Часть 4: "Добро пожаловать в мой мир"

• • •

      Выходные проходят как по щелчку. Чудесное утро понедельника. Старшая школа Бейкон Хиллс открывается — администрация закрывала ее после инцидента в ночь с четверга на пятницу, — а это значит, что Стайлз возвращается к рутине.       Джип отказывается заводиться утром.       Ноа стоит у кухонного окна и заливает в себя традиционную чашку кофе перед работой. Видя потуги сына, Ноа выплескивает остатки в раковину, чтобы поспешить выйти на улицу и предложить сыну подвезти его. Зная, что Стайлз будет возникать, Ноа идет на опережение и заявляет, что ему все равно нужно в старшую школу. На вопрос Стайлза «Зачем?» шериф несговорчиво молчит.       Стайлз дуется. Можно подумать, мир рухнет, если он узнает, о чем власти города и администрация школы договорились по поводу разыскиваемого преступника, Дерека Хейла. Знал бы Ноа, что Стайлз связан с беглецом не только в рамках той ночи в школе, чуши бы про «тебе не положено это знать» не нес бы. Но отец не знает. И Стайлзу нечем возразить. Оставшуюся поездку он молчит, похожий на тень своей тени.       Отсутствие болтовни, которая стала уже частью их семейной отлаженной системы, встревоживает Ноа, заставляет вспомнить странное утро субботы.       Не впервой его неугомонный сын влипает в неприятности и получает по шее. Это происходит так часто, что стало частью их обыденности. А все из-за наследственности… Отец Ноа, импульсивный, дерзкий и бесстрашный начал эту традицию. Дед Стайлза передрался со всеми, кого знал и не знал, с его биографии можно написать книгу. Ноа рос таким же, зараженным по молодости вирусом одной крови — не даром говорят «яблочко от яблони далеко не падает», — но с Клаудией он остепенился, исправился и вычеркнул отца из своей жизни. Ноа надеялся, что тогда Стайлзу не от кого будет взять дурной пример, и проблемы обойдут их ребенка стороной. Но вот оно, преследует Ноа как проклятие, заставляя каждый раз волноваться о том, что очередной раз может быть последним.       Особенно тревожно шерифу после того, как ему пришлось насмотреться на размаженный под бличером труп школьного охранника. Уборщикам мест преступлений потребовались почти сутки, чтобы собрать все кишки и ошметки.       При мысли, что Стайлз был в ту ночь в школе, у Ноа холодеют руки… Еще и эта суббота. Он все не может забыть, прокручивает в голове сказанное его сыном.       :: Мы искали место, где можно было бы выпить ::       :: К нам пристали какие-то парни ::       Ноа щурится, словно пытается заглянуть сквозь время в то утро, и не может вспомнить — менялся ли голос Стайлза, когда он это произносил? В какие моменты он опускал взгляд? Что, если, сюда просочилось еще и проклятие утаивания? Все же Стайлз слишком многое унаследовал от деда.       Поток мыслей Ноа прерывает боль. Выстреливает за правым глазом. Резко. Словно организм дает шерифу пощечину, пытаясь привести его в чувство. Или требует переключиться с тяжелых мыслей на что-то полегче.       — Я включу музыку, — говорит Ноа.       По салону патрульной машины начинает растекаться чистая мягкая джазовая мелодия «The Shuffle» Кенни Джи. Расслабляющая и приятная. Под эти мотивы хочется покачиваться с возлюбленной где-то на вечёрке.       Стайлзу такая музыка не нравится. Обычно он оглашает свое презрение к сладкому джазу каждый раз, когда Ноа включает это, если они оба в одной машине. Но сегодня все не как обычно.       В этот раз Ноа не слышит привычного «Папа, только не снова!». Или дискуссии, что «Рок намного лучше». Стайлз не реагирует. Лишь по его скользнувшему к магнитоле взгляду, да чуть скуксившемуся выражению лица Ноа понимает, что его сын не оглох — тому просто плевать, что слушать в поездке. Впервые за шестнадцать лет.       