, ты хотел меня тренировать? — взглянула из-под опущенных век, одурманивая взглядом, — Ммм…— протянула, двигаясь к шее, чтобы приникнуть к уху, — Преподаватель? Его, черт возьми, даже передернуло, когда он осмыслил ситуацию и то, к чему это ведет. Конечно, расслабление будет, но не в том смысле, который ей был необходим. Контроль. Ему нужна тренировка ради контроля духа. Ко смело прыснула, видя остолбеневший вид и понимая, что пора бы, наверное, начинать, оттолкнула мужское тело, и сразу перешла к шнуровке на белых берцах: — Не надо тренировок в стиле ню, у меня есть сменка. Дальнейшие действия повергли его в шок, поскольку Ко совершенно беззастенчиво потянула джемпер вверх, открывая вид на топик, что обтягивал ее небольшую грудь, но в то же время приподнимал, благодаря чему образовалась ложбинка, делая вид сочнее — и тогда он осознал, что сам завел себя в ловушку и из широких брюк, что прикрывают уже налитый кровью член, он точно не вылезет. Затем пришел черед юбки: из-под нее открывается вид на лосины, шикарно обтягивающие упругие мышцы бедер и, в особенности, ягодиц. Что ж, эта тренировка либо действительно натренирует его силу духа, либо убьет его от сперматоксикоза. Первая поза, направляющая на расслабление, а он уже выдерживает очень и очень тяжко: его растяжка запросто позволяет выгибать тело, но дыхание направить он не в состоянии — две минуты ему даются как целая вечность, а все из-за того, что брюки невыносимо сильно давят на итак колом стоящий пах. Дыхание вообще никак не выходит восстановить, потому что он видит чертовы изгибы тела, что вытягиваются так, что заставляют задерживать взгляд, а затем и останавливать дыхание примерно на том моменте, когда расслабляющий голос говорит вдох — он вдыхает, но выдыхает он настолько нервно, что даже Ко оборачивается. — Неужто тяжело? — выдает задиристо и ехидно, вытягивает голову вперед, прямо так, чтобы можно было залипнуть на манящую шейку, — А? — глубоко вдыхая, она выдыхает, — айдол? — Совершенно легко, — он правда пытается сосредоточиться на чем-либо еще помимо ее шеи, на которую опустил бы град поцелуев и укусов, да что там — вцепился и хуй отцепился. Он тяжело дышит, а это только первая поза, и тогда он просто закрывает глаза, додерживая последние несколько секунд, пока голос не объявляет о том, что нужно сесть спиной к груди партнера и расставить руки: одну на грудь, вторую на живот — сука, это точно не камасутра? Но он делает, и когда она пересаживается на его коврик, садясь спиной, а его рука притягивает — так, чтобы она позвоночником ощущала его трепет, его дыхание учащается вместе с ее: это он отлично чувствует по тому, как часто поднимается ее грудь и насколько быстро ее живот сдувается. Они правда пытаются успокоить сердцебиение, но Шин копчиком ощущает его твердость, и от этой мысли ее кроет. Она ерзает — неспециально, но ощутимо для него — он вздыхает, бодая ее своей грудью, но она гордо не отступает, считая, вероятно, его выдержку великой. Две долбанных минуты ощущаются как час, а к окончанию, пока голос снова не заговорил, направляя в движениях: теперь Яну, как ведущему, необходимо было вести движения, надиктованные приятным тембром, а Ко должна была повторять их. Дыхание планомерное — по идее, но их скакало, как температура ранней весной: резкие перепады от глубоких вдохов и резких выдохов. Взгляд глаза в глаза делал атмосферу до невозможного интимной. Основной свет, какого-то черта, отключился, оставляя две фигуры едва подсвеченными. За окном был вечер, весенняя погода, ветки деревьев пошатывались по воле ветра, а их дыхания перебивались взглядами. Взглядами, полными жадного блеска и невысказанного желания. В мыслях сумасшедшая, давящая похоть, а руки соединяются. Первым не сдерживается Ян — сжимание яиц пережимает что-то в мозгу, отчего он глохнет, как и все весомые доводы в пользу разума. Ко поддается. И это