Часть 10: "Больничный допрос"

• • •

      Стайлз заходит за перегородку и тянется задернуть занавески на рельсах, подвешенных к потолку, которые отделяют койку пациента от общего пространства. Позыв уединиться срабатывает инстинктивно. Но как только его руки касаются занавески, медсестра тут же его окликает.       — Не надо задергивать шторку!       О, хах, звучит… безапелляционно.       — Пардон, виноват, — Стайлз глуповато улыбается.       В ответ он натыкается на угрюмый тяжелый взгляд медсестры, который можно назвать чем-то вроде «мы здесь не шутки пришли шутить». Что же. Уверенность, а вместе с тем и хорошее настроение моментально сгорают, как сухие ветки, кинутые в топку.       Медсестра жестом побуждает Стайлза подойти ближе.       Он ступает к ней и останавливается подле изножья кушетки. С этого места видно черный экран аппаратуры мониторинга состояния пациентов и охапку проводов, которые тянутся к стене. В двух квадратных метрах смотровой уместился полный набор для реанимации.       При виде этого серьезного ассортимента Стайлза одолевает мысль, что он зря пришел. Или не зря?.. Наверное, ему просто так кажется при виде техники для спасения жизней?.. Под слоем сомнений мигает мысль, что ему все равно нужна помощь, даже если он ошибся с тем, где должен ее получить.       Затем его одолевает волнение. Могут ли они отчитать его, когда он скажет из-за чего пришел, и отправить в обычную больницу? Он не уверен, что у него хватит духу записаться к врачу и дождаться приема, его запас нервных клеток совсем иссяк. Он просто не знает, что еще ему делать, кроме как не получиться консультацию экстренно в приемном покое. Что же. Теперь Стайлз выглядит так, словно даже упавшая булавка может спровоцировать его к побегу.       При виде пугливого, потерянного выражение лица подростка сердце медсестры смягчается. Она поправляет очки и спрашивает, на этот раз поприветливее: — Ну, что случилось?       — А-м… Ну у меня, в общем-то я…       В его мозгу крутится то одно, то другое начало истории. Цельное предложения никак не складывается.       Стайлз видит по выражению лица медсестры, что она начинает терять терпение, и тогда он просто выпаливает, что есть: — Когда я зашел в душ сегодня утром…       — Ближе к делу, — она перебивает его. По его лицу видно, что он немного обижен. — Что у тебя болит? Где болит?       Стайлз гримасничает, но все же рассказывает о том, как прикоснулся к себе и обнаружил резкую боль. Он не сильно вдается в подробности своего эмоционального состояния и как это было, ведь все указывает на то, что его душевные терзания здесь мало кого интересуют. Но все же он стоически называет вещи своими именами, их клиническими названиями; попутно он пытается донести характер или серьезность своей боли, опасаясь, что его развернут и отправят домой, не восприняв его проблему всерьез. Поэтому он не забывает упомянуть кровь и вчерашние мучения от просиживания на стуле в школе, из-за которых он не смог сегодня туда пойти и был вынужден остаться дома.       Медсестра не делает записей, но слушает, смотря ему в глаза на протяжении всего рассказа и мысленно протоколирует все услышанное. К облегчению Стайлза, когда он заканчивает, она не надсмехается над ним и не преуменьшает серьезность его проблемы. По крайней мере, вслух.       — Понятно, — говорит она кратко. — Жди здесь. Скоро подойдет хирург и осмотрит тебя. Никуда не уходи, будь тут.       