Стайлз сидит в продавленном кресле и шкрябает бинт, обвязанный вокруг его ладони — этого не было в субботу утром. Появилось позже. Ноа уехал в ночь с субботы на воскресенье, потому что его вызвали по срочному вопросу. А когда шериф вернулся утром воскресенья, Стайлз был уже с бинтом. Сказал, что порезался ножом. Без дополнительных пояснений. Шериф сопоставил тон голоса сына и травму и заключил, что это случилось случайно при попытке убрать посуду в посудомойку.       Вероятно, думает Ноа, ему следует впасть в безумие и запечатать Стайлза в комнате, как маленького Фараона в его гробнице, навсегда. Только так с этим мальчиком больше ничего не случится…       Проехав большую часть пути, Ноа убавляет музыку.       — Забрать тебя? — спрашивает шериф. — Я могу выкроить время.       Тишина.       — Стайлз, — зовет Ноа нараспев.       Стайлз моргает. Он смотрит в ответ, раскрыв глаза. Не услышал.       Ноа терпеливо и спокойно повторяет вопрос: — Мне забрать тебя после школы?       — Не нужно.       Почему не нужно — пояснения не следует. Ноа не настаивает. Это кислое утро не располагает для допросов, поэтому их можно отложить до следующего раза, когда заряд батареи его и сына будет выше красной отметки, компромиссно решает шериф.       Патрульная машина заезжает на школьную парковку. Машин много, каждый второй ученик разъезжает на своей. Ноа видит, как из серого «Порше» выходят сын Уиттморов и девушка, Лидия, чье имя Ноа знает уже давно, поскольку слышал его, как и серенады сына о ней, слишком часто — раньше. Теперь же Стайлз даже не поднимает на школьную королеву взгляд. Как и мягкий джаз, клубничная блондинка остается проигнорированной невозможно тихим подростком, который ушел в самого себя.       Припарковавшись через ряд от парочки, Ноа и Стайлз выходят. Шериф с надеждой ждет, что сейчас мрачная пелена сойдет со Стайлза, и его ребенок снова станет самим собой. Этого не происходит. Стайлз бесшумно ускользает от отца, как кленовый лист с ветки дерева, уносимый дуновением ветерка.       Они расходятся на дорожке — шериф уходит к патрульным, маячащим у бокового входа, а Стайлз сливается с толпой, заходящей через центральные двери.       Звенит звонок.

• • •

      Все утро Стайлз чувствует себя парализованным и бесчувственным. А еще невыносимо уязвимым. Словно он забыл надеть одежу и любой желающий может разглядеть синяки в форме пальцев на его боках, заглянуть под его ребра.       С течением времени это липкое ощущение не проходит. Спустя пару уроков Стайлз ловит себя на мысли, что он намеренно прячется от людей, избегает их взглядов. Но это неплохо. Если подумать, лишь благодаря этой стратегии выживания он продержался до сих пор. Продолжая придерживаться этой стратегии, он наверняка продержится и до обеда. Таким образом остаться сегодня невидимым становится его приоритетом номер один.       Это оказывается просто. Когда он не пристает к другим людям, они не вступают с ним первыми в контакт и даже не задерживают на нем взгляд. Без своего языка он для них так же интересен, как бабушкин торшер.       Учителя не замечают его, пока он молчит, увлеченные более подвижными яркими физиономиями, и даже не делают выговоров за болтовню. Сегодня его не вызывали к доске еще ни разу, что тоже для него большая редкость — обычно учителям нравится вызывать именно его, в наказание за его провокационные вопросы или в поощрение за его успехи в предметах. Его словно нет. Он — привидение. Просто поток воздуха. Или чей-то забытый воображаемый друг (Эй, Скотт).       Доходит до того, что Мистер Кертис удивляется, когда видит, как Стайлз идет по классу после окончания урока. Кертис говорит, что не заметил его и отметил в журнале как отсутствующего. Приходится воспользоваться ластиком, чтобы это исправить.       