безумное, абсолютно неподвластное "Я", выражающее похоть убивало, сжимая в тиски тело. Ян закрыл дверь — чтобы никто не потревожил тренировки, направленной на расслабление, но какое, нахуй, расслабление, когда друг перед другом два разгоряченных до магмы тела, что пыхтят долбанными искрами в момент, когда сильная рука тянет на себя и случается взрыв. Атомный; взрыв вселенной, сверхновой — называйте, как хотите, но то, насколько он глобально разрушающий, не передать ни словами, ни движениями. Одни, ебаные чувства. Только они: осязательные, те, без которых невозможно жить. Тактильный контакт доводит до сумасшествия, от которого должно остановиться сердце, но оно разгорается фиолетовым пламенем, как будто кто-то добавил смесь калия и никеля, и они плавились наравне с металлами, под неимоверном высокими температурами. Падает в объятия парня, пока его рука заводит её, перехваченную, за спину, упираясь лбом в высоко вздымающуюся грудь: она твердая, вздрагивает быстро и сильно от учащенного сердцебиения. Вслушивается, пока он не поднимает на себя её голову — девушка сумасшедше смотрит: широко раскрытыми глазами — впитывает, ведь его поведение, несдержанность, огонь в глазах такие беспощадные, что сжигают дотла собой. И это какое-то безумие. Как будто первородные инстинкты берут вверх, обуяют полностью и без остатка. Совсем наплевать, что сидят в огромном зале, под тусклым светом второго освещения, которое отлично выделяет всю жажду. Безумно вторгается в женский рот, пока она не сдерживает первый, полный облегчения стон. Едкий, как капля реактивного топлива, что прожигает до подземных вод, заражая и заставляя кипеть. Он изводит её: языком вторгается, пока губы беспорядочно опадают ливневым дождем — так, будто за окном бушует ураган. Но на улице тихо — так тихо, будто вся природа, все живое остановилось только ради момента их слияния. — Будь хорошей и держи себя в руках. — она не понимает, что это вообще значит, но глубоко втягивает воздух, когда чувствует, что его пальцы пробираются под тугую резинку спортивных штанов, дотягивается до аппетитной ягодицы, что тянула его на протяжении слишком долгого получаса: от момента, пока она стягивала юбку и до этой самой секунды — больше, когда он ощутил упругую мягкость под подушками пальцев. Сейчас, когда подтолкнул к себе на колени, заставляя приподняться на собственных и шагнуть в пустоту. Все было слишком стремительно — все было слишком. Он как отбитый подтягивал её вверх по своим бедрам, заставляя подтираться, а сам с какой-то кровожадностью смотрел на то, как она разомлела в считаные секунды. Она ведь не могла все то же время думать о том же? Но почему тогда её плоть была такой тугой, такой одновременно мягкой и сочащейся соками? Резко, слишком неожиданно, он скидывает её с себя. Затем летит его майка, в которой он собирался заниматься. Ключевое — собирался. Потому что сейчас он не представляет, как выдержал бы пятьдесят минут сплошного соблазнения. Она играла, ехидствовала, заставляла его не сдерживаться, а сейчас глядела на него невинным, непонимающим взглядом, слишком открытым — настолько же, насколько была открыта сама. Он дернул пояс её легинс, заставляя облокотиться на лопатки, поднять задницу, чтобы стянуть долбанные штанины, чтобы открыть себе доступ на текущую бездну. От того, насколько она была хорошей девочкой, как она подчинялась ему — рвало крышу; Ян откинулся на спину, располагаясь на коврике для йоги, который после, явно, останется непригодным — он собирался попортить каждый его сантиметр, поэтому, поднимая ладони к глазам, нажимая пальцами, будто он мог сморгнуть или снять движением возжелание, тихо скомандовал, пока один вдох втянул в себя всю смесь запахов и атмосферы: резины, далекого от восприятия, легкого, как движения Шинхе, его Шинни, совсем непонимающей девочки, запаха свежести, что издавал диффузор. Но это вовсе не