Забрали, да не забрали

Страх всегда первостепенен в человеке, просто он прикрывается другими чувствами, например, злость, жажда мести. Иногда боль есть главный мотиватор появления страха. Ведь как только у человека приспичивает тогда он начинается двигаться, убегать, нападать. Думал Адидас, что есть звери, как люди, которые собой пожертвуют ради человека, которого другом считают. Оказалось, что есть люди, как звери, вокруг которых жертв их немерено. Только и смотри, чтобы очередной не стать. Помнит ночью, как возле двери в качалку лежал и не мог глаза разлепить, потому что кровью заплыли, а она всё стекала ручьем со лба раздолбленного. Сплевывать её задрался каждую секунду, оттого в горле уже пересохло. Помнит, что встал и пошел куда-то, пару раз в какие-то машины врезался, помял или нет — не уточнял. Хотел по началу как-то ноги поднимать, чтобы по лестнице на этаж третий забраться. Пришлось ползти, а как до квартиры родной дополз, то отключился не знай на сколько. Глаза разбитые открыть, заставил резкий толчок открывающейся двери. Услышал маты знакомые и запах сигарет дешевых, но тогда ему впервые насрать было на это все. — Вов, ты где был то?! Я тебя полночи искал бегал, как собака уличная! Бате пришлось сказать, что ты в кино с Веркой пошел, — говорит тихо Марат, зная какой скандал отец может поднять, — Она, кстати, дома сидела с семьей одна. Ну, норм на вид была. Заволок брата в квартиру и присел около него. Видел его таким первый раз, но тому, кто сделал, хотел руки отрезать и в жопу ему затолкать. — Тебя кто так, Вов? Кащей? Этот больной?! Суворов старший лишь дышал еле-еле, сидел на полу, как кукла, над которой дети поизмывались и выкинули. Сил приложить нужно, чтобы вообще хоть какой-то признак жизни подать. Но был бы это Владимир Суворов, если бы не было в нем той воли и воинственности, которая способна из пепла восстановить его. Хотя тогда в его голове лишь крутилась мысль о мести. Он хотел не только Кащея с улицей не видеть, но и в мире этом. — Пацанов собирай ночью. — сказал Суворов. Марат глаз не отрывал от лица брата. Кивнул ему и понял тогда, что сегодня крови будет на асфальте море, но не их. Стены в больнице грели по-особенному. Даже лучше, чем дома. Здесь было спокойно, стабильно что ли, пусть и были иногда свои причуды в виде парней с улицы или бабулек желтых и противных, но Вере это нравилось. Может быть, неправильно, что ей нравится какое-то мнимое спокойствие, но это было так. В её жизни всё стало по-другому: былая шумиха казалось уже гробовой тишиной, а уличные разборки, которые теперь касались напрямую Веру, кажутся фейерверком. Страшно, что теперь ей уже не страшно. Куда-то чувство страха ушло, испарилось. Поняла она, что даже самые дикие звери бывают ласковы, но это проявляется иначе, чем у простых людей. Нет того фейерверка, к которому Вера привыкла. — Наташ, не знаешь, из какой палате Раису Михайловну выписали? У меня её карточка с анализами уже третий день лежит, — говорит Вера и в тумбочке шарится у себя, ищет ручку, чтобы в журнале расписаться перед уходом, — занесу сейчас как раз. — Так я ей унесла еще утром. Она тут ходила орала, где её докумэнты, где докумэнты! Будто я на больничную карточку кредитов набрала и Михайловне не отдаю, — сказала Наташа и руки на груди скрестила деловито, пародируя пациентку. — Она же старая уже. Ей простительно, — улыбается Вера и в журнале расписывается, — Ладно, я пошла, Наташ! — послала девушке подруге поцелуй воздушный в шутку