Мистер Кертис — добрый, чуть пухлый мужчина за сорок. На его шерстяной жилетке прилипшая белая кошачья шерсть, а на рукаве рубашки пятно от томатного соуса. В ящике его стола спрятана фотография бывшей жены в рамке. Его любимый жанр книг — уютные детективы. Простота и добродушие — его описание «о себе» в приложении для анонимных знакомств.       На самом деле, Стайлз не удивлен, что это Кертис. Только человек, привыкший, что он никто, может заметить того, кто притворяется никем.       Мистер Кертис пытается поинтересоваться у Стайлза, все ли с ним в порядке. — Ты сегодня сам не свой, какой-то потерянный, — подмечает он. — Что у тебя случилось?       Интуиция подсказывает Стайлзу, что наверняка его спрашивают об этом не просто так. И когда учитель вскользь упоминает инцидент, произошедший в школе в ночь с четверга на пятницу, намекая на связь, которую он сам установил, все окончательно становится на своим места. Стайлз понимает, что Мистер Кертис догадывается, что он входил в число подростков, которых «хотел убить Дерек Хейл». Все только об этом в понедельник и шепчутся. Все, но не Стайлз. И почему же? Конечно же, потому, что Стайлз там был и все видел своими глазами, и это его так травмировало, что впервые за много лет он заткнулся. Бывшему учителю логики у начальных классов должно быть жутко хочется получить подтверждение своим наблюдениям. Потому что пока что он не знает наверняка. И неподтвержденность, должно быть, его убивает. Это как читать детектив с вырванными последними страницами развязки.       Стайлз закусывает изнутри щеку.       Хотя сопляки думают, что учителя осведомлены больше них. Но программа защиты несовершеннолетних свидетелей работает так, что никому не оглашали имена участников происшествия. Это значит, что ни учителя, ни другие студенты, не задействованные в расследовании, не знают, кто те подростки, пострадавшие в ночь убийства охранника.       Пускай так оно и остается, решает Стайлз. Пускай другие просто строят теории и предполагают. И наблюдательный Мистер Кертис тоже. Стайлз не собирается толкать это домино и становиться тем, кому Лидия проткнет пилочкой горло, когда узнает, кто обо всем проболтался и из-за кого про нее пошли дебильные сплетни.       Стайлз говорит, что плохо спал. Когда Мистер Кертис недоверчиво прищуривается, Стайлз спешно добавляет, что еще он поссорился с лучшим другом, поэтому такой мрачный сегодня. Стайлзу даже не приходится сильно лгать — он правда долго не мог уснуть и часто просыпался сегодняшней ночью. Когда он только погрузился в ровный сон, пришло время просыпаться. Не назовешь это отдыхом. Его веки все время норовят захлопнуться. Ладно, он не конфликтовал со Скоттом в открытую. Но присутствие Скотта на уроках его сегодня беспокоит — Скотт настойчиво пытается достучаться до Эллисон все утро, а не до него. От мысли, что Скотту плевать на него, что тот даже не заметил необычного состояния лучшего друга, под кожей Стайлз ощущает зуд, как от раздраженного нерва. Хочется снять этот зуд, ударив стену.       Стайлз понимает, что Эллисон первая любовь Скотта, разбивающая тому сердце игнорированиями и отказами хотя бы взглянуть на него, и МакКолл не знает о том, что случилось в парке после того, как он убежал. Нельзя ругать Скотта за расставленные логичным образом приоритеты, Стайлз все это понимает, он не идиот в установлении причинно-следственных связей. Но мог бы Скотт хотя бы спросить у него «как дела, бро?». Неужели Скотт не чувствует вины за то, что ушел? Судя по всему, нет. Скотт слишком занят своими разваливающимся отношениями.       