Ну, здрасьте-мордасти

Вроде всё есть: дом хороший, семья любящая, стол полный и чего не хватало парням, которые идут пришиваться. «С жиру бесятся буржуи херовые» — подумал Кащей, заливая свои мысли стаканом самогонки. Он мог понять нынешнюю скорлупу у которых и дома то нет и бабкой воспитываются, от которой землей уже тащит. Когда колдырей квартира полная, а блевотина их желтая и вонючая по стене уже скатывается. И видел он как мелкие пацанёнки прибегали в качалку разодранные в клочья их же родаками конченными. То им дети ебаться мешали на диване гнилом, то белку ловили очередную. Сам видел и сам почувствовал на себе какого это жрать подошву вареную, которая по лицу его недавно ездила. Не хочется жить так молодым парнишкам, у которых жизнь вся впереди. Но какая может быть жизнь, когда в ней лишь руки разбитые, чернушка и спирт гашеный. Помнит Кащей как Адидас пришивался по малолетке. Может и пришиваться не хотел, но улица вынудила. Таких сладких и холёных быстро раскалывают. Но он свой авторитет заработал геройством ради пацанов отбитых, умением образом своим «хорошего парня» подхалимаж кидать кому надо, говорить слова правильные с уважаемыми людьми. Не испытывал Кащей к нему ничего хорошего и ничего плохого. Для него важно, чтоб тот сидел на жопе смирно и не лез туда, где дела кащеевские. Адидас был лицом в белом царстве, а Кащей в тёмном. После отсидки пятилетней у Кащея имя срослось с погонялам его. И вышел уже другой: взрывной, разницы между улицей и миром воровским не видел, глаза в чернухе утонули. Что ж произошло там с ним — одному Богу известно. Из нынешних возрастов никто не знал ни имени его, ни прошлого лишь байки ходили разные. Но страх всегда внушить умел. Каждый понимал, что меры он не знал и остановиться не мог, если что-то не по его. И знал как с отбитыми в край говорить, потому что сам такой был. По крайней мере, пришлось стать таким. Вот и сейчас старший сидит на диване в коморке своей прокуренной, в карты играет с двумя мужиками здоровыми, сальными, у которых одна рука, как три его, но одетые хуже, чем алкаши подвальные. Кащей выделялся на их фоне, да и, впрочем, на фоне всех. Одет с иголочки: в брюках черных, рубашке глаженной, ботинки начищенные всегда, и разило от него духами крепкими. Интересно, что себе он не позволял на людях появляться в хлам залитым или на пике прихода от черняшки. «Первое впечатление — это пыль в глаза» — так гласило одно из правил кащеевских, потому что на своём веку видел он много овечек божьих, которые глотки перегрызали и кишки чужие наматывали на шеи тех самых волков. Нельзя было говорить наобум что попало. И главное иметь всегда запасной вариант. — Кащей, там Адидас пришел. — заглядывает в коморку один пацан мелкий и ловит взгляд на себе его и двух дружков. Глаза в секунду опускает и выходит. «Дело сделал гуляй несмело» — второе негласное правило кащеевское для пацанов. Говорил им не раз, что короли они только на своей улице, а на чужих нехер появляться. Проблемы то ему разгребать, а не им, хотя и со смотрящих спросит немало. — Так, ладно мужики, дела решать надо. — хлопнув себя по коленям, он встал с дивана, — Без меня доиграете. Адидас стоял привычно, хотя Кащей сразу понял, что нервничает Суворов порядком. Кипишь становился в тренажерке душной, пацаны сбирались вокруг старших. — О, кто пришел, морда автоматная! — саркастично говорит Кащей, крутил в руке сигарету. Тот лишь кивнул холодно в ответ, голову набок наклонив слегка и смотрел на Кащея. — Про Ералаша в курсе? — подходит ближе старший к Суворову и тон голоса уже серьезный. Сигарету закуривает новую. — В курсе. — коротко отвечает Адидас и оборачивается, подзывая рукой кого-то, — Кирилл, ай да сюда. — держит он паренька за плечо и подталкивает к Кащею. Пацан дрожит, голову опустил, глаза бегали, как будто спасения искали. На лбу шрам был с кровью свежей. Кащей посмотрел на него