Часть 8: "Осложненная рана"

• • •

      БР… БР… БР…       Дребезжание телефона расползается волнами по матрасу.       Ноа Стилински раздирает веки и тут же щурится: из-за занавесок слепит солнце. Работа не ждет. Здравствуй начало очередного цикла расследования и встреч.       С большим трудом, не забывая проклясть вчерашнего себя, который был слишком глуп, раз позволил себе перебрать с коньяком, хотя и клялся больше так не делать, шериф заставляет себя встать с кровати. Все это время он пыхтит, как спрессованный до человеческих размеров паровоз, в который словно не доложили углей и выглядит лет на десять старше, чем есть.       Ноа заканчивает утреннюю рутину и выходит из ванной. Коридор встречает шерифа могильной тишиной. Дверь в спальню Стайлза подозрительно закрыта.       По этим немногим, но явным сигналам, Ноа понимает, что его сын все еще спит. Хотя обычно в их доме наоборот — шериф просыпается позднее. Ведь не ему нужно полчаса, чтобы принять пятиминутный душ. Что странно, вчера Стайлз встал вовремя, несмотря на безумные выходные. Сегодня нет?       На родительское сердце Ноа давит груз беспокойства, словно кто-то сбросил якорь, и тот тянет сердце вниз. Или, может, это последствия коньяка. Попробуй разбери. От попыток переработать циркулирующий в системе яд тело Ноа становится бессильным, а в висках печет, будто к его голове приложили утюги.       Шериф толкает дверь в комнату сына и входит. Стайлз, спрятавшийся под одеялом, походит на креветку, зажатую в вакуумной упаковке.       Мягкий свет заливает пыльную комнату. Крупицы пыли блестят на свету, кружат в воздухе, как крошечные балерины и вызывают зуд в носу. Ноа чихает в плечо. Этому месту требуется хорошая влажная уборка, вскользь думает Ноа, пока идет будить сына.       Бесчестно скомканная подушка валяется на полу. Ноа поднимает подушку и сдергивает одеяло. Как и ожидалось, Стайлз не собирается так легко просыпаться; он лежит на боку, подогнув в колене ногу, его руки хитро переплетены так, что на одной руке лежит его голова, а другая рука проходит через локтевой изгиб первой руки, образуя морской узел. Спящий Стайлз выглядит совсем не как энергичный подросток. Скорее, наоборот. Его мышцы расслаблены, дыхание ровное, а лицо по-особенному спокойное. Еще немного, и, кажется, из уголка губ у старшеклассника потечет слюна.       Губы Ноа дергаются от приходящего вместе с теплотой спокойного чувства. Но тогда взгляд шерифа падает на знакомую желтую папку, которая торчит из-под Стайлза. И то, что могло бы стать улыбкой, обращается нахмуриваем. В руке Стайлза так же зажат фонарик, который Ноа помнит, поскольку сам покупал его. Шериф приобрел фонарик, чтобы Стайлз брал незаменимую вещицу в кемпинги, которыми грезил пару лет назад, когда увлекся темой гор и скалолазания.       Так и не начав покорять горные вершины из-за увлечения музыкой, которое вытеснило прошлое хобби, Стайлз стал использовать фонарик для возни в джипе. А теперь что? Посмотрите на этого паршивца. Использует фонарик, подаренный для кемпингов, для чтения под одеялом полицейского дела, которое, вероятно, украл вчера с кухни! По лицу Ноа видно, что он совсем недоволен.       — Стайлз. Стайлз! — Ноа вытягивает из-под Стайлза папку и шлепает ею. Удар неслабый.       Глаза Стайлза распахиваются. Полные страха, они рыщут вокруг, ровно до того момента, пока не замечают отца и криминальный отчет, который находится в его руках. Мозг Стайлза быстро составляет факты. Даже туман в голове не способен помешать ему вспомнить, что было вчера. Образ докучливого детектива вгрызся в самую сердцевину гиппокампа Стайлза. Вместе с расчлененкой с криминальных фотографий. Остатки дурных снов все еще танцуют перед его темными после сна глазами.        