По нарастающей

Чувствует снова противное подергивание внутри, от которого избавиться скорей охото, шкуру снять с себя, выкорчить дрянь с корнем, но вот только куда бы ни пошел Кащей, как бы старался не думать об этом, то все равно это ощущение только больше раздирало мозги. Сам себя не узнавал в такие моменты. Убить был готов любого, лишь бы ощутить знакомое облегчение, которое по венам растекается горячем потоком. Вот и сейчас нервоз свое берет, что аж руки потрясывает пока шприцом из героинового бутылечка набирает пару кубов. Все резко делал, неаккуратно. Порывисто рукав рубашки поднял, несколько раз пощелкав по венам на предплечье. Уже не помнит куда воткнул иглу — попал ли в вену или нет — Кащею стало похер, как только тепло ощутил растекающееся, и с нежеланием шприц убирал. Мало было. Мало. Головой кучерявой понимает, что если эта дрянь верх возьмет над ним, то все старания коту под хвост пойдут. Несмотря на свою падкость к удовольствиям — меру важно знать. Для Кащея сейчас на одной чаше весов была власть, авторитет и сила, а на другой — дорогой товарищ героин.

***

Внутри душной, тесной камере воняло потом, спиртом и засранной парашей. Двое мужиков среднего звена сидели на одной из коек и зажимали проститутку между друг другом: мацали ее маленькую бедную грудь, зажимали меж пальцев темные соски, один вообще ей в рот палец положил после того, как яйца свои почесал. Кащей с лысым товарищем сидел за столом в углу комнаты. Рядом еще пара блатных распивали спирт. Так вот лысый все не затыкался и говорил всякую херню, как Кащею казалось, а те слушали, ржали, поддакивали — видно, что большое уважение имеет его сокамерник у них. Сам же только молчит и пьет, пьет и молчит, поглядывая на то, как девчушку раком ставят: первый в рот ей пихает, а второй сзади пялит. И не казалось сейчас Кащею это чем-то отвратительным. Будто так и надо. — Сынок, может тебе тоже такую принести? — говорит один, что напротив сидел в олимпийке хорошей, из-под которой наколок куча выглядывало. Кивает он в сторону проститутки почти развалившейся, потому что сейчас это уже походило на насилие над ней. — Нет желания, — отвечает Кащей и залпом опустошает стакан. — Батыр, че он у тебя такой скромный? Расшевелил бы мальца что ли… — закуривает толстую сигарету мужик с наколками и на лысого смотрит. — Знаешь, Каха, я таким же был в его возрасте. Это мне не надо, это не хочу, это не буду, а потом сам знаешь че произошло, — произносит сокамерник кащеевский и беззаботно кусочек сало отрезает себе, — еле, блять, отмылся после этой хуйни… Теперь только балуюсь. — Ну в этом тоже своя философия, Батырушка, — отвечает Каха, выдыхая табачный дым, который быстро камеру понемногу заполнял, — Э, мужики, хорош! Вы щас её убьете своими яйцами недотраханными! — крикнул вдруг он, — Понежнее с дамой. — Слышь, Батыр, может того…? — ампулы больничные на стол из кармана выкладывает Каха, сощуривая хитро глаза. — Ты где это достал, черт бородатый? — рассмеялся сально лысый. — Да менты приносили как-то. Угощали, — отвечает он. — Ну давай размешивай тогда, че размусоливать то, — сказал Батыр, махнув рукой. Кащей устало глазами молча смотрит за всем. Видит сначала, как проститутка остатки вещей пытается напялить, сама еле-еле на ногах стоит, потом эта блататня грязной иглой морфин набирает в шприц. Лысый первый тянется за порцией и замечает на себе взгляд кащеевский. Почему-то усмехнулся Батыр и уже взяв набранный шприц в руку, заговорил как-то тише, чтобы только паренек услышал. — Если на дорожку эту ступишь, то только вперед ногами выйдешь. — А ты? — Я уже мертвец, родной.