Она повторяет это несколько раз, словно знает, как сильно он хочет удрать отсюда после своего честного рассказа. А может, все куда проще и так оно и есть? Наверняка, кто-то уже убегал и оказывался в еще большей беде позже. Стайлз знает: работа медицинских работников — предотвращать, чтобы с людьми случилось плохое. Они здесь заодно, напоминает он себе. Вот и все. Это просто работа этих людей. Ничего личного. Это так же значит, что никому нет дела до того, что он от них скрывает.       Стайлз повторяет эту мысль, пока ждет.       Мысль, что им плевать, как он получил такую рану, успокаивает его страх перед неизвестностью и волнение из-за возможных нежелательных вопросов.       Его просто осмотрят, рассуждает он. Они скажут, что дальше делать. Потом он вернется домой и забудет об этом маленьком экстремальном путешествии. Кроме двух-трех врачей никто никогда не узнает. Верно. Они ведь не могут распространять, что он здесь был? Это его личное дело. Он уже достаточно зрелый, чтобы самому решать, кому и что докладывать о своем здоровье. Ведь так?..       Тревожное предчувствие, что все обернется еще одной проблемой, не хочет проходить. Возможно, Стайлзу стоило лучше все обдумать и прошерстить «Гугл» перед тем, как соваться в больницу при своем специфичном характере травм. Он не очень-то хорошо разбирается в том, как больница должна реагировать по закону в таких ситуациях, как его.       Пару минут спустя высокорослый мужчина во врачебном костюме заходит за перегородку. Он даже не здоровается как следует. Стайлзу приходится прочитать имя с нагрудного бейджика. «Доктор Парк». Стайлз решает, что мистер будет просто «Доктор».       Доктор задает те же самые вопросы, что уже задавала медсестра. Но в отличие от коллеги, он не только слушает, а так же уточняет детали и задает вопросы в ответ. Глаза хирурга загораются узнаванием, когда он понимает, в чем дело. Судя по всему, он так же отлично знает, как с этим обходиться. Доктор оперативно завершает опрос, задергивает шторку и диктует, как именно Стайлзу лечь на кушетку для осмотра.       Стайлзу совершенно не хочется раздеваться. Но тон доктора не оставляет место для дискуссии. Да и Стайлз понимал, когда сюда ехал, что этот момент случится, так что смог морально себя подготовить. Повозившись со штанами, он запрыгивает на койку для осмотра и ложится набок.       Доктор пододвигает к себе табурет, присаживается рядом.       Стайлз старается не паниковать и лежать бездвижно, но все рано вздрагивает, когда рука в перчатке касается его кожи. Если монитор сердечного ритма был бы включен и подключен к нему, Стайлз уверен, что показатели его пульса встревожили бы доктора больше, чем тромбированный геморрой, который он обнаружил.       Стайлз прикрывает глаза в надежде, что осмотр закончится побыстрее.       Без предупреждения рука доктора смещается к желтовато-зеленому синяку на пояснице, и глаза Стайлза распахивается от неожиданности.       — Ты где-то упал?       Доктор избегает сильно давить.       Стайлз все равно вздыхает, словно ему больно. Он не отвечает.       — Ого, кто тебя так?.. — Доктор приподнимает футболку Стайлза и следует за картой синяков и царапин, тянущихся выше по спине к лопаткам. Они крупнее и более насыщенно желто-зеленого оттенка, чем те небольшие синяки, что проглядываются на его бедрах.       Стайлз дергается от рук доктора, словно они ледяные. Они не такие.       — Все, все, я больше не трогаю… — Доктор отстраняется. — Одевайся и давай-ка честно поговорим. — Мужчина встает и идет выбросить перчатки. Он отворачивается, чтобы дать своему пациенту уединение.       