без интереса и дым выдохнул табачный в лицо кровавое. — Ну рассказывай, как всё было. — глаза холодные кащеевские, зелено-карие, в пацана въелись. Рассказывал бедный Кирилл свою небылицу отрывисто, голосом писклявым вдруг, кажись вот-вот заплачет. Но кого волнует он, когда другой универсамовский с головой расквашенной в земле лежит. — Простите пацаны, я ж ниче…ниче не мог сделать. П-правда! — голова всё ниже-ниже опускалась у пацанёнка. Сам не понимал в какую яму себя закапывает при всех. — Пацаны не извиняются. — затяжку делает старший и пепел на ботинок сбрасывает Кирилла. — А голова то болит? — спрашивает спокойно Кащей и этим вопросом сбивает с толку всех. Не был он человеком, кто переживать за кого-то будет. Но был бы он Кащеем, если бы в его вопросе не было второго дна. — Н-нет, вчера же было вечером…всё. — глаза поднимает пацан на старшего и это было его ошибкой. — Вчера говоришь? А че ж кровь то до сих идет? — Кащей кивает пару суперам и те Кириллу руки заламывают за спину. Держат крепко, пока тот непонимающе то на одного, то на другого глядит. — Эй, пацаны, вы ч-чего? Отпустите, я же правду с-сказал! — Правду говоришь… А чё тогда дядя Толя сегодня приходил весь зачуханный?! Говорил, что ладно хоть одного спас! — грубый громкий голос Кащея отскакивал от сырых стен тренажерки. Паренек над которых он орал, весь скукожился, шею спрятал в широкий ворот куртки и глаза трусливо закрыл. Сигарету горящую Кащей ко лбу его приложил и вмял. Запах паленой кожи сразу ударили в нос старшему. Крик Кирилла так и остался в тренажерке незамеченным. Суворов смотрел на представление кащеевское со смешанными чувствами, но он знал куда ведет паренька и жаль ему не было. — Загасите его, — вытирает руку Кащей о брюки и новую сигарету достает, которую за ухо по обычаю кладет, — только не здесь. — на Адидаса посмотрел, мол, пост-сдал пост-принял — дальше дело за ним. » — Понимаешь, Кащеюшка, людям власть надо давать. — лежит на шконке мужчина в майке серой с пятнами грязными из-под которой наколки выглядывали. Соломинку в зубах золотых держит, — иначе спихнут тебя рано или поздно. — говорил он с толком с расставкой в голосе, будто вчера с Сократом пил, а сегодня Аристотель ему приносил мак толченный. — А не зажрутся разве? — еще молодой универсамовский автор, сидел на койке напротив собеседника своего. — А я говорил всю давать что ли?» Могут ли люди с пути намеченного сойти сами или с помощью кого-то — вопрос простой. Если верить в судьбу, то каких-то людей до последнего она будет сводить вместе: пересекать, взгляды ловить, имена друг друга слышать от кого-нибудь. А если жить в советской реальности, то очень сложно представить двух людей из совершенно разных миров вместе. — …потом она еще сказал, что пойдет в магазин, а её мужик всё ни в каку. — Захлопнись наконец или тебе рот занять полезным? — перебил грубо Кащей девушку в мехах, которая садилась к нему в машину. Сам же около восьмёрки своей стоял еще. Смотрел, как Адидас белокурую молоденькую бабу встречал у пятиэтажки. Видел Суворова счастливым слишком рядом с ней. Еще с утра морду кривил пока чушпана отшивали, а сейчас идёт уже — авоську забрал из её из рук и лыбиться. «Джентльмен хуев» — и с этой мысль провожал их взглядом. А на девчонке платок красный расписной из-под которого волосы светлые виднелись. Видел его где-то уже. Завидно было Кащею впервые за последнее время. Не видел он в Адидасе ничего, что могло женщине нормальной понравиться. Знал ведь он его не группировщиком еще, а просто Вовой Суворовым, который извивался как уж на сковородке, когда за яйца его возьмут. Готов всё с ног на голову перевернуть лишь бы чистеньким выйти и отца не расстроить. А этой, видишь, понравился. Но до поры до времени, пока кто-то глаза ей не откроет. — Ну мы едем? — дверь машины приоткрывает Люда и говорит нетерпеливо, губы толстые надувая. — Нет. Я прогуляться