Стакан всегда наполовину полон

В квартиру свою темную заходит, тараня всё впереди себя с грохотом. Дверь входную захлопнул с такой силой, что в подъезде гул эхом остался, вешалку уронил, с тумбы всё снес и разбил. Следы кровавые оставляет следом за собой, с шумом на кухню заходя. Если со стороны кто посмотрит на походку его, то подумает, что набухался в очередной раз и по асфальту проехался мордой по дороге домой. Хотя в этот момент Кащей и правда думал сейчас напичкается черняшкой и улетят все эмоции из него вместе с мозгами — легче станет. «Неет, — смеётся в мыслях он, — чистую голову надо, чтоб ясная была. А вот на могиле Суворова обколюсь вдоволь…». Шкафчики открывает с психом все подряд, чуть не отрывает их петель. Руками, дрожащими банку спирта больничного, достает и полотенце сдергивает с крючка, что оно аж рвется напополам. — Сука усатая! — на всю хату свою говорит Кащей сам с собой, пока стирает кровь с лица. Шипят все раны и кулаки, что до костяшек голых стерты, как будто свинцом горячим капали на них. Брюки чистые и выглаженные уже были порваны и в ржавчине от арматуры испачканы вместе с курткой новой. — Блять! — произносит Кащей и стул напротив стоящий пинает с дури, тот сразу ломается в хлам, как спичка какая-то. С себя одежду всю снимает и разбрасывает по пути в ванную. Кран холодной воды открывает и в зеркало смотрит на себя. Видит, как глаза горят, как вены на шее вздулись, хотя с виду стоял спокойно. Себе он противен сейчас был до тошноты. Чувствует, что чешется все изнутри. Снова. И кулак кащеевский с зеркалом встречается. Разбивает его ударом одним на осколки маленькие, которые везде разлетаются, а ныть еще больше стало всё тело. Голова снова его чумная. Идет по осколкам босиком, те плоть разрезают и кровище море остается. В ванную ледяную залезает, а вода окрашивается в секунду в алый. Чувствует, как покалывает тело, то ли от холода, то ли от воды, которая свежие раны полоскает. «В порошок сотру и тебя и Универсам твой» — в мыслях проносится и тухнет перед глазами свет.

***

Кащей сидит напротив сокамерника своего — лысого, который со швалью в руках явно сидит. Думает и лыбится парнишка, что выйдет из игры сейчас, ведь козыри то у него. — Батыр, готов? — спрашивает Кащей у мужика. Ожидание и вкус победы на языке чувствовался у него, а лысый сидит спокойно, ни бровью не шевельнет, ни глазом. — Готов, родной, готов! — отвечает он, привстает с двумя картами в руках и на плечи кащеевские кладет шестерки — крестовую и бубновую, — Видел бы ты харю свою сейчас. А на парнишке и правда выражение лица будто говна съел и послевкусие осталось. Так и сидит он с тузами в руках. — Веер себе сделай, Кащеюшка, из них. Тебе пойдет, — язвит Батыр и чай сладкий отпивает из железной кружки. — Я в козырях всю игру сидел, у тебя десятка плешивая была за всё время. — Знаешь, родной, иногда эти козыри нахуй не нужны, когда вот тут имеется, — говорит мужик и пальцем сальным по лысой потной голове постукивает. — Но кто-то же выигрывает с мастью хорошей. — Игра как называется? — резко спрашивает Батыр и на паренька смотрит строго. — Дурак, — отвечает Кащей. — Вот ты дураком и остался! — щелбан делает мужик парню смачный и на койку ложиться, руки под голову закидывая, будто он лежит не в камере, а на острове под солнцем, — Что видишь? — Карты твои и мои…еще бито. — Правильно. И как они лежат? — Кто? — Дед Пихто! Бито как лежит?! — грубо говорит Батыр и вскакивает, снова, сев напротив Кащея, дырявит взглядом темным его. — Рубашкой к низу, — выдает парень и карты рукой перебирает, — Ты чё знал какие у меня были всю игру? — Конечно знал, родной. Кто же их так ложит, а? Запомни, в козырях сидеть не значите еще выиграть.