Стайлз перекатывается на живот, прячет лицо в руках и глухо стонет в подушку: — Бпрг… Хорошо, да… ты меня поймал…       Этого можно было бы избежать, не подайся Стайлз соблазну и не прикрой ночью всего на минуту глаза. Вернее, он полагал, что всего на минуту. Пятиминутная дрема случайно затянулась на всю ночь. Досадно, ведь он так и не сделал никаких письменных заметок по делу, и Ноа явно не собирается продлять аренду. Придется копаться в памяти, чтобы вспомнить, что он хотел запомнить. Кажется, было то, что он хотел сфотографировать. Татуировка? Точно. На руке одной из жертв, кажется, была необычная татуировка.       — Стайлз, что я должен сделать, чтобы ты перестал лезть в мою работу?       — Уволиться?       — Сегодня же подам заявление на увольнение, — говорит шериф с уставшей саркастичной ноткой. — Посмотрим, поможет ли? Или мой обнаглевший сын найдет способ, как воровать отчеты даже у шерифа, который не был бы повязан с тобой родством? И потому смог бы наказать тебя со всей необходимой строгостью?..       — Никогда не поздно сдать меня в приют.       — Стайлз… — Ноа вздыхает. По его лицу понятно, он знает, что это ни к чему не приведет. Да и сейчас совсем нет времени на попытки исправить то, что коренилось годами. Если подумать, времени никогда не хватает на по-настоящему важные дела. — Где твой телефон? — спрашивает шериф вместо обвинений.       — Мой телефон?       Плечи Стайлза напрягаются, когда он привстает на локтях, осмеливаясь показать миру — отцу — свое заспанное лицо. На бледной щеке с родинками зияет волнистый отпечаток не то руки, не то одеяла, который похож на раздутый ветром узор на песке. Синяки под глазами Стайлза стали меньше, сон пошел ему на пользу. Что немного задабривает шерифа. Даже если его сын, очевидно, не приложил на то ни унции усилий.       — Твой телефон, — повторяет Ноа как ребенку, тоном более мягким. — Я писал тебе вчера, но ты так и не появился в сети. Я подумал, что ты забыл зарядить телефон, и он просто выключился. Но ты проспал, и я не вижу, чтобы твой телефон лежал рядом. Не смей говорить мне, что ты его потерял. Снова.       — Я проспал?! Который час?..       Стайлз бодро вскакивает с кровати, словно бы не спал минутой позже как убитый, и бежит к столу, где стоят маленькие круглые часы по мотивам «Звездных войн». Корпус часов оранжевого цвета, внутрянка — черного, а за стрелками виднеется цитата «Давным-давно в далекой-далекой галактике», с которой начинается каждый фильм космической серии.       Не замечая раздраженного взгляда отца, Стайлз принимается скидывать в рюкзак распечатки.       — Стайлз. Твой телефон?       Стайлз слабо закатывает глаза. Он бросает скомканную фразу в ответ, повернутый спиной к внимательным глазам отца.       — Они его разбили, — голос Стайлза звучит уязвимо.       Ноа снова заговаривает спустя небольшую паузу, которая требуется ему, чтобы осмыслить ситуацию и почувствовать неладное: — Они разбили его? Не украли?       По тому, как шериф произносит это, Стайлзу понятно, что у отца так и чешется язык спросить что-нибудь еще, выдавить крупицу лжи побольше, чтобы зацепиться за нее, как пиранья за клочок мяса.       Но даже отцу Стайлз не может позволить еще больше растерзать рану. Сама мысль о том, что Ноа каким-то образом может знать или догадываться, о том, что было той ночью на самом деле — нет, он не может, ведь доказательств больше нет, — вызывает в Стайлзе такое напряжение, что кажется, все лампы в доме должны сейчас же взорваться, не выдержав давления.       Не подавая виду, Стайлз продолжает делать вид, что занят сбором рюкзака в школу. Некоторые вещи, которые он берет, на самом деле, не такие нужные в школе. Если Ноа и видит, то не комментирует этого.       — Они разбили телефон об асфальт в процессе, — нехотя говорит Стайлз.       