и вышла из больницы. Вот и сейчас внутри у Верочки окрыленность была какая-то, даже холод не ощущался так колюче и вечер не таким темным. Но вот, как говорил отец, слишком хорошо тоже плохо. И это всегда оказывалось правдой. Найдется тот, кто эти крылья обломает, отрежет и выбросит, и стыдно не будет гаду. — Матрешка, что такая веселая идешь? Меня рада видеть? — хриплый голос возник будто из неоткуда. Стоял Кащей возле своей восьмерки красной в куртке черной с воротом белым, овечьим — видно, что вещь дорогая, импортная. — Сказать честно или соврать? — говорит Вера, стоя напротив него. Как всегда, в оппозиции к нему, хотя ей интересен был он, а как вот — она еще не знает. Или не хочет знать. — Врать не хорошо! Особенно мне, а правду я всегда узнаю, — улыбается привычно Кащей. С хитрецой щербатой. — Ты сам то тут, что забыл? — Матрешку одну. Такую, знаешь, язык длинный, сама красивая. Вера сделала вид нарочный, глаза наверх подняла, будто задумалась серьезно. — Не припоминаю такую. — У нее должок просто остался, а ведь долг платежом красен. Сама понимаешь. — Нет у нее денег, — сказала строго девушка, нахмурившись посмотрела на Кащея, которого только забавляла она. — Мне деньги не нужны. Я ее в ресторан хотел сводить, — подходит мужчина ближе к ней и спокойно говорит, рассматривая как ее ресницы дрожат от снежинок падающих. — Ты же понимаешь, что… — Это просто ужин, Вера, — тон голоса серьезный стал, как только девушка противиться начала. Не привык он отказы принимать, тем более от неё. А она вцепилась взглядом в лицо кащеевское, хотела узнать, разгадать его. Было ли дело в долге или в чём-то другом, знает только сам Кащей. А дела свои он никому никогда не рассказывает. «Чем меньше знают, тем больше живут» — четвертое правило, которому он следует и благодаря которому имеет то, что имеет.

***

На улице духота стояла, хоть вешайся, а от вида мужиков вонючих, потных, с торсом оголенным, которые шкерились под теньком было еще хуже. — На прогулку, — говорит строго надзиратель и Кащея вперед грубо толкает на выход. На глаза сразу попадается шайка блатных с шестерками их, которые прожигают его и смеются так, когда убить хотят. А Кащей знает, что хотят и за что хотят убить. — Помолиться хочу, начальник, — говорит он, а мужик при погонах кривится и головой к церквушке тюремной кивает, мол, иди бегом уже. Напротив свечника стоит паренек и на огонь смотрит, который плавит воск. От этого еще душней становится. А ведь Кащей ждет. Ждет свою похлебку за язык длинный. — Думал не приду сюда? — раздался голос прожжённый, хриплый позади и рука тяжелая на плечо легла, что аж качнулся паренек. — Ты говорил, помнится мне, про Купеча что-то да про меня, а, Кащей? Планы свои кабы строишь, так строй молча. — с каждым словом мужик плечо сжимал сильнее, отчего казалось, что оно треснет сейчас. Но тот и рот не успел раскрыть, как тут же на полу оказался согнутый от ударов. Видел из глаз приоткрытых, лишь как Гвоздь свечки церковные задувал все по одной, а у самого на спине одна большая свеча горела — татуировка, которую Кащей на всю жизнь запомнил. Кадр перед глазами меняется у него и перед ним знакомая рожа лысая стоит еще хуже надзирателя смотрит. Паренек отвернулся на другой бок от него, хотя вся спина болела, как будто переехал танк. — Кто? — спросил коротко лысый. — Упал, — ответил с трудом Кащей. Понимает, что не убедительно в любом случае будет, — Ступеньки скользкие. — Везде скользко, запомни и падать меньше будешь.

