Люб контраст и работа на контрасте

Холодный день был холоднее привычного. На окнах квартирных слой инея белого лежал, матовыми казались с улицы. В машине не успевали окна замерзать, потому что заведенная стояла, прогретая. Кащей сидел, пальцами стучал по баранке и смотрел на людей шныряющих: кто на остановке стоял мерз, маршрутки, дребезжащей дожидаясь, кто-то с обеда на работу бежит, руки торопливо пряча в карманы или в перчатки махровые. Разглядел он макушку знакомую в шапке меховой. Люда дорогу перебегает, что аж цоканье каблуков высоких было в машине слышно отчетливо, шуба её соболиная колыхается, струится богато — любая позавидовать могла. Хотя она уже поймала на себе пару взглядов женских, да и мужских тоже, но так бежать она сломя голову могла только к одному. Люда в машину садится, впопыхах чмокнуть хочет Кащея в щеку, а он отстраняется. Для нее это было привычно, ведь настроение его менялось со скоростью света. Тут главное ей подстраиваться успевать. — Здравствуй, — говорит она, в сумочке закончив копошиться, а потом заметила лицо мужчины в синяках и ранах, которые коркой покрылись уже, — Господи, кто тебя так?! Болит? — обеспокоенно глазами бегала Люда по Кащею и руки потянула к нему. Он посмотрел на неё, смиряющим взглядом, дал понять, чтобы не лезла, а ей как ножом по сердцу от такого отношения его. — Я просто… — Без просто, — осек девушку грубо Кащей. А она все равно улыбалась ему сейчас, пыталась взгляд поймать на себе, а ему не до макияжа нового, не до прически, не до сережек, которые он сам ей же и подарил, дела не было. Как будто Люды вовсе не существовало рядом с ним, а лишь вид делал, что видит и слышит её. — Что-то не так? — спрашивает аккуратно девушка, всё на профиль мужской смотрит. Разгадать пытается, понять его, но в глубине души она еще с момента как в машину села всё поняла просто верить не хотела. — Ты не со мной теперь. — Как…? Как не с тобой? — заморгала Люда часто, чтобы слезам ходу не давать раньше времени. Ведь он слезы не любил. — Как понимаешь, — говорит Кащей и на девушку взгляд переводит. Видит, как слеза падает крупная и тушь смазалась от этого, — Не реви. Найдешь кого-нибудь еще. Ты баба видная, — окидывает он прикид её, как в подтверждение своих слов, а потом снова отворачивается, вперед смотря на больницу городскую. — На меня не обижайся. Я еще по-человечески с тобой обхожусь. Сама знаешь, что другой на моем бы месте сделал, — продолжает Кащей равнодушно, потому что и в правду ничего не чувствовал в этот в момент, но не скотина же он последний, чтобы выкидывать, как собаку её, — Ну иди с Богом. У Люды глаза все пеленой из слез заволоклись, видит расплывчато перед собой, а в душе разрывается всё, что аж ноги ватные и руки дрожат. Не сказала ни слова она, лишь пухлая нижняя губа дрожала, но не выдержала всё–таки и всхлипнула горько. Не понимая ничего, из машины вышла как-то и ушла куда сама не знает. Кащей внутри машины один уже сидел, выдохнул устало, сигарету вынимая из пачки. «Что ж с вами, женщинами, тяжело так», — подумал он, затяжку делая. В шиномонтажке душно было, машин полно стояло, под которыми работяги корячились. Чуть поодаль комната отдельная была: чистая, светлая, свежая, как кабинет полноценный. Контраст сразу Кащей ощутил с фоном трудящихся. Здесь ведь дивана два кожаных стояло, стол большой деревянный, лаком покрытый, за которым в кресле сидел мужчина с бородкой в пиджаке малиновом. Признал в нем Кащей сразу своего товарища давнего. — Салам, Монгол! — Приветствую, — говорит и руку протягивает через стол щербатому, тот лишь смотрит на него спокойно, — С чем пожаловал? — суется вдруг в шкафчик под столом Монгол за пачкой сигарет, а кащеевский глаз приметил это — подвох чуял. — Проведать хотел, посмотреть, как дышится тебе. — Если ты за долгом зашел, то еще не собрал, — взгляд опускает мужик, исподлобья на Кащея смотрит, сигарету в руке крутя. Щербатый молчал с минуту, сверля всё собеседника своего взглядом. Улыбнулся по-своему, с хитрецой. — Не больно? — спрашивает Кащей. — Нет… Ты о чем сейчас? — нахмурился тот, не понимает, что к чему. — Дай руку, — мягко говорит кучерявый, даже ласково. Монгол с опаской кладет ладонь на стол. Кащей сидел напротив него вальяжно, а теперь нож резко вытаскивает из кармана и вонзает в кисть ему, что лезвие аж в дерево входит. «Приколотил выходит» — заметил сам и усмехнулся в мыслях. В кабинете крик сдавленный раздается, а щербатый наклоняется над ухом мужика и голос его грубым становится, угрожающим. — Вот теперь больно. Еще больней будет твоей сестренке, если деньги не принесешь до вечера. Она у тебя школьница еще, так ведь? — говорит Кащей, и ухмылка темная на его лице сияет, — Так вот сестренка до дома не дойдет сегодня, пока ты не сделаешь то, что должен. Монгол вспотел от боли жуткой в руке, вены у него вздулись на лбу, сам дрожал весь и на щербатую морду смотрел, через зубы пыхтя. — Пистолет под столом не держи, кстати, — сказал Кащей напоследок, развернулся и вышел, на спину свою проклятия принимая от Монгола. Знает прекрасно кучерявый, что изначально его персону никто не взлюбил в городе, но это и на руку было. С одной стороны, не любили, потому что боялись, а значит уважали. С другой, каждый хотел избавиться при удобном моменте, поэтому понятие «друзья» для Кащея не существовало.