хочу. — В смысле мы не поедем в кафешку? — голос высокий, но уже прокуренный у Люды. Удивленно она брови тонкие подняла, глядя на мужчину равнодушного. Дверь Кащей полностью открывает Людину и стоит ждет пока выйдет. — Мы вместе гулять пойдем? — Ты дура глухая что ли? Иди погуляй до дому своего. Девушка обижено выходит из машины, хлопая громко дверью и уходит быстро, цокая каблуками сапог. — Еще раз хлопни мне тут, истеричка! — крикнул в спину девушке явно обиженной, но ему до её чувств дело не было, а вот машину берёг, потому что досталась ему дорого. Пока с Людкой разбирался, на Кащея двое парней молодых смотрело искоса. Он называл таких «ёблорыцари», которые только и могут посмотреть осуждающе, а сказать или тем более сделать что-то побояться. — Чё стоим? СтатУю увидели? Верочка была воодушевлённая на этой недели. То ли, потому что новый год рядом, хотя она уже взрослая, чтобы в чудо новогоднее верить, то ли причина её настроения был Суворов. Даже полы сейчас в квартире она мыла с улыбкой на лице. — Довольная ходишь, появился чтоль кто? — говорит Катерина, восседая на стуле кухонным, будто на троне и оценивала качество мытых полов. — В подоле еще не принеси мне. Не хотелось ей говорить сегодня с мачехой, хоть понимала, что целый день дома сидя они обязательно поговорят — уж Катерина найдет тему. — Нет, просто настроение хорошее. — выжимает Вера тряпку желтую половую и к женщине оборачивается. — Тебе за детьми еще в садик не надо? Уже три, вроде как. — поглядывает на часы настенные девушка. — Ты меня еще из дома собственного выгонять удумала? И так целый день на ногах, только села еще! — Ты лежала до этого. — вытирает Вера подоконники и спокойно говорит. Бессмысленно на провокации Катерины отвечать. — Не спорь со мной, дрянь уличная, лучше бы юбки длиннее одевала. — поднялась нервно женщина со стула и ведро с водой пнула ногой, когда в коридор вышла. Обернулась Вера и лишь руки опустила, потому что пол заново мыть нужно так еще воду собрать грязную. День Веры был обыкновенным, как и вечер. В свой выходной она успела приготовить поесть щей, ею нелюбимых и еще картошку, что оставалась вялая и желтая — пожарила, а в местах, где уже гнить начала пришлось срезать (оставалось от всей картошины малая часть, напоминающее что-то съедобное). А ещё пришлось идти за детьми самой, потому что у Катерины снова ступор случился — сверлила взглядом пустым потолок белый. Пусть и не было темно еще, и людей было достаточно на улицах, но не покидало её чувство, что будто липкое, цепкое что-то на ней было. От самого дома и до детского сада. Оглядываться она не хотела. Это означало бы, что боится Вера, может увидеть то или того, кого не нужно. — Вера пришла, Вера, Вера пришла! — радостные крики двух детей раздались на пороге детского сада. Девушка на секунду лишь остановилась. Увидела, что свет не горит в здании и тихо вокруг: дети с родителями все ушли, а за кем не пришли, на пороге оставили. Ёкнуло её сердечко ответственное — сестринское. Хоть и не родная этим детям, но понимала, что не виноваты ведь они в том, что так сложилось. Подошла скорей Верочка к мальчикам, присела около них: носы алые у обоих, щеки такие же, на бровках редких иней собрался. Смахнула она рукой холодной его, щечки каждому потерла. А они даже не плакали, не дулись, а только обнимали крепче Веру. Было ей еще хуже от этого. — Как же я могла про вас забыть то…? — тихо девушка говорит, наглаживает их, прижимает к себе. — Простите-простите-простите меня, дуру… «Часы отстали или я как Катерина отставать стала?» — Ты не дура! Ты же Вера наша. — сказал маленький Степан. — Вы замерзли тут уже. Пошлите домой скорей. — шмыгнула носом девушка и поднялась с колен, за руки детей взяв. Мысли две было лишь в голове её. Первая — это поскорей домой бы прийти и отогреть их. Боялась, что заболеют, потому что болеть — дорого. Вторая — часы наладить надо.