***

В машине ехали в тишине гробовой, мужчина лишь иногда поглядывал на Веру, которая в окно как уперлась с начала, так и до самого ресторана смотрела. «Гордая. Холодная. Так даже интересней» — подумал Кащей. А девушка как вывеску увидела «Чирәм», так поняла о ком Светлана Михайловна говорила. «Вадим Желтухин. Его ресторан выходит» — вспоминала Вера. Неожиданно дверь с её стороны открыл мужчина. Руку галантно ей подал, а у девушки если бы челюсть вставная была, то выпала бы от такого жеста универсамовского. — Лицо попроще сделай, Верочка, — сказал Кащей с улыбкой хитрой и под руку девушку взял, внутрь заведения заходя, — Ты же не со страшным бабаем идешь. — Ты где манерам научиться успел? — говорит девушка, а с ее плеч мужчина пальто снимает, в гардероб сдает и свою куртку снимает. — Там, где учился тебя не было. Вере неудобно жутко стало, ведь её Кащей прямо со смены приволок сюда, сам стоял в пиджачке темном в брюках выглаженных, как и все здесь одетые с иголочки. Не могла эта неуверенность девичья ускольсти от глаз кащеевских. Он прошелся взглядом по фигуре тонкой девушки, одетой в платье серое вязаное, которое облегало всё, что нужно, хоть и худа была в целом. — Красивая ты, красивая. Пойдем, — говорит мужчина и снова за руку берет Веру, к столу дальнему ведет от глаз лишних. Потому что он пришел сюда просто с ней, которая никто ему — баба левая. Кащею не очень хочется потом сплетни собирать, да и девушке незачем репутацию им же марать. — Предупредил хотя бы…я бы подготовилась, — робко отвечает Вера, глаза опустив пока собирает взгляды мужские по пути. «Еще бы, с лидером Универсамовским иду же». — Ага, чтобы ты вообще выйти не смогла потом отсюда? Я эту рубашку крахмалил час не для того, чтобы махачи устраивать. «Надо же, готовился как» — подумала и усмехнулась Вера. — Много смеяться будешь состаришься. Потом уже ресторанов не видать, — говорит Кащей и стул отодвигает для девушки и сам потом садится напротив. — Тогда придется анекдотов выписывать больше, — улыбнулась натянуто девушка на мужчину смотря. — Что будешь, матрешка? — рассматривая меню, спокойно говорит Кащей. Понимает, что не в том возрасте он, чтобы в перепалки детские играть с женщинами, но и закрывать глаза тоже не станет на неуважение к нему. — Воду. — Воду? — Без газа, — добавляет Вера, сидя как струна ровная за столом и на мужчину смотрит на полном серьезе. — Мне стейк, рагу овощное, оливье, — сказал Кащей официанту, который стоял рядом и записывал заказ, — Ей то же самое. И вино…вот это, — тыкает пальцем он в меню, а через секунду официант кивает и уходит. Молчание между двумя повисло, глазами друг друга сканировали, но Вера понять пыталась, а Кащею смотреть нравилось на нее. «И что в ней Суворов нашел…» — подумал он. — Зачем ты сюда меня привел? — А ты как думаешь? В это время принесли вино. Мужчина в руках вертел бокал, всматривался, а Вера не прикоснулась даже к своему бокалу. «Как же просто её заставить замолчать оказывается» — усмехнулся Кащей и отпил глоток, смакуя. — Вова не водит что ли по ресторанам? — выгибает бровь мужчина и на спинку стула откидывается, в девушку взглядом вцепившись, — Он со всеми такой, Верочка, со всеми. — Какой такой? — нахмурилась она. «Как пидорас» — хотелось ответить ему. — Сам себе на уме, не заметила еще? Он ведь тебя даже в коморку привел, к куче мужиков и кинул. Помнишь? — И к чему это говорить? — Глупая, — сказал Кащей, будто черту провел, — Тебя там могли по кругу пустить, если бы меня и Во-вы не было, а он ведь ушел тогда… А я так себе защитник. Заметил универсамовский как лицо у девушки меняется, нервничает, задумалась. Значит правильно всё делает. — Мог и не я зайти в коморку, а, например, Турбо, который слюни пускает на тебя. — На меня? Я его не знаю даже, — говорит Вера, пытаясь лица в тот день все вспомнить. — Как это не знаешь? Тебя же Маратик спас еще тогда, во дворе, — налил Кащей вина еще в бокал к себе пока говорил, — Пришли ко мне оба, Турбо жаловаться стал на него, про тебя рассказал. А мне не десять лет, Верочка. Я его знаю давно. — И что с этого? Он, что зверь какой-то? — раздраженно спросила девушка. — Он хуже, — ответил серьезно универсамовский. Хорошо, что в этот момент еду принесли им, потому что слушать Вера не может это больше: сейчас всё внутри сжалось неприятно, ей противно от себя стало и от группировки этой, а Кащею только в радость. Он будто наслаждался страданиями чужими, что нервничать заставлял её, что видит прекрасно, как неприятно девушке здесь, но все