отрезвило — в голове так и мелькали картинка за картинкой, поэтому он тихо скомандовал: — На лицо. Живо. Ко не могла воспротивиться, даже не намека на нежелание. Он овладел ею полностью без возможности мыслить даже о том, что дверь, возможно, была незакрыта, что кто-то мог ворваться — кто-то мог увидеть то, что не предназначалось ни для кого, кроме как них. Она нервно приблизилась к нему, не спеша садиться, но он самостоятельно обхватил её бедра, подтягивая к лицу, из-под нее взглядывая прямо в глаза, пока, наконец, казалось, выровнял дыхание, чтобы тягостно медленно опалить горячим дыханием складочки. Она сжалась, а с промежности потекло прямо на его подбородок — именно тогда он сорвался, прижимая за ягодицы к лицу; двигая ею самостоятельно, пока она опала ладонями на пол по обе стороны от его головы. Ей было немыслимо хорошо — так, что слюни, смешанные с её смазкой, которой выделялось неопределенно много, опадали на его лицо каплями — тягучими и липкими. Ему было плевать — он собирался испытать весь этот зал по всем его возможностям. Язык раздвигал губы, двигался резко, в какой-то степени одержимо кружа: то из стороны в сторону, то резким мажущим движением одновременно тягуче проходился вдоль. — Пожалуйста… Забавно, но снова, уже не в первый раз за этот день, она умоляла. Молила так, как будто собственного Бога. И он был им. Только он имел право распоряжаться ею настолько открыто — настолько откровенно. Скользкие звуки и хлюпанье смазки; Ко, что сжимала кулаки, на которые опиралась, до небольших царапин на ладошках. Чонин, что неумолимо издевался, не лаская, а измываясь — он был неожиданно груб, но на этом складывалось то, как он старался терпеть. Оказалось, что был он слишком нетерпелив. Неожиданно, но будто ожидаемо, сессия йоги превратилась в практики немного иного направления — но, в целом, они обладали схожими движениями, позами и эффектом. Сначала дикое напряжение. Она начинает сама двигаться по его рту, когда языком он проникает внутрь, её кукожит до судорог, но она продолжает сжимать пальчики на ногах, не смея сделать лишнего движения — чувствует, как медленно, но верно близится к фазе завершения, искрящего и палящего. Такого, от которого ее кожу в месте соприкосновения с языком жжет. И все ухудшается, когда он носом утыкается меж губ, давя прямо на клитор. Язык туго входит, провоцирует, затем кружит — то и дело нажимая на точки, которые кажутся слишком… слишком чувствительными. Нос задевает ноющий клитор, а его пальцы давят на ягодицы — ей опять придется походить с синяками, но это та малость, которую можно перетерпеть. Он смотрит на то, как она задыхается. Забавно, но расслабляющие практики совершенно не поспособствовали успокоению её дыхания — впрочем, как и его. Шмурыгает носом, жмурится, потому что чувствует, что её сейчас разорвет, но он прекращает истязания. Отрывается ртом от её промежности: лицо блестит от смазки и слюней — от подбородка до носа. Он сумасбродно смеётся, когда она пытается заново насадиться на его лицо, чтобы стенки, которые стягивает напряжение, которые то и дело сводит, очень напоминая тренировку кегеля или легкое предвкушение оргазма, получили разрядку. — Хочешь накормить меня?… — ухмыляется, тянется показно языком к промежности, тянет нить смазки, раскатывая по сосочкам языка, заставляя её несдержанно толкнуться. Но его руки слишком сильны, чтобы позволить. Он будет измываться столько, сколько бы ни захотел — он слишком долго терпел, а сейчас потерпит еще только для того, чтобы видеть, как она потеряется в себе, в нем. Как она в очередной раз покажет, насколько принадлежит только ему. И неважно, что она млела от достаточного открытого, как для социофоба, взгляда Хана. Конечно, он заметил. Он не мог не заметить. Ревность стала неотъемлемой частью его зависимости от нее. — Знаешь… — недовольно нахмурившись, он протянул, — я недоволен, — он провел