      ***

— Знаешь, родной, вот у меня за всю жизнь был один друг — Шарик. Во дворе жил, ничейный думали все, а он мой был, — говорит лысый, лежа на шконке. Пузо чесал, воспоминаниям перед сном придавался. — А что дома не жил? — спрашивает Кащей, почти засыпая. — Да бабка не разрешала. Пса боялись все… Кого-то даже покусал вроде, а со мной самый ласковый был! Я даже не верил долго, что Шарик злым может быть, а потом увидел, как в него палками дети шмаляли вот, тогда понял, почему кусался, — рассказывал лысый. — А тебя почему не трогал то? — Да сосиску один раз дал, вот и прицепился, — руки за голову закладывает он и снова говорит, как аристократ заумный, — Понимаю только сейчас, что самый злой пес с кем-то да бывает ласков. Замолчал вдруг лысый, казалось, что заснул что ли, но потом резко выдал, даже весело как-то прозвучало. — Шарика потом переехал грузовик, кстати.

***

      

В квартире шумно впервые было. Голоса слышны громкие, веселые и детский смех раздавался из спальни. Катерина разодетая сидела за столом, на котором скромные блюда стояли. Светлана Михайловна как раз пару ложек салата себе в тарелку клала. Тоже светилась вся, слушая бред подруги своей. И всё как-то по-другому было сейчас, всё будто жизнью обросло. Нравилось Вере это чувство праздника и не думала она ни о чем: ни об улице, ни об Универсаме проклятом и даже не о Вове. Горда была собой, что смогла детей порадовать в их день рождения, хватило даже денег на торт и на подарок им. Стояла девушка, об косяк дверной оперившись плечом и смотрела на женщин двух с судьбами одинаковыми, слышала голоса резвящихся детей позади и поняла, что, возможно, не там она ищет счастье свое. Не заключалось для Веры счастье в ком-то и по сей день так и остается, но в такие моменты почему-то хотелось иначе думать. Не нравилось девушке одновременно это всё. При одной мысли, которая возвращала ее в реальность, где холодильник почти пустой, мачеха сумасшедшая и дети никому не нужные, а еще работа за три копейки несчастные. Ведь праздник закончится сегодня, а завтра наступит быстро, в котором снова нужно как белке в колесе крутиться, чтобы жить и самой как-то и других обеспечить. — Верунь, а ты чего стоишь не кушаешь? — сказала Светлана Михайловна, улыбаясь, — Давай я тебе салатика наложу! — Я уже наелась так, теть Свет, — отмахнулась девушка, — пойду торт к чаю нарежу. — Пойдем помогу! — Сидите-сидите, я сама, — остановила Вера её и на кухню пошла. — Хозяйственная она у тебя такая, — шепчет Светлана Михайловна, к Катерине наклонившись, та лишь рукой махнула и цокнула языком. — Выеживается больше. Конечно, Вера слышала их хорошо, хоть и радио играло, но ни капли обиды не было. Иммунитет выработался как будто. Знала ведь девушка, что не в себе мачеха: сколько бы не строила она из себя аристократку, всё равно все уже в курсе были о её сумасшествии. Но вот Светлана этого не видела и не понимала, потому что сама такой являлась. Единственно, добрая была, искренняя и Вера жалела ее. Среди прочего шума телефон звонить начал, как раз когда девушка кусочки торта по тарелкам раскладывала. Она пальцы в спешке облизала и трубку взяла. — Алло, слушаю. — Как дела, матрешка? — голос с хрипотцой знакомой на конце другого провода раздался. — Как номер узнал? — выдохнула девушка, спросив спокойно и к холодной стенке спиной прислонилась. — Угадаешь с двух раз получишь приз. — Кащей, я положу трубку сейчас, — говорит Вера и глаза закатила под усмешку кащеевскую. — Эх, везет же тебе, матрешка. Все равно приз получишь, — сказал мужчина в своей манере привычной, то ли веселой, то ли насмехающийся — различить девушка до сих пор не могла, — Выходи через минут десять к подъезду. — Я не… — не успела она договорить, как гудки повисли длинные. Не удивлена уже Вера жесту этому с его стороны, но была бы она не собой, если не признала бы, что ощущала эти горки американские телом своим, хоть и головой всё понимала — плохо с Кащеем