***

Любил Кащей приходы: голова приятно холодилась, мышцы расслабились, веки стали легче и казалась жизнь вовсе прекрасна, но особенно грел душу — это кожаный диван, на котором мужчина сидел, руки расставив по длине спинки всей, а рядом школьница сидела и тряслась от страха, все взгляд прятала и край платья на колени натягивала, как можно больше. Кащея эта картина усмехнуться заставила. — Тебя никто здесь не тронет. Успокойся, — говорит он. Встает, подбирает упавший, использованный шприц и выкидывает его в мусорку, накидывая сверху кучу смятых бумаг. Конечно, представление, которое девочка застала, сейчас было, наверное, неправильное стороны мужчины, но, по его мнению, это даже лучше для нее будет. Ведь не считал Кащей свои занятия чем-то хорошим и полезным. «Пусть смотрит, как жить не надо», — подумал он. Стук и скрип двери. Стоит Монгол весь помятый, сестру свою видит и выдыхает с легкость. Он знал в глубине души, что Кащей ничего не сделает с ребенком не потому, что он хороший. Нет. А потому что цели у него совершенно другие. — Поздновато ты. Я уже думал себе девчонку оставить, чтоб борщи варила, — саркастично говорит щербатый. — Азиза, пошли домой, — чеканит Монгол. Та подходит скорей к брату, в руку вцепившись его, но он стоит, смотря на Кащея прямо. Понимает всё по взгляду холодному его. — И сколько нас? — Пока что четверо, — отвечает щербатый, — включая тебя. Вера вышла из дома в первом, что попалось под руку: какие-то штаны спортивные серые и свитер широкий. Благо стало теплее под утро. Прибежала в больницу быстро, ее сразу Наташа встретила напуганная, которая затараторить хотела, но Вера опередила. — Что с ним? — Голова ушиблена, вывих плеча был. Я ему полчаса вправляла! — говорит Наташа, — орал на всю больницу. Бабок с 12 палаты разбудил еще. Герой хренов! — А он сам где лежит? — снимая с себя пальто, Вера кидает его на скамейку в больничном коридоре. — Он отказался, сказал, что в смотровой отлежится. Ну я что его пинками буду гнать? Оставила уж, — сложила Наташа руки на груди, возмущенно говоря, — тебе решила позвонить, может ты с ним поговоришь, потому что у него еще лоб рассечён с губой. Сказала ему, дай обработаю, тот в никакую. Лег как тюлень на кушетку и лежит! Вера не злилась на Суворова в этот момент, потому что понимала, что такие приключения уже базовые для него и от этого никуда не деться. Девушка не обязана бегать за ним, выхаживать уж тем более, но что-то заставило ее прийти сюда. Ей было страшно за него, она переживала и каждый раз хотела лишь увидеть его «нормальное» лицо: без ссадин, синяков, сломанного носа. Было ли это заботой? Возможно. Можно ли это назвать любовью? Возможно. Хотя Вера не отдает себе отчет в своих действиях. Знает, что всё у нее происходит на эмоциях, а голова вовсе не работает в такие моменты. Не понимала, куда делась та рациональная и продуманная девушка, которая подвергала всё и вся сомнению. Сейчас это совершенно другой человек. Вера идет по коридору ранним утром в эту чертову смотровую и не думает от слова совсем. Ни одной мысли, только блуждающие чувства по телу.        Только закрыв за собой дверь, она видит его, сидящего на кушетке: потрепанного, с кровоподтёками на лице. Повисло молчание между ними. Смотрели на друг друга, будто и без слов могли обойтись. Казалось, что каждый в свое погружен. — Ты как? — Без тебя душа болела, ты пришла и все прошло, — улыбнулся Суворов и обнажил свой отколотый передней зуб. Было в этом, что-то родное для Веры, отчего улыбку тоже не смогла сдержать. — Дурак. Девушка на столе взяла ватки, спиртом смоченные и подошла близко к нему. Принялась лицо его обрабатывать. Тот голову лишь с интересом поднял, смотря на Веру снизу вверх, как мальчишка. И снова они молчат с минуту. Девушка не хочет лишний раз взглядом сталкиваться с ним, потому что сразу вспоминает поцелуй в квартире, но мысль все равно нарочито лезет в