Мистер Кертис советует Стайлзу поговорить с другом. Стайлз даже не сказал, в чем дело. Видимо, учитель улавливает суть по выражению лица Стайлза, которое меняется от кислого к обидчивому, а потом к сердитому.       И хотя в совете есть смысл. Но, раз Скотт не замечает его, Стайлз упрямо решает не замечать Скотта в ответ — столько, сколько сможет. Что, к удивлению, дается легко.       На следующих уроках Скотт снова смотрит только на Эллисон, словно если он отведет от нее взгляд, то Вселенная самоуничтожится; а перемены настолько короткие, что их хватает только на то, чтобы добежать до кабинета, прихватив учебники из шкафчика.       Время пролетает быстро в такой зацикленности. Кажется, так сохранится до конца дня.       Но на уроке перед длинным обеденным перерывом что-то меняется. Может, «жизни» Скотта наконец кончаются и, продув в игру «доведи подружку до нервного срыва», он вспоминает о других своих друзьях. Или, может, чувствительный нос Скотта улавливает запах крови, когда Стайлз, нервничая за урок до важного тестирования по химии у Харриса, к которому он абсолютно не подготовился в эти выходные по понятным причинам, раздирает под бинтом незаживший порез. На белой полосе проступают алые вкрапления.       — Стайлз? — раздается шепот из-за спины последнего.       Игнор.       — Эй, ты слышишь?       Скотт тычет в спину друга острым концом карандаша и случайно попадает в синяк. Стайлз рефлекторно дергается, и строгая учительница, Мисс Альварадо, чей ровный срез темных волос колышется от движения головой, поднимает на двоих подростков взгляд.       — Мистер Стилински, вам не сидится на стуле? — спрашивает она.       Волна вскинутых подбородков проходит по классу. Взгляды обращаются к Стайлзу, пронзая его, как иголки. Ребра Стайлза сжимаются в приступе неуютной тревожности.       — Нет, — отвечает он несмело. На стуле ему правда не сидится. Спустя несколько часов занятий лишь с небольшими передышками сидеть стало становиться больно.       — Тогда продолжайте решать задачи.       Класс возвращается в тишину, нарушаемую лишь криками среднего класса, у которого сейчас проходит физкультура на улице.       Больше Скотт не пристает.       До конца урока Стайлз продолжает чувствовать жжение в месте, куда Скотт его ткнул — но не из-за синяка, а из-за не покидающего его спину взгляда оборотня-подростка. Скотт наконец отодвигает Эллисон на второй план. Но Стайлз этому не радуется.

• • •

      После звонка Стайлз спешит покинуть класс быстрее Скотта и бежит, не застегнув рюкзак, к двери вместе с другими школьниками.       — Эй, Стайлз, подожди!       Он игнорирует, что Скотт зовет его.       Опередить заинтересованного в твоей поимке оборотня сложная задача. Но когда Скотт почти ловит Стайлза, перед Скоттом возникает страж школьного регламента, Мисс Альварадо, преграждающий оборотню путь, и благодаря ней у Стайлза получается выскочить в коридор.       — Ничего не забыли, МакКолл?       — Да вроде нет…       — А подписать? Или я должна узнать вас по вашим отличительным пустым ответам? — учительница подхватывает со стопки листов бумаги, лежащей на столе, один бланк, а затем второй и щелкает по верхнему бланку пальцами. — Так у меня еще один! Какой из них ваш, а какой — вашего дружка? Держите, разбирайтесь.       Когда Скотт выходит из кабинета, Стайлза уже не видно, а запах его крови теряется в ароматах чужих тел, в том числе, крови — в школе много девушек. Осознавая, что почувствовал, Скотт морщится и прикрывает нос воротом кофты — попутно делая мысленную заметку не вдыхать слишком глубоко в школьном коридоре.       МакКолл решает пойти в кафетерий. Они всегда сидят со Стайлзом там за одним столиком. Это место — их переговорная. Их место силы. Их сэйф-рум.       Но Стайлза там не оказывается.