Стайлз вскакивает с кушетки, он натягивает штаны, чувствуя, как горит лицо и как предательски дрожат руки. Одевшись, он поворачивается и видит, что доктор стоит у шторки в месте выхода, записывая что-то в планшетку навису. Можно подумать, он выбрал встать там случайно. Ага, конечно, так я тебе и поверил. Больше похоже на то, что он стоит там, готовый ловить, если Стайлз надумает ломануться наутек, не получив ни плана лечения, ни позволения быть свободным. Другого пути нет; только если через соседнюю койку, а это как-то по-детски.       Доктор что-то строчит в планшетке. Стайлз все же подумывает — может, сбежать через «стенку»? — но вид проводов его останавливает. Он не хочет зацепиться за них ногой и снести технику на пару сотен тысяч.       Без преувеличения, Стайлз чувствует себя в ловушке.       Доктор смотрит на него.       — У тебя много синяков. Знаешь, не похоже, чтобы ты упал. Тебя избили?       — Какие-то придурки с игровой площадки… — Стайлз тихо соглашается. Он решает, будет проще, если он повторит ту же историю, что рассказал отцу.       Он не ожидает, что разговор свернет не туда.       — Другие травмы, это тоже они?       — Ч-что?..       — Я про синяки у тебя на бедрах. А еще воспаление на фоне разрыва поверхностных вен. Такое не от одних пинков происходит.       Глаза Стайлза мокнут. Этот хирург, он что, хочет выбить из меня признание?       Он не отвечает.       Доктор еще ниже склоняет подбородок.       — Помоги мне, приятель… Стайлз, да? — хирург бросает взгляд на планшетку с анкетой пациента. — Я правильно понимаю, это было изнасилование? Ты здесь, чтобы никто дома не узнал о том, что с тобой случилось, ведь так? — спрашивает мужчина жутко спокойным профессиональным тоном.       Стайлз давится воздухом. В тот момент, когда это обвинение произнесено, по его лицу и тому, как плохо он держится на ногах, уже становится понятен ответ.       Доктор что-то чиркает в анкету.       Стайлзу кажется, он упадет, у него темнеет перед глазами. Во избежание этого, он присаживается на край койки и опускает взгляд в пол. Он не собирается ни на кого смотреть, пока не свинтит с больницы. В висках у Стайлза стучит пульс, как барабанные удары.       С каждым вздохом ему становится все хуже. Стены из штор наседают, становится душно. Паника подкрадывается к Стайлзу вместе с ощущением пустоты в груди и… Неожиданно доктор отступает.       — Хорошо, — доктор разводит руки в стороны в жесте мира. — Я обязан был спросить для протокола. Я больше не буду спрашивать об этом, ладно?       Стайлз слабо кивает.       Писк в ушах постепенно затихает, темнота отступает.       Он слышит, как доктор говорит про то, что его синяки неплохо заживают и не требуют вмешательства, но что у него есть тромбированный геморрой, который необходимо вскрыть в операционной. На этих словах голова Стайлза вздергивается вверх, а взгляд становится напуганный.       — Мне нужна операция?       — Маленькое вмешательство. Мы сделаем вскрытие в малой операционной. С применением анестезии. Больно не будет.       — И сколько это займет?.. Мне нужно завтра в школу.       — Дело десяти-пятнадцати минут. Сразу после можешь идти домой, — говорит доктор деловым тоном, который должен успокаивать. По лицу Стайлза видно, что он не успокоен. Тогда доктор подается порыву и плоско шутит: — Не переживай, даже если это было бы что-то серьезное, у нас все равно нет места для тебя. Весь послеоперационный блок набит битком.       — Что, правда? — Стайлз неубежденно приподнимает бровь. В его карих глазах читается усмешка и смирение.       Доктор качает головой в стороны.       — Пойдем за мной.       Они уходят в направлении лифта.