круговым движением по входу, обрекая её на громкий вздох и очередной мычащий стон, будто от боли, но он знал, что ей нравится эта игра, что она с удовольствием вступает в нее, внимает всем правилам и играет как в последний раз, — ты так смущалась от хена… Разве это не должно принадлежать только мне? — он ткнулся лицом, вдавливая пальцы в кожу уже до не совсем приятной боли. — Я-я… — Да, ты, — он рассмеялся, а ее передернуло от вибраций, — Ты не должна быть такой милой с кем-либо, кроме меня. Ты согласна? — Но… ммм… — парень втянул клитор меж губ, потягивая, наслаждаясь её невозможностью концентрации. — Что ты? А? — Мы можем прекратить пиздеть? — довольно грубо и несвойственно себе, взорвалась Ко. Может, противостоять его ладоням она не могла, зато, обхватить его голову бедрами — запросто, особенно, когда они сами сжимались в судорожном состоянии. — У тебя слишком острые зубки, как для такой мокрой девочки. — Ты можешь просто дать мне кончить? — Дать, — засмеялся он, насаживая на себя и простонав, чтобы девушка несдержанно толкнулась, совершенно бесконтрольно, — могу. Но не хочу. Ко недовольно застонала, отталкивая одну руку от пола, чтобы притянуть к промежности: пальцы нащупали обилие влаги, тронули, а затем обхватили меж двух клитор, начиная потирать. Чонин был вполне доволен подобной картиной, поэтому просто откинулся, наблюдая, как ее брови хмурятся, как сильно она старается, как тяжко ей это дается, но не оставляет попыток. Она почти готова кончить, и он мог бы помочь ей, но он кусает её за бедро, делая это слишком неожиданно для того, чтобы не позволить ей расслабиться. — Чтобы получить должный эффект — нужно напрячься, малышка. Она показала ему достаточно для того, чтобы терпение лопнуло, поэтому он оттолкнул её на свои колени, заставляя почти упасть на коврик, но вовремя перехватил руками лопатки и шею, аккуратно укладывая голову, чтобы нависнуть: она была раскрыта; грудь покрылась красными пятнами, соски встали настолько сильно, что пробивались через тугую эластичную ткань, и он не упустил возможности рукой обхватить грудь, чтобы сухо провести по самому соску, в очередной раз оказывая давление. Монотонный и сосредоточенный голос продолжал бормотать позы, пока стены помещения отбивали о себя громкий гомон стонов и грязный шум. — Думаю, нам нужно продолжить практику. — предвкушено улыбнулся своим мыслям он, фиксируя её руки к полу на уровне таза, — приподними бедра. Абсолютно открытая поза моста позволяла рассмотреть ее опухшие розовые губы, с которых текло на сами ягодицы — бедра были мокрыми и липкими. Эта покорность на грани со срывом оказалась уж очень приятной, отчего он приник пахом к её, заставляя насаживаться на грубую ткань брюк, отчего она хныкала, запыхавшись. — Не смей расслабляться и опускаться. — пренебрежительно кинул он, отпуская женские запястья — они были напряжены и тряслись, но Ко не смела противостоять ему. Опираясь одной о коврик, он приспустил брюки и еле попал напряженной головкой по входу: провел вдоль, смешивая смазку и предэякулят, а затем, немного растягивая, погрузился в тугость её мягких тканей. Членом он не входил полностью, лишь стимулировал головку, двигаясь резко, но не глубоко. Истязая. Снова. От пенетрации напряженные стенки затряслись, и Ко лишь крупные усилия позволили оставаться в том положении, в котором он ей наказал, пока она опускалась в омут оргазма. Наконец, ебаный оргазм. — Ты так быстро кончила? — он рассмеялся, не сдерживая более и проникая до основания — грязно, до хлопка яиц по заднице. — Милая, нетерпеливая девчонка, что так и жаждет лишь меня. Эти мысли, положение, окружение и воздержание — всю неделю они обходились малым петтингом, давя стоны в себе даже во время вязкого расслабления. Но сейчас… Сейчас он вновь мог позволить себе — кожа к коже, проникать в нее, наслаждаясь извечной узости — упругости, которая оставалась