• • •

      На школьной большой общей зоне на улице больше людей, чем обычно. Вероятно, виновата разгулявшаяся погода: пригревающее солнце заигрывает, то выглядывая, то скрываясь за плывущими по небу облаками. Каждый раз, как оно выглядывает, становится очень светло и жарко, а когда солнце прячется, ласкающий кожу ветерок становится ощутимее и хочется накинуть куртку.       Во дворике есть несколько старых дубов, огороженных кольцевыми клумбами с широкими каменными бортами, служащими лавочками для тех, кому не хватило места за столом. Столов на улице немного, и все они уже заняты группами подростков. Команда девушек по чирлидингу сидит за одним из столов, они в своих фирменных коротких юбках и майках без рукавов. Парни с соседнего стола, одетые в кофты и бомберы (лишь парочку парней в футболках) кидают шуточки по этому поводу, которые переходят в флирт, а уже через пару минут один из парней целует одну из чирлидерш. Коалиция ботаников несколько левее от них игнорируют эту сцену, уткнувшись в учебники, телефоны или ланч-боксы, — Стайлз замечает смущение по их покрасневшим лицам и замершим позам. Когда-то он и сам был таким, как эти ботаники. Но однажды ему просто стало плевать. Сейчас тоже плевать. Чужие сисько-жимы его мало заботят (хотя, будь это два парня, возможно, он опять покраснел бы как девственник и не смог бы увести взгляда).       Так как все столы уже заняты, Стайлз решает отжать место на кольцевой лавочке под дубом. Вероятность, что Скотт все еще идет по его следу, хотя и Стайлз пытался плутать и запутать друга, все еще высока, и Стайлз вместо того, чтобы сесть на свободную часть лавки, которая повернута к окнам школы, обходит дуб и кидает рюкзак возле уже сидящего за дубом парня. Бедняжка в очках вздрагивает, пугаясь упавшей возле него вещи и поднимает на Стайлза вопрошающий взгляд. Парень, чего имени Стайлз не знает, встречает суровый непримиримый взгляд Стилински. Через секунду-другую парня уже нет, и Стайлз занимает освободившееся место.       Розы в клумбе растут негусто, с проплешинами, и Стайлз забирается по сухой, утрамбованной засохшими корнями кустов земле выше. Он использует крону дуба как спинку кресла, а каменную лавочку как подставку для ног. Утро прошло как в тумане для него и для его отца, и Стайлз обнаруживает, что забыл свой обед дома, потому что Ноа не напомнил ему прихватить его, как обычно. У Стайлз имеются деньги, но идти в столовую, куда, вероятно отправился Скотт, он не хочет. Немного повозив здоровой рукой в рюкзаке, Стайлз находит недоеденный батончик и наушники. Он вытаскивает сникерс, подворачивает обертку и сует батончик в рот, свободными руками принимаясь развязывать наушники. Но в процессе вспоминает, что ему не к чему их присоединить — он ведь разломал свой телефон об асфальт той ночью.       Внезапно батончик уже не кажется Стайлзу таким вкусным. Сладость во рту становится пресной, непривлекательной, и Стайлз недоедает. Шершавая крона дерева впивается в болезненное место, вероятно, синяк, на спине Стайлза, и он выпрямляется, отодвигаясь от дерева. Он свешивает ноги с края клумбы и горбится, уткнувшись локтями в коленки. Солнце заходит за облака, дольше на этот раз, и двор погружается в темноту. Вместе с этим холодом к Стайлзу подкрадывается онемение, которое мучило его утром, потом стало слабее, а сейчас снова вернулось. Его ребра словно замирают, не давая ему шевелиться или дышать, а кожа бледнеет, словно его сердце перестает качать кровь. На миг Стайлз думает, что он умирает. Он сидит, обескровленный и обездвиженный как горгулья, а пространство вокруг него будто расширяется, ускользая все дальше. Все кажется странно нереальным, сюрреалистичным, и время останавливается, заставляя почувствовать себя узником этого бесконечно долгого момента. Это больше не школьный двор, и это тело больше не его.       — Вот ты где, — выпавший из-за дерева Скотт снимает время с паузы.       Солнце резко выныривает из-за облаков.       Стайлз моргает, ослепленный светом, и снова слышит звуки вокруг.       Встретившись взглядом с другом, затем Стайлз смотрит на свои руки — они больше не белые, как у статуи. Мозг Стайлза не может сообразить, что это, черт возьми, было? Это было странно. Увлеченный попытками разобраться в ситуации, Стайлз забывает о Скотте, который, вот блин, все же его нашел. Быстро. Не прошло и сколько, пяти, десяти минут?       Взгляд Скотта перемещается на руки Стайлза, которые Стилински рассматривает, а если конкретнее — то к бинту, который Скотт не понимает, как не заметил на ладони друга утром. Если подумать, Скотт вообще будто не заметил Стайлза утром.       — Ты поранился? — спрашивает Скотт, выглядя тоскливее, чем требует того ситуация, ведь Скотт не может знать о том, что Стайлз не поранился, а поранил себя. Намеренно. Шериф ошибся со своим предположением. И из-за чего Стайлз это сделал Скотт тоже не может догадываться. Так что его щенковатый грустный взгляд, должно быть, плод воображения параноидального Стайлза.       Стайлзу приходится напомнить себе об этом, когда его сердечный ритм начинает ускоряться.       — Было дело, — уклончиво отвечает он.       — Во время готовки?       Стайлз неоднозначно пожимает плечами, надеясь, что Скотт воспримет его ответ как «да». С отцом получилось. Так что и со Скоттом должно. Просто дай им самим додумать за тебя ложь, и тебе не придется врать. Все элементарное просто.       — Я почувствовал твою кровь на уроке, — говорит Скотт, слабо улыбаясь. — Чувак, ты меня напугал! Не делай так больше.       — Что, подумал, у меня аорта лопнула или типа того? — глухо смеется Стайлз.       — А такое бывает? — хмурится Скотт.       — Полагаю.       — Почему ты убежал от меня?       — После урока? — тупо спрашивает Стайлз.       — Когда я тебя звал. Ты дуешься на меня за то, что я бросил тебя в лесу? Или потому что я не замечал тебя все утро?       Стайлз вскидывает на Скотта взгляд «ты совсем глупый?».       Повисает пауза. Недолгая. Как маленький ребенок, не способный долго терпеть напряжение конфликта, Скотт кидается его разрешить.       — Прости, мужик! — сдавленно восклицает оборотень. — Я бы не оставил тебя там одного, если бы не думал, что смогу поймать альфу. Он был так близко. Я должен был попробовать…       Стайлз кивает, хотя не чувствует, что согласен полностью.       — Хорошо, что вы с альфой разминулись.       Скотт хмурится. — Откуда ты знаешь, что я его не нашел?       — Ты жив, — пожимает плечами Стайлз.       Рот Скотта приоткрывается в незнании, что на это возразить.       Стайлз ждет, станет ли Скотт спорить, что все было бы хорошо, и что убегать вот так не было глупым поступком. Стайлз уже подготовил несколько десятков подтверждений, почему это не так. Он знает, что Скотту нечем будет на них возразить. В своей правоте он уверен, ибо она следует логике, а доводы Скотта следуют вере в лучшее и моральным догмам, которые он себе выдумал.       Вероятно, Скотт находит в твердом взгляде Стайлза причины не вступать в дискуссию и сдувается. Скотт выдыхает, его плечи опускаются, когда он жалобно хнычет: — Хорошо! Ладно? Мне не следовало тебя бросать. Это было опасно, признаю.       — И глупо, — вставляет Стайлз.       — Мир?       Взгляд Стайлза невольно смягчается в ответ на щенячий взгляд Скотта. Вот почему они никогда не пребывают со Скоттом в ссоре долго! Кто-то выучил взгляд кота из «Шрека» еще в детстве и пользуется им с тех пор без зазрения совести.       — Да, чувак, — Стайлз легко касается бедра Скотта, — мир.       