***

      Предобеденное время в больнице почти всегда выдается шумным и суматошным. Вот и сейчас. Когда Питер Хейл заходит в «Мемориальный госпиталь Бейкон Хиллс», его встречает скрип каталки — везут полуживого мотоциклиста с аварии. Парня передают врачам, и те увозят его в операционный блок. Никто не замечает мужчину в неприметном сером пальто.       Питер ведет себя вольготно, прогуливаясь по больнице, без напряга избегает персонал больницы на своем пути. Запахи направляют его. Он ведет носом по сквозняку коридора. Антисептик. Кровь. Страх. Незнакомые люди. Все не то. Он слегка поворачивает голову. Метал. Кошки. Вот, уже ближе. Вино. Пряжа Ализе Пуффи. Вот оно. Он нашел.       Питер толкает двери хирургического стационара и оказывается в длинном коридоре. Некоторые белые двери закрытые, некоторые открыты. Пожилой мужчина медленно прогуливается вдоль стены, шаркая по полу с завидным упорством для своих лет. Запах банши здесь сильнее, чем был. Питеру не составляет труда определить, в какой палате лежит его если не подруга, то хотя бы знакомая.       Он останавливается перед дверью.       Они не виделись с Мирандой уже шесть лет. У Питера колит в кончиках пальцев и вибрирует в груди, когда его одолевает легкий мандраж, обычно ему несвойственный. Узнает ли она меня? Он сильно изменился за время, что провел в лечебнице.       Питер берется за ручку двери, опускает и входит внутрь, чтобы узнать ответы.       Палата небольшая, но и не тесная. На окне висят жалюзи, мягкий свет пробивается через щели внутрь. Банши по имени Миранда лежит на высокой больничной кровати, подпертая подушками. Ее лицо не видно за высоко поднятой книгой, которую она держит в руках в костлявых пальцах. Зато видно макушку, Питер узнает темные кучерявые волосы с блестящими секущимися кончиками, при виде которых у него, как и шесть лет назад, дергается глаз. Боже, он и забыл, как он ненавидит эти волосы. Возможно, в следующий раз он придет к Миранде с ножницами ночью, чтобы ее подстричь. На это так же невыносимо смотреть, как и всегда. Стало даже хуже, чем всегда! Ужасно.       Миранда перелистывает страницу. В комнате так тихо, что слышится только шорох этого движения. Банши опускает книгу, чтобы поправить очки и немного отдохнуть от чтения. Она видит мужчину у двери своей палаты и громко кричит: — Впаа-а!!!       Питер чуть склоняет голову набок и иронично вскидывает бровь. — Какое яркое приветствие.       Миранда, заканчивая вопить, понимает, что вошедший гость не опасен. Где-то она его уже видела. Да и голос что-то чешет в мозгах, взвывая к прошлому. Она наклоняется грудью, насколько позволяют ее швы на животе под повязками, и тут в ее мозгу щелкает.       — Питер?.. — Она не шепчет, но после крика ее обычный голос кажется тихим.       — Привет, — альфа машет ей пальцами.       — Как ты… Ты же был в коме? — Она подбирает книгу, выпавшую из рук, и сжимает на коленях. Не от страха, скорее для эмоциональной поддержки. Наверняка, не каждый день встретишь старого знакомого, о котором многие годы думала как он там, а он просто объявляется у тебя в палате. — Я думала, ты давно одной ногой в могиле?       Питер ухмыляется: — А когда я не?       — Ты постарел, — Миранда выглядит озадаченно, изучая его лицо.       — Огонь забрал свое, — отвечает Питер.       Миранда моргает. Затем еще раз. И еще. Словно думает, что задремала и пытается проснуться. Но она по-прежнему видит Питера и принимает, что он не плод ее воображения.       — Как ты вышел из комы? — спрашивает она, делая акцент на «как».       — Я никогда не был в коме, — Питер скалится. — Охотники пичкали меня ингибиторами. Они… — Он проходит к изножью кровати и хватается за перила. Сладкий запах возмездия еще стоит перед носом стеной фантомного аромата крови. — Если бы не их вмешательство, я не пробыл бы таким и года! Они отняли у меня все. Я не мог ни двигаться, ни говорить. — Перила скрипят под руками Питера. Он отпускает их и выпрямляется. На его лицо возвращается маска самообладания. — Неважно. Это в прошлом. Что-то случилось. И вот я здесь.       Миранда бросает взгляд на дверь. До нее запоздало доходит, что она громко кричала. Может, кто-нибудь слышал и ворвется, спасет ее от этого разговора, от Питера? Она ждет секунду, другую. Питер ее не торопит.       