Все в нем — его отвернутая поза, тихий голос, резкие неловкие движения — выдает, что ему некомфортно и не хочется говорить об этом. Они ведь уже решили, что говорить больше не о чем, еще в субботу. Пускай это абсолютно не так, и есть миллион аспектов, которые Стайлзу стоило бы обсудить с отцом.       — Уверен, что не запомнил их?       — Думаешь, я вру? — Стайлз мрачно фыркает, застегивая молнию на рюкзаке. Передний карман топорщится, как живот у беременной. — Да, уверен. Было слишком темно… Сделаешь завтрак?       — Подогреть вчерашнее или пожарить яйца с беконом? — Ноа отступает к двери. Резкая смена темы волнует шерифа, но не настолько выбивает из колеи, чтобы он не мог подхватить их со Стайлзом привычный будничный темп.       — Без разницы.       Стайлз проскальзывает мимо отца в коридор, Ноа выходит с небольшим отставанием. Они расходятся в разные стороны: шериф спускается вниз, а Стайлз скрывается в ванной комнате. Дверной замок тихо щелкает; звук разносится по этажу, как призрачное эхо и в тот же миг пропадает, как галлюцинация, претендуя остаться еще одним пропущенным тревожным сигналом для Ноа… Стайлз никогда не запирается. Щелчку попросту не место в их доме.       Не всему позволено пройти бесследно так уж легко.

• • •

      Вода горячая. Но не обжигает. Стайлз стоит под душем. Он знает, что должен поспешить, но зависает, вязнет во времени и пространстве. Шум воды становится спусковым крючком к погружению в транс, а белоснежный кафель и душевая — пространством для сновидений, которые просачиваются в настоящее, притягиваемые размышлениями о вещах мрачных и грязных.       Стайлз боится закрыть глаза, потому держит их открытыми.       Его взгляд ползет по серой затирке, не опускаясь плитки ниже уровня глаз. В грудной клетке Стайлза неприятно щемит сердце от сбивчивого дыхания — оно такое с момента, как он, закрывшись в ванной комнате, понял, что ему снова нужно сбросить с себя одежду. Новый день начался, улик больше нет, а ему по-прежнему хочется просто спрятаться в шкафу до момента, пока одна ночь не забудется — совсем. До последнего самого крошечного воспоминания.       Пока они не ушли до конца, пускай искаженные, они находят его — во снах, наяву, заставляют напрягать мышцы до ноющей боли. Спина его как доска, хоть забивай гвозди.       Зубами он прикусывает изнутри щеку. Думаю, мне нужно расслабиться. Стайлз наливает на ладонь гель, тот пахнет инжиром и мылом, а когда оказывается на коже, ощущается холодным секунду-две, пока не смешается с водой и не превратится в жидкую пену. Руки Стайлза дрожат, будто он не просто моется перед началом дня, а занят чем-то эмоционально тяжелым, во рту у него стоит привкус горклой наэлектризованности. Думаю, мне нужно успокоительное.       Вдруг его чувства выключаются, когда он спускается руками ниже плеч. Микс из стыда, страха и злости утекают вместе с пеной, смываемой проточной водой с его тела, в слив. И тогда место беспокойства занимает безвкусная пустая апатия. Остается только покалывание по всему телу, словно его плоть пытается расщепиться на атомы, и мысль: «Ну и что?». А ничего.       Безразличие не такое исцеляющее, как надеялся Стайлз. На самом деле, его пугает, насколько мало его вдруг волнует то, что он пережил, что должен будет пережить, и вообще что-либо угодно еще. Пускай Ноа как-нибудь догадается, продолжит задавать вопросы. Пускай Альфа оторвет им с ребятами конечности и расчистит их руками, как граблями свой задний дворик. Пускай Ардженты оккупируют город. Какое ему дело? Он закончил. Он наигрался. Думаю, меня настигает депрессия. Думаю, она наконец-то настигает меня…       Ему не выдается шанса насладиться — или огорчиться — моментом депрессивной вспышки. Пальцы Стайлза скользят вдоль позвонков ниже, к линии между ягодиц.       