связываться. Она тарелки кладет на стол перед женщинами, идет тут же в коридор, пальто одевая. — Я выйду на две минуты. Мне с работы должны карточки пациентов принести, а то заполнить некому, — говорит громко Вера и заглядывает в гостиную. — Иди, конечно, Верунь. Только смотри мы торт весь съедим без тебя! — шутя произносит Светлана Михайловна. Катерина же и ухом не пошевелила в сторону падчерицы своей. Сидит гордо и чай пьёт. На улице снег шел хлопьями крупными, уже теплее было в начале февраля. Вера сразу же увидела его, стоящего спиной к подъезду. Шапка, плащ черный — как всегда с иголочки одет. Обернулся он сразу, как она вышла. Разглядывал её: пальтишко черное нараспашку, а из-под него платье голубое легкое виднелось, волосы красиво лежали, носик свой морщила слегка, когда снег падал на лицо и ямочки на щеках виднелись.        — Здравствуй, — мягко говорит Вера.        — Праздник у вас какой-то? — спрашивает щербатый и её снова оглядывает неспеша.        — У братьев день рождение, — отвечает Вера и под взглядом мужским неловко становится почему-то, — Так какой приз?        — Перед тобой стоит, конечно же, — отвечает мужчина и замечает, как Вера глаза закатила.        «С юмором сегодня туго», — подумал он.        — Понравилась роза? — Зачем ты ее принес? — спрашивает Вера и видит, как ухмылка на лице щербатого появляется. — Любишь же ты вопросы задавать. — Как и ты, — говорит она сразу и взгляд опускает, нахмурив брови, — так зачем? — Просто так. Тебе разве усатый не дарит цветы? – Нет. Знает же Кащей, что не дарит он ничего девушке и напоминает об этом ей. Замечает, что кольнул ее этим, потому что какой-то бандит успел уже и в ресторан сводить, и розу подарить, а этот непонято, что хочет. Кащей прекрасно понимает, что женщины любят — опыт есть. Нравится ему смотреть, как таять даже самая холодная царевна начинает от внимания. — А почему драку устроил тогда? — посмотрела она на мужчину и сталкивается с глазами его, которые зацепились за лицо ее. Был сейчас Кащей каким-то спокойным, хотя по телефону ей показался другим. — Надо так, Верочка, — говорит мужчина и замолчал на пару секунд, будто думая над чем-то, пока на нее смотрит, — Не лезь ты в это лучше. — Это у меня дома было. Если что. «Предъявляет мне она значит. Прополоскал мозги ей Адидас и теперь думает, что ее спасет в любой момент. Наивная», — думал Кащей.        В лице изменился, не такой уже добрый голос стал. Бог знает как умел лишь взглядом он страх внушать, а молчание его казалось Вере еще более опасным. Каждый раз себя по лбу мысленно ударяла за язык длинный, когда осознавала, что говорит то она с Кащеем, а не абы с кем-то. Но говорила девушка в последнее время так только с ним. С таким вот жестоким хамом и уголовником Вера чувствовала себя более защищенной. Кажется ей, что даже если снесет ее рот самую грязь, то он ей ничего не сделает. А откуда уверенность была — не понимала. — Послушай, Верочка, я же добрым не всегда могу быть, — начал Кащей, — Пойми наконец, твой Во-ва не поможет, если я захочу тебе больно сделать. Ты же девочка не глупая, — равнодушным стал в момент мужчина, холод в голосе чувствовался. — Ты угрожаешь, потому что насолить так хочешь Вове? — говорит девушка, смотря на него. Осадок на душе читается у нее неприятный от слов кащеевских. «Глупая все-таки», — выдохнул щербатый воздух горячий, который клубится в воздухе зимнем. Руки в карманы положил. — Не такая я мразь, каким видеть меня хочешь, — как-то разочаровано даже слова прозвучали от Кащея, — Ладно, увидимся, матрешка, — развернулся Кащей, оставляя ее позади. Сначала и правда он как мразь думал. Воспользуется девкой суворовской по грязному, сделает то, что хотел через нее — уничтожит Адидаса, а потом выкинет под ноги Универсаму, как косточку, чтобы те доедали, чтобы еще больнее было усатому. А что пошло конкретно не так, почему Кащей от плана своего отказался — сам ответить не может.       Хотя может.