неизменной благодаря магии под названием контрацептивы. Все было так просто, вперед-назад, хлопок о кожу, стон, всхлип и скрип коврика под рукой, который он сжал. Горловой стон, вырванный из его липких губ, что опустились на шею, исполняя задуманное — вкусить; растереть по языку; впитать солоновато-горький вкус; смешение разнообразий запахов. Грязные звуки, преследующие его фрикции. Грязное поведение в обители тренировочных занятий. Отныне этот зал будет вызывать у него исключительно положительные, отрицательно испорченные восхитительным чувства. Запах чистого белья, напрочь испорченного происходящим будет ему напоминанием о том, какая восхитительная узкая девочка всегда ждёт его — и он не сомневался в этом ни разу, в особенности, когда она, полностью изнеможенная, самостоятельно насаживалась на него, дергая бедрами, крутя ими, потому что все точки в её теле были излишне оголенными. — Если ты продолжишь в том же духе — я кончу, — он зажмурился, останавливаясь, но она продолжала, все крепче его обхватывая, все сильнее натягивая себя на его длину, пока не приникла до основания, а затем слегка стала покачивать бедрами, стимулируя головку. Чонин глубоко вздохнул, пытаясь освободить эмоции, но из его рта вырвался смех. Наглый и нахальный — такой, который показывал превосходство. — Ты такая нетерпеливая, что заставляешь меня держаться на лезвии, чтобы не кончить. — Не говори так много, — она с трудом держала дыхание, чтобы промолвить это, — лучше делай. Прямое позволение, а она снова обтирается своим клитором о его лобок, снова кончает и не выпускает. Она долбится о него, заставляя низ живота сводить спазмами, яйца простреливать болью, а член гореть, пока он не начинает выпускать жидкость внутрь. — Не пропрони ни капли. Девушка бесцеремонно усмехается, как-то ехидно отвечая: — Этому коврику в любом случае конец, так что обещать ничего не буду, — еб твою мать, он, кончая, вбивается с новой силой, доведенный ею до нервозности, что ее локти разъезжаются, и она почти опадает на зад, но сильные руки подхватывают под икры, закидывая их на плечи. Расслабляющий голос говорит что-то о завершении шавасаны и желает приятного дня, пока: Он смеётся, продолжает вбиваться, хотя уже успел излиться внутрь: кажется, кримпай — теперь его новый фетиш, поэтому он, не делая резких движений, двигается грубо, но не выходит и на половину; женская голень изгибается и ступней опадает на пол, потому что одна его рука скользит на клитор, в который раз мучая многострадальческий комочек, заставляя её заикаться и пытаться остановить: — Подожди, — хрипами выходит еле-еле из истерзанной глотки, но он не останавливается, — нет, хватит, — хнычет она, предвкушая очередной оргазм, который в этот раз находит на нее не волнами, а потоком лавины, обрывками деревьев, рушащей ее, — пожалуйста… — её захватывает, обрубает, а она перестает что-либо ощущать, кроме как безграничное нечто. Влаги настолько много, что она лужицей расползается под ней, а стенки в момент стягивает, не давая Чонину двигаться, но заключая так, что он вновь обильно изливается. Из коврика теперь действительно можно выжимать, а единственное, что осталось — осознание наличия душевых в зале.

***

Пока Ко была в душе, слишком долго откисая от состояния амебы до микроорганизма, Чонин, как наиболее выносливый, поправлял оставленный ими беспорядок. Коврик свернул и положил около сумки, чтобы на заднем выходе компании скинуть его в урну с пластиком — не уверен, что тот подходил под эту категорию, но здраво мыслить он был не способен. Единственное, что осознал — Ко пришла без нижнего белья на сессию, отчего он ехидно посмеивался, в душе уже готовя массу подколов на тему ее нетерпимости и боеготовности. Думал: вел на тренировку, а оказалось, что попал в ловушку безумной. Ну, в прочем, он никогда не сомневался в ее оригинальности. Между тем, примерно в момент, когда