Жалящая резкая боль пронзает все его тело как яд. Это прямо как удар молотом по наковальни. Оглушительный и сильный. На секунду у Стайлза темнеет в глазах.       Стайлз понимает, что вскрикнул, только когда его зрение снова светлеет, и он слышит эхо собственного голоса, к счастью, не настолько громкое, чтобы оно могло просочиться сквозь этаж на кухню к отцу. Но все же, нельзя отбрасывать такую вероятность.       Боясь, что Ноа может услышать его, весь мокрый, дрожащий и красный, Стайлз закусывает щеку; он поджимает губы и медленно опускает пальцы к спине во второй раз…       Страх, отвержение и тошнота накрывают его с новой силой. Но интерес скачет впереди них всех, побеждая.       Медленно, очень осторожно, Стайлз снова прикасается к себе в месте чуть выше того, где он теперь отчетливо различает пульсацию.       Он нащупывает шишку. Не настолько явную, чтобы ощущать ее отчетливо. Но ее обнаружение не подается вопросу. Что-то точно есть. Этого не было вчера, он бы… почувствовал? Погодите, вообще-то, он что-то помнит.       На его теле последние дни были все эти синяки и ссадины. Но они почти уже зажили. Стайлз был уверен, что в порядке, на нем быстро все заживает.       Теперь, думая, он вспоминает, как терпел вчера в школе периодически появляющееся тянущее ощущение, которое, как он понимал, шло от долгого сидения на стуле. Но он не придал этому большого значения, отталкивая от себя мысли об этой боли, как грязные и неважные. После того, что он пережил, он думал, это нормально, если будет что-то тянуть. Вчера к вечеру боль от синяков и ссадин стала еще тише. Вся боль, кроме этой, стала меньше. Ему казалось, это нормальный разрыв времени между заживлением разных частей его тела. Разве им просто не нужно разное время? Он думал, заживление будет различаться. Но… Он глупый? Он глупый.       Стайлз выключает воду и выходит из душа.       Он берет зеркальце, в которое Ноа смотрится, когда дергает волосы из носа, и пытается с его помощью рассмотреть себя, стоя обнаженным на пушистом коврике. На ворсе остаются следы мокрых стоп Стайлза, а с его коротких волос продолжает капать вода.       Свет падает сверху-вниз, и как бы Стайлз не возился, у него не получается поймать луч света так, чтобы осветить прячущуюся в тени часть тела — дайте ему скидку, никогда раньше он не занимался подобным.       Чем дольше он не может установить причину рези, тем сильнее начинает терять самообладание. Как понять, что все нормально, если не видишь, насколько все плохо? Он мог бы прощупать, попытаться понять на ощупь. Но он больше не хочет прикасаться к этому. Одного раза было вполне достаточно, чтобы Стайлз понял, что больше не хочет трогать эту… язву? Порез? Разрыв? Он не знает! Как он может вылечить то, что не понимает?..       На ковре капля крови.       Стайлз вписывается взглядом в багряное пятнышко, когда замечает его, как орел в мышь-полевку, думая свежее это пятно или старое? Яркое. Оно слишком яркое, чтобы быть засохшим и расположено слишком далеко от раковины, чтобы принадлежать Ноа, который бывает режется во время бритья лица, когда торопится (в этом они похожи). Но сегодня Стайлз не брился, чтобы это было причиной.       Стайлз пробует стереть пятно, кровь липнет к его подушечкам пальцев. Она растворяется на коже, когда он трет мокрыми пальцами, и так он понимает, что это не краска. Он истекает кровью там, где не может наклеить пластырь или перевязать. Это плохо.       Это достаточно плохо, чтобы он понял, что не сможет проигнорировать это, как бы этого ни хотел. Он не знает, что тогда делать. Он не может идти в школу. Что, если еще один день, просиженный на твердом стуле, усугубит ситуацию? Что, если запах его крови заставит Скотта психовать? Что, если он пойдет в школе облегчиться в туалет — он не хотел еще ни разу после той ночи, потому что ничего не ел, но он же больше не голодает, тогда это вероятно случится? — и оставит все свои четыре или сколько их там литров крови в затертом толчке?..       