***

Под дикий шум пацанов ликующий, Адидас входит в коморку бывшую кащеевскую, где еще его бутылки стоят, пепельница полная — будто и не уходил вовсе. Запах стоит одеколона его, ботинки, начищенные в уголке, лежат и их уже один пацан прибрал к рукам. Взгляд тут же осуждающий схватил от старшего нового. — Че? Я бате возьму! Че добру то пропадать — сказал он, плечами пожимая и пыль невидимую с обуви стряхивает. — Ай, бери, — махнул Адидас рукой, а потом Зиму рукой подзывает. Тот подходит, как всегда, горбясь, руки в брюки. — Пагань нашел ту? — говорит тихо, руку на плечо суперу положив. — Не кололся здесь походу, — отвечает Зима, — Слушай, может он вообще того…не промышлял? — Осторожничал Кащей, вот и нет ничего, — похлопал по плечу супера Адидас и к толпе пацанов подошел снова. — Ну, пацаны, посмотрим, что в ларце Кащей прятал то! Тащи лом, Турбо, вскрывать будем, — говорит теперь новый лидер Универсама, стуча по сейфу черному рукой. — Мы его поднимать задрались. Тяжелый зараза, — предвкушено руки потирает Марат, смотря радостно на всех. — Еще бы, с нас всех собирал каждую неделю, — говорит Зима, руки в карманы деловито положив, — по рублю цедил, чертила. — Разговорчики, пацаны! Мы что бабки базарные по-вашему? — пресёк сразу Суворов всех на будущее. Не потому что мораль была у него или уважение испытывал к бывшему универсамовцу, а потому что слышать не хотел о нем больше. Нет Кащей ни с ними, ни с улицей — все — темное царство пало. — Опа! Вот они — сокровища то! — вскликивает Адидас пачками деньгами тряся и на стол каждую бросает, — А вот это уже…интересно, — вытаскивает следом пистолет, в руках вертит, а пацаны шарахаются как ошпаренные сразу. — Аккуратней давай, Вов, — говорит Марат насторожено, — Он разряженный хоть бы? — нахмуривается, разглядывает с расстояния оружие. — Заряжен конечно, Маратка! Чё его держать иначе тут? …Да не ссыте, — сказал старший и убирает его к себе за ремень, — Вон, лучше деньги поделим. Крики пацанов одобряющие сразу раздались по коморке. Каждый свою долю получить хотел и обделенным не остался в итоге. Может быть зря было сделано это Суворовым, ведь казна пуста теперь, а пацанам денег много давать это как обезьянам гранату, но отмахнулся от мысли он этой. Пусть шикуют немного хоть раз в жизни. — Мы улица, пацаны! Универсамовские! — говорит Адидас, к толпе обращаясь, которая свистом поддерживала и голосами громкими, — Не место здесь кащеевскому беспределу больше! Мы закон вершим теперь на улицах. Вера наконец детей в сад отвела и Катерину погулять отправила. Аж дышать легче стало в квартире. Успела она и убраться, и кушать приготовить, а самое хорошее — радио новое. Девушка с зарплаты новое купила, которое не трещит назойливо и станции ловит почти все. На какое-то время забылась она и о Вове, и о Кащее. «И слава Богу» — подумала Вера, сидя на кресле в гостиной, но как на зло, будто всё ей напомнить хотело о вчерашнем вечере. Вспоминает, как пришла, не разулась, не разделась и сразу в комнате своей закрылась. Тогда действительно Бога благодарила, что Катерина спала крепко. Проревела в подушку, сама не понимая зачем. Обидно было, что Кащей правду говорил. Это очевидно было. Могла ведь не здесь сейчас быть, а в земле лежать, потому что, если бы случилось это, то жить она не стала бы дальше. Плевать и на детей кучу, и на Катерину. Все равно пятно останется в памяти и на теле. С одной стороны, Кащей конченный был в ее глазах, но тогда ей искренним показался. С другой стороны, Вова какие-то игры с ней затеял, то есть он, то нет его. Сначала не отлипает неделю, а потом не звонит и не приходит, а Вера не такая, чтобы бегать за кем-то, выпрашивать. Ей своих забот хватает. «По горло уже встряла с этим Универсамом» — лицо ладонями накрыла, выдыхая устало, а мысли потоком лезли со