равно тащит. «Потому что он сраный эгоист, которому только личные хотелки важны» — злилась Вера в мыслях своих, смотрела как он есть спокойно стал мясо. — Так вот, если Вовы не будет рядом, то Турбо будет. Только вот он не нежный, как усатый. — Зачем ты говоришь это всё? — Не пара тебе Суворов, Верочка. У него всегда на первом месте будешь не ты, а всё что угодно, — режет ножом Кащей стейк свой и в рот кладет кусок небольшой. А на девушку смотрит, оценивает свою работу, но понимает, что рано. Рано еще. «Дожать надо». — Я так понимаю, ты есть не будешь? — кивает он на тарелки возле Веры полные еды, но вот бокал она опустошила в секунду. — Я домой хочу, — тихо говорит девушка, глаза опустил на руки, которые дрожать стали. Подняться хотела. Уйти скорей. Убежать отсюда, подальше от него. — Сиди, — резко сказал Кащей, — Я отвезу. «А теперь идеально» — подумал он и мысленно улыбался сам себе. Довез до подъезда девчушку, та выскочила как пробка из бутылки, слова даже не обронила по дороге, но оно ему и не нужно. Замечательно было одно, что в зеркале боковом видел, как Адидас в тени стоял. И ведь чувствовал Кащей, чувствовал, как Суворова разрывало всего, видя, как его овечка из машины выходит универсамовского ночью поздно. «Аж на курево прорвало! Радость то какая!» — из бардачка мужчина пачку сигарет достает, от которой его тошнило двое суток, а теперь с наслаждение затяжку делает. Прямо в машине сидя. Мог себе позволить по случаю особенному. Кащей только домой к себе зашел, а телефон уже звонит противно. Бутылку вина универсамовский поставил на тумбу и трубку взял, грубо ответив. — Да! — На коробку иди. — Адидас, ты что ли? — хмурится мужчина, — Завтра сбор сделаешь! А в ответ гудки оборванные. Кащей трубку с психа в стену бросил, а та разлетелась по кускам. «Блять!» — понял всё он сразу. Был план. План должен работать, и он работает. Только, кажется, не в ту сторону. «Думай, блять! Думай!» — в волосы себе вцепляется щербатый, ходит по квартире темной туда-сюда. У него был план А, который не сработал, а план Б Кащею не нравится. — Б-Батыр. Идет универсамовский по снегу хрустящему, видит, как на коробке туча пацанов собралась, а во главе рожа пидарская. Нравилось только, что разукрашенная руками собственными. Руки кащеевские помнят, как месил его и потом по полу раздирал кожу. Улыбка сама по себе лезла от картины такой. — Всем салам! Свидание что ли у меня еще одно, а, Адидас? — подмигнул ему щербатый, встав напротив, — Кто со мной поговорить то хотел? — Мы хотели. — Кто мы то? Ты что ли? — смотрит на Кащей на Турбо сначала, а потом на Демида, — Или ты? — Что пропил ты Ералаша говорить не будем, мы с пацанами и так всё видели. На своей шкуре твой…пиздеж ощутили, — говорит Суворов, — про деньги наши в сейфе, которые ты прячешь, тоже говорить не будем, про твои лобзания с хадишевскими… — Тогда чё молчать позвал? — оборвал Кащей резко Адидаса и шаг вперед сделал к нему, — Ты предъявить при всех хочешь? Яйца отросли, значит. — От тебя уже вся улица наша гниет. Под позором твоим ходим, как чушпаны, а не с улицей! — Тебе кто это напел или сказал? — повышает голос щербатый, желваки играть начинают. Видит, как пацанва кулаки сжимает, стоя позади усатого. — Люди говорят. — Говорят кур доят! А ты мне, Во-ва, хуйню несешь! Ты сам то, чё, вспомнил недавно, что с улицей? С усов икру черную вытереть не забыл? Я за эту улицу стою половину твоей жизни буржуйской! Пока ты сосиски жрал, я уже пацанов вот этих воспитывал! Кричал Кащей в этот момент на всю коробку, на весь двор, но никто высунуться из обычных людей не осмелиться никогда. Адидаса взглядом снег сверлил, будто и не слушал этого, а пацаны, как псы голодны, только команды и ждут. И дождались. Хруст раздался от лица кащеевского. Адидас и без того стертые костяшки разодрал в кровь от удара одного, но этого хватило, чтобы разрешить дальше пацанам судьбу чужую вершить. Универсам весь, будто стая налетели на Кащея, тот только успевал, то одного откидывать, то другого вырубать, но ведь их было далеко не двое, а больше полусотни. Помнит, что боль в коленях проехалась от удара арматурой, а потом ей же по лицу. Ноги чьи-то, руки встречались с каждым сантиметром тела бывшего универсамовца. — Хорош! Хорош, пацаны! — кричит Адидас и от щербатого толпа отходит послушно. Тот сидит, оперившись на стенку коробки, в крови весь — лицо заплыло, видел лишь очертания усатого, который орал во всю глотку. — Мы улица. Универсамовские, — сказал Суворов, глядя на Кащея отшитого, — Улица!