У Стайлза начинается гипервентиляция.       Чувства заваливают его как камнепад.       Пожалуйста, пожалуйста, я ничего этого не хочу. Я не вывожу. Я не знаю, что мне с этим делать. Я умираю? Я умру? Скажите мне, насколько это опасно. А лучше просто дайте мне пульт управления временем, я хочу никогда не выходить из дома в тот день…       Его легкие сдуваются, дыхание свистит. Его тело слабеет и напрягается, требуя кислорода, которого оно недополучает — или думает, что недополучает. Не замечая, он все ниже сгибается к полу.       Стук в дверь.       — Стайлз? Ты там уснул?       Голос Ноа добирается до Стайлза сквозь писк в ушах.       — Ребенок? — Отсутствие ответа заставляет Ноа встревожиться.       Серебряная ручка дергается, когда шериф пытается войти. Дверь неожиданно не подается.       Следует пауза. Словно человеку по сторону коридора требуется секунда или две, чтобы понять, что дверь заперта, и кто ее запер.       — Стайлз, ты запер дверь? — Нет ответа. — Впусти меня, — Ноа стучит по двери, звуча более настойчиво. Не на грани паники, но на грани решимости. Шериф не настолько быстро теряет голову. Хотя не секрет, что у него достаточно силы, чтобы снести дверь с петель, если потребуется. Межкомнатные двери не такие уж стойкие. Это даже не должно быть больно для шерифа.       Наличие двери между ними сейчас — все, что удерживает Стайлза на плаву. Он не собирается терять дверь. Их семейный бюджет и без того трещит по швам от незапланированных трат.       — Я не уснул, — отзывается Стайлз. Дверь нетолстая, ему не нужно повышать голос, чтобы отец его услышал.       — Хорошо. Ты откроешь?       Стайлз знает, что отец делает. Ноа включает режим доброго полицейского. Это очень, очень тревожный знак. Ведь если Ноа делает так, значит он признает — сознательно или нет, — что Стайлзу сейчас нужна помощь. Стайлз согласен с тем, что он в беде. Последнее, что ему нужно, это отец, задающийся вопросами, почему он такой.       — Не могу, — говорит Стайлз.       В его голове вихрь.       Стайлз с трудом что-то придумывает.       Сидя на полу, он выглядит как кошка в колодце. Он берет полотенце и накидывает на себя, начав мерзнуть. К тому же, если отец снесет дверь, лучше не быть полностью голым, не так ли?       — Не можешь? Почему? — Ноа прислушивается, склоняясь к двери.       — Я еще не закончил. Я голый, — апатично говорит Стайлз. Он больше не задыхается, отец напугал его достаточно, чтобы остановить приступ паники. Но это не отогнало апатию, обычно всегда следующую затем. Прежде, чем Ноа успеет еще что-то сказать, Стайлз бросает: — Можешь подождать на кухне? Я спущусь через несколько минут. Не надо стоять под дверью.       — Почему ты не хочешь меня впустить?       Стайлз давит на грудь, где ощущает давление, кулаком.       Стараясь не шуметь, вместо ответа отцу он делает глубокий вдох, наполняя легкие кислородом до краев. Затем медленно, бесшумно выдыхает.       После этого его голова кружится еще пару дыхательных циклов.       Возможно, это было не совсем бесшумно.       Стайлзу уже плевать.       — Ладно, заканчивай и спускайся, — говорит Ноа. В этом слышится предостережение «если ты не спустишься через пять минут, я поднимусь снова, и ты меня больше так просто не прогонишь».       Шериф уходит.       Перестав слышать отдаляющиеся шаги, Стайлз запрокидывает голову, прислоняясь к ванне спиной. С его губ слетает судорожный влажный вздох.       Это будет сложнее, чем я думал.       Есть пять минут, чтобы сочинить план.