голову. — Зато люблю, — говорит Суворов. — Кого? — Тебя. Ловит Вова взгляд Веры, руки вокруг ее талии тонкой обвивает и прижимается к ней, а она в ответ неуверенно ладони на плечи его кладет. И Суворов не ждет никакого ответа от нее. Понимает ведь, что сложный в их истории — это только он и все, что с ним связано не может принести счастья Вере, которого она заслуживает, но куда ж засунуть то эти чувства? В Суворове сейчас был одновременно вулкан какой-то и вместе с тем странное спокойствие. Давно знал, что Верочка для него больше, чем подружка левая и отпустить ее не может вообще. Буквально он вцепился в ее тело, слышит, как она дышит, как сердце постукивает. И вот он — группировщик, уличный бандит, но именно сейчас млеет от нежных рук девушки. — Вов… — шепчет Вера, пальцы в волосы парня запустив. А девушке не было понятно, что ощущает она и поэтому чувствует себя виноватой в этом. Ведь Вова не подарок, но ей нравится. Сильно. Заставляет он ее испытывать что-то незнакомое, но приятное. От его прикосновений у нее внизу живота что-то резко поднимается и также резко падает, будто по холмам едет. Кажется, что действительно любит Суворов, а вот она не знает за себя, потому что боится. А может вовсе тут замешано другое. — Не надо, — говорит также шепотом он и смотрит на нее. Суворов не дурак, осознает, что девчушка сейчас в силу своего характера жалостливого будет и его чувства жалеть. Противно даже от одной мысли такой, что с ним будут только потому, что «ну, вроде, мужик нормальный и ладно, поживем» — как образец многих советских семей, ищущих практичность во всем. Но почему-то он противиться сейчас ее действиям не хочет вообще. — Я же вижу, что ты не хочешь, — продолжает Суворов, руки медленно убирая с талии девушки. Вера же садится рядом на кушетку больничную с ним и пяти секунд не проходит, как она в губы вцепляется его, а у паренька словно рычажок включился — зеленый свет. Как хотите называйте, но крышу снесло Суворову. Нежностью или какой-то там романтичностью, осторожностью, как в квартире в тот раз, тут и не пахло. Парня будто прошибло и болеть все перестало. Он руками исследует тело хрупкое, снимая попутно свитер ее потрепанный. У Веры сердце скачет, как на марафоне. Не успевает дыхание переводить, как Суворов снова ловит ее губы своими. Девушка тельняшку, надоевшую ей, сняла с него и увидев еще и майку, растянутую под ней, простонала недовольно в губы Вове, который в улыбке довольно расплылся. Вера под ним лежала полураздетая, худенькая, холодная. Все внизу живота стянулось в тугой узел, она инстинктивно поддается бедрами вперед к Суворову и чувствует телом, как у него самого в штанах всё затвердело. Он во время поцелуя промычал, брови нахмурив. Еле оторвался от губ Веры и смотрит на нее сверху, на всю распылавшуюся, красную и от этого еще больше возбуждение накатывает. — Ты уверена? — спрашивает Суворов, вглядываясь в глаза девушки, а та кивает слегка ответ. Чувствует она, как желание в ней бесится и голова не работает в этот момент. Ощущает пальцы Вовы, которые сжимают ее бедра, заставляя прогнуться слегка и губы кусает Веры в порыве. Казалось время в этот момент бежало, как ненормальное. От заветного горячего ощущения внутри были лишь секунды, и пока Суворов стягивал штаны с себя в смотровой кабинет забарабанили. Веру будто холодной водой окатили, она на дверь посмотрела сразу же вместе с парнем. Сами еще отдышаться не могут толком, а в кабинете жарко стало, как в +30 летом. Резко в кабинет Турбо зашел, с глазами по пять копеек. — Занято! — гаркнул Суворов. Вера вся еще красней стала от стыда. Руками не знала, что прикрыть уже. Зажмурила глазами, хотя помочь это мало чем могло. — Ой… — Вышел отсюда! — крикнул Вова, а Турбо не вышел, но сразу же отвернулся и затараторил. — Адидас, там мужики пришли какие-то! Зиму замесили на улице! — раздается голос. — Выйди, блять! Щас приду! — кидает свой ботинок