Никто не врывается. Наверное, люди уже давно привыкли, что-то кто-то вопит в хирургическом отделении.       — Как ты узнал, где меня искать?       — Я заезжал к тебе домой. Соседи подсказали.       — Они знают, где я? — она удивляется.       — Они видели в окно, как тебя забрали на скорой. Решили, что ты опять пила вино и у тебя язва открылась или вроде того. Какое это имеет значение? — Питер закатывает глаза.       Миранда подбирает ноги ближе к себе, когда садится выше.       — Ты знал, что я в больнице, и все равно пришел парить мне мозги?! — говорит она обвиняющим тоном. Ее ломкие кудрявые волосы колышутся от движения, как запутавшая рыболовная сеть на ветру. — Что бы там тебе ни было нужно, это не могло подождать?       Питер игнорирует ее детскую капризность. — У меня есть к тебе пару вопросов, если ты не против.       — Даже если буду против, тебя это остановит?.. — Миранда побеждено вздыхает: — Ну, что у тебя?       Хотя Питер с ответом не тянет, он говорит не сразу, что ему нужно, а начинает издалека. Как пантера, неспешно подбирающаяся из зарослей к добыче вместо того, чтобы просто прыгнуть и спугнуть ее.       — Ты была на похоронах Троя? — спрашивает он.       Миранда, которая искала на своем одеяле волосинки, чтобы смахнуть их, замирает. Ее руки опускаются вдоль тела, а взгляд уходит в сторону, обратную от Хейла. Она помнит тот день. Это видно по ее траурной реакции.       Она не отвечает, но Питер более чем уверен, что Миранда участвовала в похоронной процессии, если не для всех членов стаи, то хотя бы для Троя. Они двое были друзьями. Не прийти попрощаться с другом было бы подлым, а это не в ее характере.       Тот факт, что Трой был любимчиком Миранды, не новость. Раньше Питера это раздражало. Это было почвой для подшучиваний и ревности.       Сейчас же любовь к Трою — то, что Питера и Миранду объединяет.       Если Питер собирается вернуть Троя, ему нужно, чтобы банши тоже этого хотела. Иначе она ничего не скажет, даже под пытками. За годы знакомства Питер уже понял, как обстоят дела в таких вопросах, насколько банши принципиальные и жадные на информацию. Ему необходимо напомнить ей, насколько Трой был ценен.       — Сожалею о случившемся, — говорит Миранда.       — Принимается.       — Трой не заслуживал такого. Он…       Миранда не знает, как закончить, и Питер подхватывает: — Он был упрямым. Хитрым. Но хорошим… Возможно, даже слишком хорошим для меня.       — Он делал тебя лучше. Это его выбор.       — Он толкал меня вперед. Держал на плаву. Это правда.       — Да, Трой любил жизнь, — Миранда опечаленно полуылыбается. — Умный был парень…       — И никогда не соглашался на укус, так что не такой уж и умный.       Миранда поднимает голову на голос Питера.       — Ты уважал его выбор. Это правильно, — говорит она.       Питер мрачно усмехается: — И вот итог. Сгорел в пожаре, как глупая преданная собака. Эта война, он даже не был ее частью. Он… — Питер отворачивается на секунду. Неправильно злиться на Троя. На охотников можно. Но он здесь не за этим. Он продолжает, когда злость утихает: — Ты хотя бы попала на его похороны. Меня на них даже не было.       — Людей было немного, — вспоминает она, слыша в его словах невысказанную просьбу рассказать об том дне. — Ветер сильный. Тогда дул ветер. Все, кто был, замерзли. Не стали долго стоять. Не нравится мне это… никто толком не поговорил… — Она горько усмехается: — Некоторые уехали в течение месяца. После пожара. Стало ясно, что нас некому защищать. Охотники и раньше переходили границы. Но вот так убивать целую стаю, с людьми. Все были напуганы, кто вас знал… Иногда я думала, как до этого дошло. Но прошлое лучше не ворошить. Алкоголизм дважды не заработать, а вот сдохнуть от собственной язвы… Тук, тук, тук. Кто за дверью? Смерть. — Миранда прикладывается к подушкам и осторожно сжимает рукой живот.       Воздух уплотняется.       — Я бью охотников, один за другим, — Питер рычит. — Затем я стану самым могущественным альфой в Северной Калифорнии.       — Мания величия у тебя всегда была. — Она смотрит на него: — А от меня ты что хочешь? Благословение? Сплетни?       — Я хочу воскресить Троя.       Тишина.       Снова говорит Питер.       — Ты скажешь мне как. Помнится, лет двенадцать назад ты говорила, что это возможно.       — Когда?.. — Миранда уставши трет глаза.       — Праздничный ужин, неважно, — Питер отмахивается от ее вопроса.       — Это не сказка, Питер. У всего есть цена, — она сердится от того, как легко он говорит о таких серьезных вещах.       — Я верну его, — он клянется.       Миранда решает пока его не прогонять.       Она подольше задерживается на Питере взглядом, как бы насыщаясь его видом. Шесть лет назад он выглядел совсем не так, он был моложе, из-за своей причудливой регенерации походил на школьника, из-за чего люди часто не воспринимали его угрозы и оскорбления всерьез, а его глаза не вспыхивали багряным в моменты злости, как у альфы. Он стал сильнее, свирепее и его злость делает его еще амбициознее, чем когда-либо прежде. Миранда это чувствует. Руки Питера в крови. И это не конец. Адское пламя будет бушевать внутри этого Хейла и дальше, пока не испепелит все человеческое и хорошее, что так усердно взращивал и лелеял Трой. Все его труды канут в не бытье вместе с ним. А все потому, что у Питера отняли его демпфер.       Миранда чуть покачивает головой: — Ты не пережил горе. Тебе нужно сделать это и отпустить его. Он давно уже умер, нет поводов считать, что он до сих пор в Чистилище. К тому же… Если у тебя получится и Совет узнает о тебе, они запрут тебя в Доме Эха и будут препарировать, пока ты не рассыпаешься в прах. Ты так хочешь?       Питер делает шаг вперед. — Шести лет не хватило. Не говори мне отпустить его, — он с напряжением смотрит на нее. — Я хочу знать — он еще там или нет? Неужели до сих пор не понятно? Меня не волнует цена.       Во взгляд Миранды помимо сожаления пробирается протест.       Питер наклоняет подбородок к груди, в его голосе появляется тень угрозы: — Не заставляй меня угрожать тебе, Миранда. Я знаю, где ты живешь.       Миранда быстро сдувается.       Она начинает говорить (подбирая слова, будто каждое может обернуться против нее).       Она неспешно, но кратко рассказывает ему о способе воскрешения Троя.       Когда она заканчивает, Питер не выглядит обрадованным.       — Я не понимаю, как это должно работать!       — Тебе и не надо.       — Все банши такие сложные? — он закатывает глаза. — Мне просто нужны ответы.       — Я тебе не справочная.       Он пытается держать себя в руках.       — И что, мне смочить воронье перо мочой осла и ждать, когда Неметон запоет? — сухо бросает он. — Что мне делать? Это не по моей части.       Миранда наотрез качает головой и скрещивает на груди руки. — Найди другую банши.       Питер хочет ответить колко и резко, но прикусывает себе язык и процеживает: — Я не могу сейчас все бросить и уехать. Где я найду в Бейкон Хиллс еще одну… — он осекается на полуслове.       Небольшая пауза.       Питер медленно, почти с интересом говорит:       — Ох…       Осознание.       Миранда уставши смотрит на него со своей горы подушек.       — Если это все, — она тянется к книге, — не мог бы ты исчезнуть? У меня от тебя кишки болят. — Кажется, она не шутит.       Миранда прячется за раскрытой книгой.       Питер не думает прощаться с сантиментами. Он разворачивается, бросает через плечо «Не болей», после чего выходит из палаты.       Шагая по коридору, он думает о Мартин.       Шесть лет назад силы ее внучки еще спали.       Но сейчас...       Укус Крейга нарушил барьер.       Значит, сила мисс Мартин скоро проснется, а, может, что уже начала. Что было бы хорошо для Питера. Тогда ему остается только подойти ближе. И посмотреть, что из этого выйдет.       Порадованный этой новостью, Питер становится разговорчивее. Он не замечает этого, пока заигрывает с медсестрой; та ловит его в дверях и принимается допрашивает, что он здесь делает, ведь этот корпус закрыт для посещений, так что ему больше ничего не остается, кроме как свести ее с ума своей обаятельной улыбкой и выдуманной жалостливой историей. Но замечает, когда какой-то парень тормозит закрывающиеся двери лифта носком и проскальзывает внутрь. Питер узнает в нем свои новые связи. Стайлз.       Значит, Питеру не почудился его запах в больнице.