• • •

      Ноа поглядывает на наручные часы. Обычно он уже едет на работу, а Стайлз в школу в это время. В их семье не принято опаздывать — Стайлзу не нужны дисциплинарные выговоры от администрации, а Ноа ни к чему расшатывать порядок, только недавно установившийся с его приходом в качестве шерифа.       Шериф постукивает пальцами по запястью. Еда на столе уже остыла, и у Стайлза больше нет времени, чтобы позавтракать.       Спустя меньше, чем минуту, когда ничего не меняется — Ноа не знает, почему сегодня все такое сбивчивое и трудное, и его это злит, — шериф поворачивается на стуле к проему кухни, собираясь позвать сына.       Он не успевает, слышатся шаги.       Стайлз спускается по лестнице, Ноа слышит, как неохотно, словно бы боязно его сын идет к нему на кухню, и вся сердитость, весь жар покидают тело шерифа, словно их никогда не было.       — Эй, пап… — Стайлз останавливается в проеме.       Он одет как обычно ходит в школу, в джинсы и серую невзрачную футболку. Кофта с капюшоном висит в его сцепленных перед животом руках. Ноа чудится, словно Стайлз прикрывается кофтой — если не от своего отца, так от его глаз.       Стайлз бледный, покорный и похож на неправильную версию самого себя.       Ноа не знает, что сказать. Вид такого Стайлза заставляет шерифа вспомнить, какого быть отцом. И задастся вопросом. Что нужно делать, когда родительство подбрасывает трудности в лице эмоционально нестабильного, истощенного подростка, который минуту назад был в порядке?       Ноа таращится на Стайлза, как на запутанный клубок ниток.       Стайлз шагает в кухню и прислоняется к кухонной тумбе. К облегчению Ноа, его сын не занимает оборонительную позицию. Только кофтой все еще прикрывается.       Ноа заставляет себя разжать челюсти и плечи, подражая Стайлзу и не желая его отпугнуть — тот и без того крайне редко открывается ему, предпочитая справляться со всем своими силами. Иногда Ноа проводит время, пытаясь понять, в какой момент Стайлз решил, что нужно делать именно так.       — Я… Можно… Я могу остаться дома? — спрашивает он, моргая в пол.       — Можешь, — говорит Ноа. — Что случилось?       Стайлз смотрит на носки своих стоп.       — Я сегодня не в духе, — фыркает он с толикой веселья. Розовая кожа под глазами от, вероятно, слез или попыток их задержать придают шутке угрюмую тональность.       Ноа видит, как глаза Стайлза краснеют. В них блестит слеза, а губы Стайлза открываются, сжимаются и шевелятся от нервных попыток ни то сдержать наплыв эмоций, ни то отпустить его. На лице парня расцветает стыдливый румянец.       — Ох, Стайлз… — Ноа подрывается со стула и обнимает сына.       Руки Стайлза с заминкой ложатся на спину отца, и затем сжимают Ноа, словно желая привязать его к себе, как корабль к причалу.       — Не стоило мне звать детектива. А тебе не стоило смотреть отчеты. Вид мертвых тел вызывает стресс-реакцию даже у моих парней, что уж говорить об обычном подростке… — говорит Ноа над макушкой сына сжатым голосом.       Стайлз хочет возразить, что дело не в фотографиях и его изношенной нервной системе, а в том, что его изнасиловали в лесу, и он настолько не в порядке с этим, что не может даже написать (он пробовал) это на бумаге или напечатать это на клавиатуре. И что ему больно, а еще страшно, ведь он ранен, но не так, чтобы мог помазать зеленкой и все прошло. Его пугает то, что лучше не становится, и что дальше будет еще хуже…       Хотя сейчас, когда отец обнимает его, время словно замедляется и на душе у Стайлза немного спокойнее.       