      ***

Сидит в коморке щербатый курит спокойно, а рядом Демид с еще двумя мужиками универсамовскими пиво распивают, в карты играют. Как всегда, от них запахом перегара таращит и пота, будто недели две не мылись. Вдруг в коморку к ним забегает пацан в пальто и в кепке вязаной. Вот каждый раз смотрел Кащей на него и не понимал, чего он здесь забыл. Толковый слишком был, но тому то на руку только. — Так, мужики, вышли на пару минут, — скомандовал еще в то время лидер их, те карты отложили и встали, качаясь выходя из комнатки, — дверь закройте за собой! Интеллигенты херовы, — отбросил Кащей сигарету и к пацанёнку подошел, руку на шею положив. — Докладывай. — Я у Марата расспросил кое-как, с Адидасом у них ничего нет. Просто видятся иногда. Но…я фотографии ее видел в спальне у него. — И? — с нажимом произнес лидер. — И в больнице она работает, но я это и так знал. Мы семьями дружим давно уже. — А чё ты молчал то, а? — подзатыльник дает тяжелый пацану, — Говори давай. Пальто глаза опустил, у сам метался в душе, потому что хоть он теперь и уличным был, но к Вере уважения имел и любил даже как родню свою, а Кащею говорить — себе дороже. Однако за язык пацана никто не тянул, сам спизданул лишнего. — Двадцать лет, вроде. Мама есть… Вернее мачеха и братья, но они не родные ей.        — Учится где? — Училась в меде нашем, но она одна в семье, кто работать может. Ушла поэтому. Слушал внимательно пацаненка Кащей, впитывал, что нужно. Сам уже довольный в душе был, потому что в руках было у него всё что надо — вся подноготная Верочки. И имя то он ее знал всегда, просто вид делал, чтобы время потянуть, чтобы сама она захотела сказать. И ведь сказала. Потом.