в душе вода перестала литься попусту, вибрация телефона Ко — он не сомневался в этом, потому что обстоятельства его работы заставляли держаться на низком страте вследствие чего свой телефон на беззвучный он ставил довольно редко, но все равно подскакивал от каждой волны. — Да? — Здравствуйте, курьер СиДжей экспресс. Могу я услышать… — мужчина запнулся, видимо, находя адресата на посылке, — Ко Шинхе. — Сейчас нет, но я могу ей передать. Курьер нервничал, что было слышно по его голосу, который немного дрожал и то и дело перехватывался в сглатывании: — Экспресс-доставка для адресата. Нужно, насколько возможно, срочно передать для госпожи Ко. Чонин задумался на минуту, на что курьер даже несколько раз перепроверил связь, но затем тишину прервал его голос, поскольку до него стала доходить возможная причина сей срочности. Скорее всего, таким способом до Шин хотел добраться её отец или кто-то из семьи, поскольку они владели вполне способным авторитетом, чтобы оформить доставку даже, наверное, крупногабаритных посылок в минимизированные сроки: — Давайте я назову адрес и передам… Госпоже. Работник не думал долго, поэтому быстро согласился, приняв адрес и пообещав прибыть через двадцать минут. Этого времени хватило, чтобы в темпе принять быстрый, охлаждающий душ, одеться в изрядно помятую одежду — спасибо Ко за предусмотрительность, ведь пятновыводящие салфетки ему помогли очень даже хорошо. Чуть спеша, что вызвало в расслабленной девушке непонимание, они спускались вниз, на второй этаж, где была лестница служебного входа, и, как только они вышли, не успев дойти до мусорок, к ним подлетел взвинченный мужчина в форме знаменитой доставки. — Госпожа Ко, — то, насколько он быстро сориентировался, что заставил до изнеможения уставшую девушку, немного напрягло, но с другой стороны, ей сейчас было настолько все безразлично, что она и не подумала, кто является отправителем — быстро приняла и расписалась в накладной, а после обхватила толстый и довольной крупный, как для обычного письма, конверт. Курьер поклонился, рассыпаясь в благодарностях, будто исполнил миссию всей своей жизни или добился выигрыша в игре кальмара, а после довольно спешно покинул их. Было лениво раскрывать конверт, но интерес зажегся где-то внутри, пока они стояли под фонарем. Ветер завыл, цепляя кроны деревьев так, словно на сегодня не обещали безоблачную, максимально теплую погоду, и на голову упали первые капли, когда девушка достала крупный конверт из дорогого картона темно-зеленого цвета. Это то, что встрепенуло ее, сильно — нет, шандарахнуло прямо по темечку, оставляя черепно-мозговую. Чонин беспокойно наблюдал за изменениями на доселе спокойном лице, что сейчас прибывало в панике — он уже ощущал, что сейчас ее хватит тревога, поэтому взял её руки в свои, приковывая взгляд к себе: — Ты можешь не открывать. — доверчиво прошептал он, опираясь лбом о её, — Но, там может быть что-то важное, и позже тебе придется жалеть о несделанном. Девушка обратила на него свой взор, осознавая свои права, но она уже долго думала о том, чтобы связаться с семьей, и приезд родных Яна был одновременно как бальзамом, так и кислотой на её душе, поэтому она сморгнула слезу. — Что бы ты ни выбрала, — он ткнулся носом, обнимая ее и заставляя конверт спрятаться за его спиной, — я люблю тебя и буду рядом. Эти слова: такие ненавязчивые, добрые, не обрекающие на что-то, но оказывающие поддержку, заставили волю взять в свои руки. Она повиновалась не ему, а сама себе, когда легко открепила позолоченную восковую печать и наткнулась пальцами на шершавую качественную бумагу: Вдох, рука потянула её наружу, не представляя, что вообще можно предположить. Выдох, и взгляд замыливается, когда она видит имя родного, но далекого человека из её прошлой жизни — имя своего брата. Она не вчитывается, но примерно осознает написанное, и понимает: брат перенял ее участь.