всех сторон. Звонок в дверь заставил вскочить её с кресла. Идет, в глазок смотрит на этот раз — желания идти с кем-то из уличных нет у нее. Тем более в качалку — ни ногой. Сейчас же видит перед собой его, в синяках, в куртке нараспашку, из-под которой тельняшка выглядывала. — Чего пришел? — говорит грубо Вера и опирается на косяк двери входной. Показывает видом, что не рада Суворову. — Просто так,. а ты что злая такая? — с улыбкой кривой спрашивает Вова. — Сам не знаешь? Ты пропал куда-то, а сейчас приходишь синюшный. Зачем? — Ты обиделась что ли, Вер? — Да причем тут обиделась? — руки вскидывает она, злится. — Давай зайдем внутрь и поговорим. Мы же не как из тех передач по телику, чтоб в подъезде ругаться, — сказал Суворов еще позитив сохраняя свой с ней и идет вперед, а девушка рукой ему перегородила путь. Смотрит на него и хмурится. — Иди домой, Вов, пожалуйста, — произносит нехотя Вера слово мягкое, а вот для парня лампочка в голове загорелась — пазл воедино собрал. Не хотел ведь изначально о вчерашнем разговаривать с ней, потому что не видел смысла в этом. Кто он ей, чтобы предъявлять за встречи с Кащеем. Пусть и по вечерам, пусть и подвозил её этот, пусть и вывело это его, как увидел глазами своими. — Что он тебе сказал? — голос у Суворова сразу грубым стал, не таким приятным, как всегда, был с Верой. — Правду. — отрезала словом, девушка и за ручкой потянулась, чтобы закрыть дверь. — Да погоди ты, — останавливает ее парень и берет за плечи крепко, в квартиру заходя. Дверь не забывает закрыть, — Какую правду еще? Ты вообще его знаешь? — Зато я знаю тебя! — сбрасывает она его руки с себя и отходит, — Ты куда уходил, когда я с вашими бандитами осталась?! Резануло слух Суворову то, как назвала девушка пацанов, он ведь и сам из них был. — Меня позвали вот я и вышел, Вер, ты чего истерику закатываешь? — Я тебе никто, чтобы истерики закатывать. Но тогда со мной, что могло бы быть, ты не подумал? Если бы не Кащей зашел в коморку сраную вашу! — Он для тебя теперь герой что ли? — усмехнулся Суворов, на нее смотря прямо. Конечно, неприятно было ему слышать такое от Веры. Понял, что упустил он в отношениях с ней что-то раз сейчас приходится оправдываться, еще и этого вплетать. — Уходи, Вова, — обходит девушка парня и дверь распахивает, — Уходи. — Не уйду, — начал Суворов и к ней близко подошел, смотря на нее прежним взглядом мягким. Решил, что нехорошо в неизвестности девчонку держать. Мало ли случиться может. А она нужна ему. — Мы Кащея отшили вчера. «Как отшили? Его?» — подумала Вера, не веря ушам своим. Ведь он не мальчишка какой-то был, чтобы вот так легко выкинуть. И страшно стало где-то в глубине ей, ведь тут к гадалке не ходи, ясно, что Кащей так просто не уйдет. «Чувствовал это, поэтому и меня тащил в этот ресторан гребаный» — рассуждала мимолетно девушка, хотя сейчас мысли совершенно не здесь у нее были. — Почему? — Потому что обманывал пацанов, которые и так судьбой обижены. Вера взгляд подняла на парня, который в паре сантиметров был, пальцем по скуле проводил её. Ощущение, что сердце выскочит сейчас или воздух закончится, которого дико не хватало. — И тебе мозги пудрит специально, — шепчет Суворов и на губы смотрит Веры, — Ты ж мне дорога, чтобы рисковать тобой, дуреха.        — Дуреха?        — Ну истеричка, — усмехнулся Вова. Ладонь суворовская на шею ложиться тонкую и к себе притягивает, чувствует дыхание теплое ее и как губы их слегка касаются друг друга. Суворов смотрит на девушку, которая глазами карими своими будто магнитила его.        