Разумны ли ваши страхи?

В 90-е было два вида заработка. Первый — крышевать чьи-нибудь маленькие прибыльные магазины, но так, чтобы не сильный спрос с них имелся у милиции иначе резона за это не было стоять. Второй — толкать всё, что вколоть или выкурить можно. Так, советские города утопали не только в убогости социальной, но и постепенно менялись ценности людей — насвай и черняшка не казались уже чем-то аморальным. Но если говном куриным лишь баловались и сжигали себе постепенно легкие, то черняшка мозги человека сжирала быстро и заметно: желтые руки гниют из-за ран от шприцов, кровоточат постоянно расчесы на теле, вены синие вздуваются и лопаются, а кровь не алая и жидкая, а густая как творог. Страдания приносили удовольствие, ради которого хотелось страдать ещё и ещё. Подвальные барыги толкали его людям зажиточным, но и нищета находила способы получить удовольствие временное, чтобы не видеть улиц серых, колдырей желтушных, холодильник свой пустой и такой же карман. В группировках уличных был свой кодекс, в котором подобное не приветствовалось, а наоборот призиралось. Если узнавали, что на их районе кто-то толкает дрянь вонючую, в этот же день этот человек ползком уезжал из города, оставляя за собой лишь след кровавый. И нет, они не придерживались принципов морали. Мораль для них — улица и всё, что на ней происходит. Колоться себе мог позволить лишь чушпан конченный, который убежден, что смысла в жизни нет, когда в это же время пацаны жопу рвут за асфальт и ищут как прокормить себя и близких. Были и те, кто имел свою причину, но сами не конца понимали её и понимать не собирались. Но она точно была. Рука мужская жгут пожелтевший сильно затягивает чуть выше локтя. Зубы стучат от предвкушения, когда игла холодная и тонкая кожу пронзает. По вене разливается жидкость сильным напором, хоть так и нельзя, но это он делал не в первой. Один куб или два было в нем — уже неважно. Мужчина кучерявый шприц пустой откинул куда-то в сторону, а сам на кровать скрипучую улегся и руки по обе стороны раскинул. Мысли кружились ему казалось, а это была голова, в которой мозги немели и расплывались в очередной раз. » — Маратка, ты чё там, шкеришься от меня? — сказал Кащей, облокотившейся на восьмёрку свою. Стоял он курил, взгляд сощурил, смотря на пацана в кепке американской пока тот из-за машины ржавой выглядывал, а потом нерешительно к старшему подошел. — Нет, я это так, кепку уронил просто. — мялся пацан, руки в карманы хотелось спрятать и глаза поднять, но знал, что понять Кащей может чего не надо понимать ему. — К старшим так-то первыми нужно подходить здороваться. — негромко, но хрипло произнес мужчина и сигарету докуренную выбросил под ноги. Руки пожали как обычно, но старший задержал приветствие и сжал грубо ладонь Адидаса младшего. — Ты что тут делаешь то? Живешь не здесь вроде. — вопросы кащеевские были всегда с подвохом. Сложно в такой момент мальчишке придумать сказать так, чтобы понравилось старшему. Но глаза Марата не бегали, смотрели лишь в грудь Кащея, а выше поднимались иногда, чтобы вид уверенный показать. — Передать надо было. — ответил пацан и на старшего глянул, — Вова попросил. Хотел тогда Марат сам себя ударить за язык длинный, который брат всегда грозился отрезать. И не зря. А руку разжал Кащей всё-таки и брови наивно поднял. — А Адидас что забыл в этом районе? В этот момент глаза кащеевские по мальчишке прошлись и зацепились «за тем самым» — из куртки кармана широкого красная расписная ткань виднелась». Жители домов как минимум три раза в неделю оставались дома, либо задерживались, где приходилось, лишь бы не засветиться во дворе с хоккейной коробкой. Именно в разбитых коробках были сборы десятков пацанов, которые