Суворов в сторону супера и тот выходит быстро. Что-то подсказывало Суворову, что не просто так это. Еще несколько часов назад они с Разъездом стенку на стенку стояли и навряд ли те пришли сюда мстить в больничку. Слишком смело. Слишком нагло. Не их уровень был. Такое могли позволить лишь те, кто близок к мусарне был, либо хадишевские авторы, но не с теми и не с другими улицу Универсам не делил. Выскакивает Адидас в коридор и к окну сразу. Видит, как трое в одежке черной блатной идут и курят, а за ними еще человек десять. Зиму тащит Пальто с Маратом на себе. Как раз Вера в коридор вышла бледная какая-то. — Вова, там три этих придурка дверь в больницу ломают! — кричит Марат. — Сколько наших? — спрашивает Адидас. — Пятеро, но Зима еле на ногах стоит, считай балласт! — Сам ты балласт! Я в порядке, пацаны, — говорит вдруг Зима голосом слабым. Вера его на подоконник сажает с помощью мальчишек и лицо осматривает. А у Суворова мозг кипел, потому что, во-первых, понять не мог, кому это надо вообще, а во-вторых, понимает, что замесят и его, и пацанов, и самое главное Веру загребут. — Марат тащи каталку! — начал действовать Адидас, парням команды раздавать, а потом посмотрел на девушку быстро взглядом строгим, — А ты с нами пойдешь. Турбо, иди метнись за тачкой! — Че мы как крысы побежим по-твоему? — говорит Марат. — А по-твоему че от нас останется здесь?! — отвечает Адидас, пока Зиму Вера на кушетку ложит. — Через черный выход не выйдем, скорей они уже там стоят, — сказала Вера, смотря на универсамовского, — пожарный должен быть свободный. Голоса мужские и звуки дверей, снимающихся с петли, раздаются в больнице. В этот момент побежал Универсам к подвальному выходу. В голове у Суворова бардак был. Турбо всё нет нигде, а хромающий Зима только усугублял положение. На одних малолетках Марате и Пальто не выстоишь против как минимум десяти бугаёв. Да и он сам не лучшем состоянии, чтобы махачи устраивать. И ладно, если бы только они с пацанами были, но еще Вера тут, которая как горячий пирожок разойдется между мужиками. Из мысленной каши Суворова выводит дверь впереди с табличкой «пожарный выход». Он ее плечом несколько раз толкает. Замершая еще была знатно. Пальто с Маратом каталку с Зимой выкатывают бегом на улицу. Вера почти выходит сама, но ее назад уволакивают и дверь запирают. — Вова! — успела вскрикнуть девушка перед тем, как исчезнуть. Адидас сразу за дверную ручку ухватывается, готов уже вырвать ее с корнем, а ведь дверца железная, вся приваренная. — Твою мать! — выругнулся он и кулаков по железу ударил с психа. Весь сам не свой стал и первое, что на ум пришло, так это за ней бежать скорей, но Марат его за руку схватил крепко и встряхнул. — Ты куда щас пойдешь то один?! Ты здесь нужен, Вова! — кричит Суворов младший. — Ты тупой?! Ты знаешь, что сейчас с ней сделают?! — отшвырнул руку Марата от себя старший. В это время Турбо наконец-то подъезжает на угнанной скорой помощи. — Надо пацанов собрать и придти с ними. Ты один ничего не сделаешь, — говорит быстро Пальто и каталку с лежащим Зимой загружает. Из-за угла уже выбегают несколько мужиков с ломами. Марат в машину сигает сразу же. — Ты самоубийца что ли?! Мозги включи уже! — говорит он и, кажется, это действует на Суворова, который в последний момент запрыгивает в открытую дверь машины, а ему вдогонку мужик кричит с ухмылкой самодовольной. — У Кащея ищи принцессу! Слова врезались в уши Адидасу, ощущение, будто в лицо кастетом прилетело. И ведь знал же. Знал, что только Кащей такое может сделать. Темнота перед глазами стояла. Последнее, что помнила Вера — это как грубые шершавые руки схватили ее за талию и прижал к себе. Лицо запомнила хорошо его. Глаза узкие и бородка есть черная, как с книг истории про татаро-монгол сошел весь. Он ей рот закрывать стал, когда кричать пыталась. Так Вера его за палец укусила, а тот от боли ее к стене откинул, что