Вместе с прощением друга тяжесть, сковавшая тело Стайлза, отпускает его. Становится проще, когда важный пазл мира Стайлза возвращается на свое место. Вернувшийся на свою роль Скотт словно вытесняет образы, которые занимали его место. Стайлз на время забывает про ту ночь, и это ощущается как вдох после задерживания дыхания.       — Рад, что мы это решили, — Скотт садится рядом, тесня Стайлза. — Не люблю, когда ты меня игнорируешь.       Скотт достает отуда-то из кармана кофты с капюшоном пачку печенья и тянет за отрывную ленту. Подцепив верхнее круглое печенье, он протягивает его Стайлзу.       Стайлз принимает угощение, хотя и понимает, что оно работает сейчас скорее как задабривающий жест, нежели заботливый. Но Стайлз слишком голоден, чтобы упираться и вредничать. К тому же это его любимый вкус.       — Я тебя игнорировал? — фыркает Стайлз с набитым ртом. — Ты за все утро ни слова мне не сказал. Даже не посмотрел в мою сторону. Конечно, я же не Эллисон, у меня-то сисек нет.       — Я люблю ее не из-за сисек, — хмурится Скотт.       — Знаю.       Скотт горбится, упирается локтями в коленки и смотрит меж ног на землю, по которой ползет насекомое.       — Эллисон снова меня избегает.       — Я заметил, — Стайлз забирает из рук Скотта пачку печенья и достает еще одно. Скотт замолкает, все еще не поднимая взгляд.       Стайлз не хочет поддерживать тему Эллисон. Но видя, как Скотт совсем раскисает, в Стайлзе просыпается совесть. Его другу плохо. Пускай из-за девчонки. Наверное, стоит что-то с этим сделать…       Стайлз кладет печенье на свой рюкзак, лежащий на лавочке, и затем несильно бьет Скотта в плечо.       — Да ладно тебе, все будет нормально! Девочкам нравится трахать парням мозги, чтобы они не расслаблялись. Это просто, знаешь, часть игры. Воспринимай это как уровень в игре. А в игры-то ты играть умеешь. Мы че, зря тренировались столько лет?       — Надеюсь.       Стайлз берет руку Скотта и вкладывает в его ладонь печенье.       — На, пожуй и расслабь булки.       Тактика поддержки Стайлза — прикосновения и сарказм. Дело привычное. Но Скотт реагирует странно. Даже, можно сказать, по-волчьи.       Скотт перехватывает Стайлза за кисть и подносит его руку к своему носу, принюхиваясь. Радужки Скотта при этом становятся золотыми, а выражение лица закрытым и настораживающим.       — Эй, чувак! — Стайлз пихает Скотта в плечо, на этот раз сильнее, и оглядывается. — Погаси свои фары, вокруг же, блин, люди, если ты не заметил?       Скотт выпускает руку Стайлза, на коже которой что-то почувствовал, а затем промаргивается. Когда Скотт смотрит на Стайлза растерянным взглядом, глаза Скотта уже привычного, а не волчьего оттенка, к успокоению Стайлза.       — Что это такое было сейчас? — вопрошает Стайлз, взмахивая рукой, которую Скотт решил обнюхать.       — Я не знаю, — отвечает Скотт. — Мне показалось.       — Что показалось?       — Не знаю, — повторяет Скотт раздраженно. — Скоро полнолуние. Это действует мне на мозги.       Скотт трет лицо, выглядя измотанным.       — Только не говори, что ты становишься диким, потому что скоро полнолуние, — саркастично говорит Стайлз. Затем его улыбка сползает с его лица. — О нет, черт, чувак, кажется ты становишься диким, потому что скоро полнолуние!       Скотт морщится: — Ты можешь не кричать?       — Да я вроде не кричу. Ну, не громче обычного.       — Бьет по перепонкам.       Стайлз придвигается. — Какие у тебя еще симптомы потери крыши перед полнолунием?       В ходе недолгого разговора выясняется, что Скотт иногда видит, чует и слышит лучше обычного (разительно, по сравнению с другими днями). А еще в моменты гипер-коцентрации, как называет ее Скотт, он словно сам не свой.       — Будто моя личность уходит на второй план и остается только нечто, что я в себе плохо знаю, — пытается объяснить Скотт.       Стайлз грызет изнутри щеку, давая информации улечься в мозгу. Значит ли все это, что Скотт мог почувствовать на его коже запах тех парней? Способен ли оборотень на такое? Ведь прошло уже немало времени, запах должен был выветриться. Но что, если не это, тогда Скотт унюхал?       Кажется, мысли Скотта сворачивают в том же направлении, когда ветер чуть усиливается и дует от Стайлза в сторону оборотня, принося частицы того, что может уловить лишь нос Скотта.       И каким бы ни был Скотт еще зеленый в волчьих делах, Стайлз решает не ждать, пока Скотт разберется с тем, что он унюхал.       — Ну, а насколько хорошо ты слышишь? — спрашивает Стайлз.       — Не уверен. Это важно? — Скотт отвлекается от запахов.       — Само собой! — говорит Стайлз. — Хотим мы разобраться в вопросе или нет?       Скотт не уверен, как на это ответить и позволяет Стайлзу продолжить.       — Ладно, значит, ты хорошо слышишь. Можешь услышать Эллисон? Где она, что говорит? Твой прошлый рекорд был, когда ты услышал ее перед тем, как она впервые вошла в класс. Сможешь его побить?       Скотт подбирается и садится ровнее. — Я попробую.       Оборотень навостряет слух. Лицо Скотта в этот раз не приобретает пугающее выражение, но становится сосредоточенным.       — Я слышу твоего отца.       — Моего отца?       — Да. И директора.       — О чем они говорят? Они говорят о моих оценках? Блин, надеюсь, нет. Я сильно съехал…       Скотт замолкает, пока слушает.       — Это о деле. Полиция розыскивает Дерека, но они не знают, где он может укрываться.       Стайлз хочет вставить шутку о том, что у Дерека нет друзей и он наверняка спит или в сгоревшем доме, или в камаро, как суровый небритый мужик. Но Скотт продолжает.       — В город приехал окружной детектив. Он там, с ними, кажется будет вести расследование.       — Отстой.       Скотт кивает. Он знает, насколько шериф не любит, когда чужаки вмешиваются в его дела. Зачастую эти приезжие еще и высокого самомнения и больше кичатся, чем действительно помогают делу.       — Теперь они говорят о твоих оценках, — оповещает Скотт спустя некоторое время, когда Стайлз уже думает, что тот не подслушивает. — Ты отстаешь по химии? — удивляется Скотт.       — Черт, химия! — Стайлз вскакивает. — Сколько минут до звонка?       — Э-э… — Скотт достает телефон, чтобы проверить время, и называет его вслух.       Получив ответ, Стайлз спешно достает из рюкзака конспекты по химии, пару карандашей и стикеры, чтобы наделать шпаргалки. Один карандаш и половину стикеров Стайлз кидает Скотту.       — Зачем мне это? — спрашивает оборотень недоуменно.       — Сейчас будет тестирование по химии. И то, что ты об этом не знал, говорит о том, что шпоры тебе нужны так же, как и мне.       Скотт хочет возразить, что благодаря Эллисон и контролю матери за его оценками он стал лучше в химии. Но улавливает, как директор и шериф начинают говорить об его оценках, оспаривать успех Скотта в учебе.       — Почему твоего отца отчитывают из-за моих оценок? — спрашивает Скотт.       Стайлз саркастично отвечает, не отрываясь от своего занятия: — Потому что твой отец далеко?       — Иногда я не рад, что наши семьи дружат. Напомни мне не заходить к тебе домой хотя бы месяц, не хочу смотреть в глаза шерифа, которого отчитали из-за меня, мне так стыдно…       — Добро пожаловать в мой мир, чувак, — усмехается Стайлз.       Оставшуюся часть обеденного перерыва они проводят, делая шпоргалки под дубом.       Скотт справляется медленнее, чем от него хочет Стайлз. Но они все же делают это. Как команда.       Стайлз рад, что у него есть Скотт. Благодаря другу справляться с этим днем становится немного проще.