то запели песни, бегая по кругу, то устраивали драки, в которых мог быть втянут случайный прохожий чушпан или шатающаяся девушка после ночной смены. Суровый снег хрустел под ногами пацанов, которые запевали Цоя и наматывали круги по коробке. Адидас стоял, засунув руки в карманы широкой куртки и громко рассчитывал каждый круг. Сами же мысли были в вечере предстоящем. Не знал он, что будет дальше. Нравилось ему время проводить с новой знакомой, пусть и другом её и не считал, но поговорить мог обо всём с ней. Единственно видел, что не нравилась ей тема уличная, то ли ужас наводила на неё, хотя пуганной не казалась (а может не пугали еще), то ли проблемы не хотела новые. — Вы сборище дрищей или пацаны? Вас любой чушпан зачморить сможет. Реще двигаемся! — подгонял Адидас расслабившихся пацанов, стоя по центру коробки, а мысли всё шли не об этом. Женщину было сложно понять эту: холодная, непреступная загадка. А загадки Суворов не любил. Из мыслей Адидаса вырвал Кащей, который поравнялся с Суворовым. Глаза сощурил, глядя на пацанов и коротко кивнул им. — Ты вижу в тренера подался, — сказал старший на Адидаса взглянув. — Хорошее дело. — Не занимался ими никто давно, поэтому и считаться с нами перестали уже с других улиц. — глаза свои не задерживает на хитрых кащеевких зенках, которые сверлят его, а от слов Адидаса вовсе почернели. — Ты предъявить хочешь, Во-ва? — Это факт, Кащей. — Ты откуда факты свои берешь, дорогой, скажи мне? Ты бы лучше не прогуливался как скорлупа со своей красной шапочкой, а делами занимался. — оборвал Кащей сразу Адидаса — не нравилось ему, когда тыкать пытался Суворов в дерьмо. Место своё знать должен и Кащей ему его укажет. Осталось только за ниточка правильные дёргать. — Какими делами? — Суворов смотрел на щербатого, который сумел втоптать его лишь двумя словами, резанувшими слух. Но виду не подал, но на ус намотал. — Сегодня Вахтанг откидывается. Пацанов с шиномонтажки убрать надо. — сигарету Кащей достаёт, но не закуривает, только в руке вертит и смотрит на пацанов безразлично, в своих мыслях витает. — Проблемы в любом случае будут. Смысла нет, только страх свой покажем. — Время выиграем, Вова, время. Вахтанг отбитый. А мы еще хуже. Кипишь народный был всегда часу в шестом. Заканчивались рабочие смены и люди шли по домам, волоча еле-еле по морозу свои ноги, которые убивались на нескольких работах за копейки или очередную зарплату в виде сухого пойка, который даже скотина не ела. А улицы в этом время были особенно пестрые, потому что одновременно видишь женщин, наряженных, детей с шапками разноцветными, мужчин за рулями автомобилей, от развалюх ржавых и до последних жигулей. Конечно, Кащею было уже не так забавно смотреть на шугающихся людей от пацанов универсамовских, которые сейчас трясли каждого второго буржуя на рыночной площади. Видел, как снимали шапки соболиные с женщин неповоротливых, от которых только визг поднимался ненужный. Видел и её в красном платочке, которая к наперсточникам подошла и стояла безучастно в толпе. Пальтишко простенькое, сумка протертая — ловить с неё нечего. Удивляло Кащея, что именно такие и слетались на главный лохотрон 90-х. Один, второй, третий давали по рублю, а то и по пять и проигрывали, а затем азарт брал своё и в ход шли шубы, шапки, украшения. А те и не брезговали ничем. Брали. «Взять больше, чем дают» — третье правило кащеевское, которое вдолбил он пацанам, которые ломались когда-то перед убогим видом старушки, отдающей им свою только полученную трехкопеечную пенсию. Наверное, именно он и отнял у пацанов часть человечного что было у них. Легко и не жалея. — Вы с ума сошли что ли, женщина?! Это же мошенники! — выступила вдруг Вера вперед, женскую