та, ударившись, сознание потеряла. А сейчас лежит себе девушка на диване каком-то, свет дневной через окошко в глаза бил неприятно и голоса мужские до слуха доносились. Один до жути знакомый, с хрипотцой, кричал на другого, который вроде как оправдаться пытался. — Я тебе сказал не трогать ее! — говорит Кащей, смотря глазами бешеными на Монгола — Я не трогал ее. Она сама башкой ударилась об стенку! — Это я твою башку сейчас через мясорубку пущу! — Кащей… — Заткнись нахуй! Иди занимайся делами, — сказал мужчина и к столу своему подошел, взяв сигарету из пачки. Дал понять Монголу, что разговор окончен на этом, а тому повторять не надо. С первого раза вышел. Вера разобрать толком не могла что к чему, кто и зачем. Открыла глаза и сразу наткнулась на спину широкую в черной рубашке. Поднялась девушка сразу на ноги, немного качнувшись в непривычки. «Не каждый же день головой ударяешься так», — подумала она и заметила, что в опрятном небольшом кабинете находится. Даже богатом можно назвать. Но Кащея видит и сразу хмурится, а тот обернулся так будто прекрасно знал, что она давно уже очнулась, поэтому удивленным и не был. Расплылся только в улыбке щербатой своей. — Здравствуй, Верочка. — Где я? — холодно спросила девушка, смотря прямо на него. — Опять с вопросов начинаешь, матрешка, — тушит сигарету Кащей и ближе подходит к Вере, а она стоит, как вкопанная. «Смелая что ли стала…» — про себя сказал он и взглядом медленно по ней прошелся. — Ты так увидеть меня захотел? — с нажимом в голосе, говорит девушка. — Что-то в твоем предложении действительно правда, — пожал плечами мужчина. — И что дальше? В голове у Веры снова картинки неприятные крутились, хотя уверенность, что Кащей ей ничего не сделает до сих пор была, но маленькая. Даже при таких обстоятельствах. Пусть и плохо думать не получалось у девушки в последнее время, потому что не до этого было, но мозги умела включать, когда надо. Нельзя доверять никому. Кащей далеко не «хороший парень», он даже близко на такого не похож, а после сегодняшнего еще больше в это уверовала девушка. Наверное, поэтому и стояла сейчас с дурными мыслями в голове, но по крайней мере смело. — Ну точно не то, о чем ты думаешь, — усмехнулся мужчина, — Даже если бы ты сама захотела, я бы отказал, — саркастично продолжает он. — Почему я всегда участвуют в твоих разборках с Вовой? — скрестила руки на груди Вера, расслабившись немного. Почему-то слова Кащея выглядели убедительней некуда для нее. — Общение со сворой уличной портит твою светлую голову, матрешка, — обошел он фигуру девушки и плюхнулся вальяжно на диван. «Отсюда она красивее выглядит, когда злится», — подметил Кащей. — Понимаешь, Верочка, мне до твоего усатика дела нет, — начинает он, — Я понимаю, что ты еще неопытна, но не дура же совсем. — Ты сейчас к чему? — Вот ты сама вопрос не задаешься перед сном, что от тебя нужно усатику? — встал Кащей с дивана и медленно обходит девушку, останавливаясь у нее за спиной. — Ты мою личную жизнь обсудить хочешь? — говорит Вера, чувствуя горячее дыхание кащеевское на шее своей. — Нет. Замолчал на полминуты он, будто хорошо обдумывая ответ. Смотрел в это время на прядь волос, упавшую на лицо ей, на то, как реснички дрожат у нее, когда злиться начинает, губы розоватые сомкнутые, видно, что искусанные были. Не ею. От этого поморщился немного Кащей в лице и значению придал. — Ты красивая, голова у тебя со светлыми мыслями, у тебя хорошее будущее, Верочка, — произносит Кащей и убирает прядь волос девушки за ухо, — Тебе нужен мужчина, который возьмет ответственность за тебя, поможет решить твои проблемы. А Во-ва даже за цветочком не в силах ухаживать. У него одни кактусы дома. От прикосновения неожиданного Вера вздрогнула, а по спине пробежались мурашки. Ей казалось, что голос мужчины стал намного тише и хрипотца ощущалась особенно приятно. Слова его заставили и правда задуматься Веру. Ведь если смотреть объективно, Кащей прав. Девушка даже в гостях ни разу не была у Суворова, чтобы знать о тех же самых чертовых кактусах. За несколько месяцев знакомства с Вовой он не делал ничего такого, чтобы могло говорит о его намерениях к ней. И тут же почувствовала Вера себя какой-то грязной, ведь позволить уже многое успела ему. Буквально открыла доступ к своему телу. Сразу вспомнился отец девушке и то, как долго он ходил за Катериной, а та, как глыба неприступная до последнего была. Наверное, этим его и зацепила женщина.        