Бешено, быстро, грязно хотелось ему Веру. Щенячье выражение лица её покое не дает уже давно ему, сниться постоянно, в фантазиях самых пошлятских фигура женская живет. Понимает, что не он настоящий это в такие моменты, а кто-то другой похожий на него сидит внутри и бедную девчушку натягивает по ночам во снах. А сейчас она перед ним стоит. Хрупкая такая, глаза сверкают, губы розовые дразнят его. И наконец он смакует их, нежно, аккуратно, пытаясь не увечься, хоть сложно очень. Вере воздуха не хватает, звуки приятные срываются с уст её. Она на плечи руки Суворову кладет и отодвигает от себя, поцелуй разрывая.        Не так она себе поцелуй их представляла, хотя девушка вообще его не представляла.        — Вов, — мотает слабо головой девушка и взгляд опускает. Слова пытается подобрать правильные, но ее опережает. — Не верь ему больше. Обещать Вера ничего не могла и не хотела. Не понимала она еще до конца чувства свои, себя то не понимала — куда тут до разборок уличных ей. Не было у нее поводов верить кому-то и не верить тоже, но тревога почему-то поселилась после слов Вовы. Он смотрит на нее будто в тумане, а потом разум трезветь начинает и как по щелчку шаг большой назад делает, дистанцию создав между ними. — Я пойду, — говорит Суворов, выдохнув легко, — позвоню тебе вечером. Вера кивает ему, улыбнувшись ободряюще. Ощущения у обоих были смешанные, как будто они закон нарушили какой-то. «Не то всё это. Не на месте своем» — подумала девушка, провожая универсамовского и в душе чувство нехорошее возникло, как перед событием страшным. Только дверь Суворов открыл, как увидел, что перед ним Кащей стоит в плаще своем черном, с лицом в ссадинах. Улыбаться хитро стал при виде товарища бывшего, а девушки подмигнул в своей манере. У Веры глаза по пять копеек стали, сжалось всё за эти несколько секунд от молчания между этими двумя.        Кащей усмехнулся громко и замахнулся по лицу Суворова, а тот отшатнулся внутрь квартиры обратно, об порог споткнулся и грохнулся на пол. Девушка к стене прижалась, рот руками закрыв испуганно. Бывший лидер Универсама быстро расстояние сокращает с Адидасом, пока тот не встал и сверху садится, начав морду суворовскую в кашу превращать. Но тот руками до шеи Кащея дотягивается, обхватывает и сжимает до костяшек белых. Взял верх в бою своеобразном теперь. Видит мало из-за крови, растекшейся по лицу, но чувствует, как брыкается щербатый. Хуже стало, когда Кащей глаза Суворова нащупал и вдавливать начал, отчего вскрикнул от боли дикой, которая ослепила по-черному, а тот оттолкнул тушу адидасовскую от себя. — Вставай! — говорит грубо Кащей и шатаясь встает на ноги, универсамовского бьет ногой в живот. Так, чтобы ободрить, считал он. — Пошел ты, — хрипло отвечает Адидас, поднимаясь с пола. — Что, на новом месте тепло тебе? — спрашивает щербатый, вытирая кровь чужую с себя рукавом плаща. — А тебе? — берет Суворов вазу с тумбы и на Кащея замахивается, но в это время Вера возникает перед ним. — Хватит! — кричит она, смотря на Вову, которого не узнавала сейчас, — Пошли вон оба!        Кащей усмехается позади нее. — Увидимся еще, матрешка, — говорит напоследок и уходит первым, ни на Адидаса, ни на Веру не взглянув даже. — Тебе особое приглашение нужно?! — говорит она Вове, который с вазой в руке застыл. Суворов смотрит будто сквозь девушку и молча за дверь выходит, закрывая за собой её. Она на разруху оборачивается, в тишине оставшись, и почему-то ком к горлу подошел, а пока убирала это всё, то поняла для себя, что нет места ей в этом. Не видит будущее свое в дерьме уличном. А поцелуй пусть останется чем-то хорошим среди всего плохого, ведь о нем не жалеет Вера. Ей и самой хотелось тепла, а Вова подходит для этого отлично. Вере так кажется по крайней мере.        К вешалке подошла в коридоре, убрав упавшее пальто свое, а под ним на полу роза алая лежит. Она подняла её, заметила, что шипы срезаны со стебля, а сам бутон пушистый такой — видно, что распустился недавно. «Кащей» — пронеслось у Веры в голове, когда пальцами по лепесткам нежным водила.