***

       Девушка рукав плаща его легонько тронула, догнав Кащея, который отошел еще не так далеко от подъезда. — Спасибо. — За что? — За розу. Красивая очень, — улыбнувшись, произнесла Вера. В тот момент виноватой себя почувствовала перед ним. — На здоровье, — ответил холодно щербатый и дальше пошел. Заставил в то же время Веру пожалеть о поступке своем. Стоит сейчас как дура посреди двора темного и смотрит в след мужчине. «Зачем об этой розе напомнила ему? Как будто мне не все равно», — подумала она. Кащей уже до дома своего доходил в одиночестве. Заметил, как Монгол с перемотанной кистью руки стоит под козырьком около двери подъездной, пакет черный подмышкой держит, сам курит. — Уже собрал? — спрашивает Кащей, усмехается ехидно, когда подходит к нему ближе. — Собрал, — отвечает тот и пакет передает щербатому. Смотрит, как пачки деньги рассматривает по очереди каждую, а ведь эти пачки дорогого стоили Монголу — за 5 часов собрать такую сумму не из легких занятий, — Где сестра моя? — Знаешь, я тут подумал, что проценты набежали у тебя, родной, — пока говорит спокойно Кащей, то кладет все деньги в пакет обратно и засовывает под плащ. — Че ты опять нахуй хочешь?! Где моя сестра?! — злость переполняла Монгола, кулаки сжимал стоял, смотря на товарища. — Ты не пыли, Монголушка, все с сестрой в порядке. Пока что, — начал Кащей, — У тебя шиномонтажка твоя как вообще, идет? — бровь выгнул он, сигарету меж зубов зажал и закурил. — Вот оно что… Тебе она что ль нужна? — нервно говорит Монгол, — Я тебе не отдам монтажку, понял? Я и так все сделал как договаривались! — Ну что вот орешь? Так сестренке не поможешь своей, знаешь ли.        Щербатого мужик за грудки схватывает. У того сигарета вылетает из рта, а Монгол через зубы желтые, цедил злостно слова. — Я тебя щас прям тут завалю, блять, если не вернешь мне ее! — Тогда сестричка умрет в темной комнатке от голода, потому что ты завалишь единственного, кто в курсе, где она, родной, — спокойно и вкрадчиво произносит в глаза ему Кащей. Отпустил сразу же грудки плаща кожаного Монгол и сплюнул ему под ноги, с презрением глядя в ответ. — Мразь ты, Кащей. — На святого не претендую, — отвечает он равнодушно. А Вера тарелки, вымытые на полку, ставит. Дети спали уже и Катерина, попрощавшись со Светланой Михайловной, легла тоже. Тогда рада была девушка, что смогла отбить рецепт таблеток, которые угомонить умели мачеху, хотя понимала Вера, что побочки тоже есть у этого чуда: Катерина пусть и спокойная была, но иногда ни имени своего не помнила, ни детей своих не узнавала. Сердце знатно сажалось от таблеток этих и чувствовала Вера себя, с одной стороны, палачом, а с другой, не видела греха в этом, потому что намучалась она с ней по горло за эти годы. Угрызения совести были зато, но такие мысли девушка отгоняла тут же. «Сколько проживет, столько проживет», — успокаивала сама себя. Отец ее поступок, конечно же, осудил бы, если живой был бы, но Вере сейчас жить хотелось, полноценно грудью дышать, мир смотреть, о себе наконец думать начать, а не о детях голодных и шизофреничке.        Легла она на кровать с облегчением и глаза сами по себе закрывались. Казалось, что половина ночи прошла, как пять минут. Ровно через столько начал трезвонить телефон, к которому Вера еще в полудрёме схватила, опираясь об стену в коридоре, чтобы не свалиться спать прямо тут. — Алло. — Вер, это я Наташа, — раздался знакомый голос. — Наташа? — Да, прости, что так рано звоню, — вдруг тише заговорила девушка, — но тут твой пришел. Переломанный весь, да еще с кучей пацанов таких же. Сможешь прийти?