В одном из отчетов, которые Стайлз прочел, говорилось о том, отчего умер Эбнер Конрой, охранник. По тому, что там было написано, можно догадаться, что смерть охранника произошла не моментально. Его органы разрывались, кости ломались, кровь лилась из тела, но ему потребовалось какое-то время, чтобы его сердце остановилось, а мозг перестал проявлять активность. Даже размаженный под бличером, как кетчуп, этот человек какое-то время оставался живым. Кашей из фарша, но живой.       И если человеческий организм способен на такое, разве Стайлз не переживет свои маленькие незначительные раны? Он сходит к доктору. Когда сидел в ванне Стайлз решил, что пойдет в больницу. Пускай ему скажут, что все не настолько плохо, как он нафантазировал, и что он просто параноик без мозгов. Ему пропишут что-нибудь от боли или воспаления. Он будет следовать лечению. Его раны заживут, и он сможет сосредоточиться снова на школе, Скотте, оборотнях и охотниках. Он забудет о той ночи и станет снова самим собой, без надобности прикидываться им, а не быть им.       Он цепляется за эту сладкую мысль, как за спасительный прутик.       Вес объятий отца усиливает веру в лучшее.       — Я позвоню в школу, скажу, что ты приболел, — говорит Ноа, отстраняясь. Он перемещает руки на плечи Стайлза и смотрит на него сверху-вниз.       Сгорбившийся и осунувшийся за выходные Стайлз напоминает Ноа четырнадцатилетнюю версию сына. В мыслях Ноа вспыхивает идея позвонить еще и в участок, соврать, что он тоже заболел. Но Маркус ждет шерифа сегодня. Если Маркус придет, а шериф нет, детективу будет легко додумать нелестное о шерифе, чей бар вчера они облегчили на бутылку коньяка. Если Маркус сболтнет эту сплетню кому-то из участка, не долго и до того, что другие полицейские начнут лучше приглядываться к Ноа, станут ставить его решения как шерифа под сомнения. Насколько бы гладко сейчас не шла работа штата, всегда найдется тот, кто захочет то, что есть у тебя. Не за чем давать чертям дубинку, которой они смогут тебя ударить.       — Это всего лишь на один день, обещаю, — негромко говорит Стайлз, стыдливо опустив взгляд. Он не знает, связана ли нахмуренность отца с недовольством им или с недовольством этой ситуацией. Может, все сразу.       Ноа не знает, сказать ли ему Стайлзу, что он даже рад, что он просит отпросить его от занятий, ведь что это, если не знак доверия, пускай и маленький? Сердце Ноа, хотя и разбивается от вида Стайлза, теплеет от возможности быть поддержкой и отцом для этого ребенка, которого он любит — не может не любить. Его единственный сын, вся его семья, часть Клаудии, продолжающая жить в этом ребенке. Будет ли перебор выгрузить поток таких мыслей перед Стайлзом?       Шериф находит компромиссное решение и по-отечески целует Стайлза в лоб.       Стайлз не фукает и не кричит, так что, наверное, не против.       — Отдохни, — просит Ноа.       Шериф отходит к угловому шкафу, открывает дверцу и берет банку из-под печенья, в которой они хранят заначку. Вытащив сцепленные купюры, Ноа спрашивает: — Джип тоже сломан?       Стайлз закатывает глаза, понимая, что тот хочет сделать.       — Папа, тебе не нужно…       — Я все равно не занят полный день, — отрезает шериф. — Попробую заглянуть в мастерскую, пока будет обед. А по пути как-раз есть какой-то салон техники, телефоны у них тоже, наверняка, имеются. Пока Дерек Хейл не под стражей, а в городе ходит убийца, знающий тебя в лицо, черт с два я позволю тебе бродить без мобильника…       — Папа!       — Что?       — Ты ругаешься.       Ноа пожимает плечами: — Мне тридцать два. И я шериф. — Будто этим все сказано.       — Спасибо, что напомнил, — вздыхает Стайлз.       Он отодвигает стул, взявшись за спинку, и присаживается. Если он и делает это осторожнее, чем обычно, то Ноа все равно не придает этому значения, занятый другим делом.       Взгляд Стайлза, лишенный энтузиазма, опускается на тарелку с яичницей и беконом. Ноа насыпал между двумя не слишком поджаренными желтками, как предпочитает есть Стайлз, небольшую горсть сухарей. На уголке тарелки лежит уголок золотистого тоста. Бекон и яйца выглядят немного замершими и сухими, простояв некоторое время на столе, но все еще аппетитно — если бы у Стайлза был аппетит. Он больше чувствует заботу, нежели голод.       — Подогрей, — наставляет Ноа. Он прячет банку с деньгами на место.       — Ага, — буркает Стайлз.       — Я постараюсь приехать пораньше, — Ноа поправляет черный галстук, который неплохо смотрится в сочетании с темно-зеленой рубашкой и блестящим нагрудным значком.       Ноа берет коричневую куртку со спинки стула напротив и накидывает на плечи, не застегивая. Затем он поправляет портупею, к которой закреплена оружейная кобура.       — Если что-то понадобиться, звони от соседей, я забыл оплатить домашний, — говорит шериф, заталкивая рубашку сзади за ремень.       — Ты мне еще напомни, как плитой пользоваться. О, и чтобы я не открывал незнакомым людям. Мне ведь шесть, — фыркает Стайлз.       — Конечно, тебе не шесть, — соглашается шериф, не желая спорить. — Я просто переживаю.       Стайлз немного ерзает на стуле.       — Я знаю.       Ноа стоит напротив. В своей парадной форме шерифа, с новой рубашкой, сидящей ему по фигуре, со значком, который блестит на свету как золото, он походит на того героя, которого Стайлз представлял, когда чего-нибудь боялся в детстве.       Ноа хотел стать шерифом, и он этого добился. Стайлз гордится папой и знает, что по большему счету отец сделал это ради него, хотел подать хороший пример и выстроить защитные стены, за которыми могли бы спрятаться они оба. И это даже работало… до недавнего времени.       — Люблю тебя, — говорит Ноа.       Стайлз кивает, опустив взгляд в тарелку.       Он снова поднимает его, когда Ноа выходит из дома.       Стайлз поднимается из-за стола и смотрит через окно на кухне, как Ноа садится в патрульную машину, выезжает с лужайки и машина скрывается с поля зрения. Когда это происходит, выражение лица Стайлза каменеет.       Он эмоционально закрывается, входя в режим работы — сметает еду с тарелки в мусорный мешок, моет тарелку, убирает посуду на место; затем открывает тот же ящик, что открывал Ноа, когда доставал баночку с заначкой. Стайлз давно в нее не заглядывал, но пока Ноа считал деньги, Стайлз успел прикинуть, сколько купюр внутри… мало, но все же что-то. У него все равно нет альтернативных вариантов. Он не подрабатывает, как Скотт. У него нет безгранично богатых родителей, как у Джексона и Лидии. У него даже нет отложенных денег, ведь он и накопления вещи не совместимые.       Он пересчитывает деньги.       Пятнадцать долларов.       Стайлз трет переносицу.       Все-таки придется придумать альтернативный вариант.