руку удерживая с последними купюрами, которая тянется отдать наперсточнику за игру новую. — Уйди отсюда! Я отыграться хочу! — оттолкнула грубо она Верочку, огрызаясь на неё и тут же елейно говорит мужчине, — Возьмите, возьмите ещё 10 рублей! Ребенок той женщины ревел навзрыд, смотря на обезумевшую мамашу, стоящую с пустым кошельком и без пальто. Не может девушка мириться с этим, не может видеть настолько очевидный обман, на который клюют отчаявшиеся бедняки. — Вы не видите, что он обманщик, люди?! — не выдержав Вера смахнула стаканчики на ящике и из одного выпал шарик со вторым дном. Навряд ли именно это возмутило народ простой. Давка Верочки началась именно из-за ее поступка. — Ты чё страх потеряла, блять? — прошипел наперсточник, сжав до боли руку девушки и начал её за собой вести от разъярённой толпы. — За мной иди, не рыпайся! — встряхнул грубо он Веру, за гаражи серые уволакивая к своим товарищам. — Ты мне всю точку накрыла! Придумала чем платить то будешь, а, цаца? — Ты людей обманываешь, по тебе бобик милицейский плачет! — говорит Вера, пытаясь руку отдернуть свою. — Я сейчас кричать буду! Не ведает девушка, что говорит и когда. Ноги трясутся от страха, которые только и поспевают за мужчиной, но лицо держит, потому что верит в правоту свою. А правота её никому здесь невсралась. — Я найду тебе чем рот закрыт. — Салам, Мартын! — подходит в развалку щербатый. Руку пожимают друг другу. А универсамовский старший равнодушно-добродушной на Мартына этого смотрит, будто не видя пыхтящую за его спиной девчушку. — Здаров, Кащей, чего хотел то? Опять что ли скорлупа моя на улице вашей? — ухмыльнулся мужчина. Имя знакомое слышит девушка и всматривается в лицо его. Найти пытается в нём такое, что пугает пацанов универсамовских: а лицо светлое, глаза карие и видно кучерявый, потому что из-под шапки даже видно было волосы темные вьющиеся. «Курит красиво». — подумала Вера, понимая потом, что смотрит слишком долго и занята не тем, чем должна. Вера осознает, что не успеет сейчас убежать, когда мужик отвлечен разговором. Всё равно перехватит. Слабость собственная раздражает её, но делать то нужно что-то. — Давно не заходил к тебе. Дело есть. — сигарету Кащей берет спокойно. Закуривает. Глазами ехидными на «соседа» смотрит, а потом кивнул невзначай на девушку. — А ты чё, бабу нашел смотрю. — Да нет, ментовская точку накрыла. Наказать положено так-то. — Положено. — согласился Кащей, дым табачный выдыхая. — Слушай, тут это, перетереть надо кое-что с глазу на глаз. Мартын в машину свою желтую кинул девушку и дверь закрыл на ключ. Ушли куда-то. Вера сразу же за ручки дергает, а те лишь скрип издают пустой. Дыхание сбиваться начало, волосы в глаза затуманенные лезут. Она их нервно убирает и сиденье переднее бьет со злости. Окно. Наверное, тогда Верочка была рада, что в таких колымагах были стеклоподъёмники ручные. Руки, правда тряслись у нее, но как только воздух глотнула свежий, вываливаясь из машины прокуренной, то сразу почувствовала силу в себе. Хотя и понимала, что дело случая. Теперь знала, что ближайший месяц на рынке ей лучше не появляться, да и вообще ходить не желательно где-то по городу, потому что такие помнят и помнят не два дня. Бежала Верочка так последний раз только из библиотеки, но на этот раз была не тучная злая тетя, а злопамятный дядя с улицы, который только Богу известно, что хотел с ней сделать. Облокотилась она на первую попавшуюся машину, чтобы дыхание перевести, которое уже обжигало холодом горло неприятно, а щеки горели, потому что обветрились сильно. Но голос где-то сбоку заставил вздрогнуть её. — Далеко бежишь, красная шапочка? «Кащей» — подумала Верочка, смотря на мужчину, стоящего с ухмылкой на лице.