И сейчас Вера смотрит на себя со стороны и видит, что изменила своим принципам, отдалась чувствам мимолетным, повелась на девственными мечты о будущем с Вовой, которого по факту не может быть, пока он с улицей.        — Я не хочу сказать, что усатик твой плохой…        «Он гандон у параши», — про себя произнес Кащей.        — …он незрелый парень, а вот ты — девушка серьезная, тебе и мужчина нужен такой же. Вечно же не будешь прыгать вот так по дворам, — встает перед Верой Кащей и на нее смотрит, а она задумчиво куда-то в грудь ему уставилась, — Тебе, наверное, доучиться охота, семью построить, а с ним такое вряд ли выйдет…        — Хватит уже, — сказала резко девушка, встретившись взглядом с Кащеем, — Ты меня сюда за этим притащил?        — Сколько ты уже здесь, как думаешь? — игнорируя вопрос девушки, спокойно выдыхает мужчина. — Какая разница? — Ты спрашивала, зачем ты тут, — начал Кащей, — Три часа. А он до сих пор не забрал тебя. Хотя мои люди ему уже давно сказали, где ты. Упало резко в душе все у Веры. Ни сколько обида была у нее, сколько преданной ощущала себя. Ненужной. Прямо тут бы разревелась, если бы не Кащей.        — Если бы ты моя была и тебя забрали вот так, я бы всю Казань перевернул и ноги бы оторвал тому, кто забрал, — произносит мужчина и слегка касаясь, проводит по щеке Веры пальцем, смахивая слезинку скупую.        — Я домой хочу, — всё, что могла, девушка сказать и то голос дрогнул немного в конце. — Как скажешь.        Она выходить собралась из кабинета, но ощутила, как на ее плечи черный плащ ложится и во много раз теплее становится. Вера оборачивается на Кащея, позади стоящего. В этот момент он ей на голову свою шапку меховую одевает, которая на лоб ей сползла немного. — Ну что встала то? Пошли, — говорит привычным нагловатым голосом мужчина. Мимо работающих механиков шли они, а Вера в них узнала тех самых, кто в больницу заявился утром. Мужики на нее внимания не обратили особого. Мало ли с кем начальник выходит из кабинета. Имеет право.        В углу на выходе Монгол стоял и орал на рабочего какого-то, а как Кащея увидел замолк сразу. Щербатый к нему подошел на секунду и что-то на ухо сказал после чего, тот кивнул. Монгол успел Веру разглядеть, которая уже выходила. Заметил, что приодел Кащей ее в одежку свою. А вот что было у щербатого в голове, зачем он с ней возится одному Богу известно.        Машина еще не прогретая была, поэтому они на улице постояли пару минут. Вере жалко было смотреть на Кащея, который без какой-либо теплой одежды стоял на холоде, но по его виду не скажешь, что замерз, лишь ладони потер единожды.        Интересно было в машине ехать у него. Чистая всегда, натертая, блестящая и с наружи, и внутри. Запах хороший в салоне и кресла мягкие с чехлами меховыми, по тем меркам дорогие. А самое приятно это магнитола с песнями знакомыми до жути. Всё почему-то напомнило ей время, когда она вот так вот с отцом ехала на море в детстве. На машине. С радио.        — Кащей, — произнесла Вера, как только тронулась машина, — поехали куда-нибудь.        — Ты вроде домой хотела, — сказал он. — Не хочу.        Заставили ее слова усмехнулся весело Кащея. — Тогда куда хочешь туда и поедем, матрешка. И тут она задумалась, а между бровок морщинка появилась от этого. Вариантов не так много было, ей главное думать перестать. «Снова. Иначе я с ума сойду», — сама себе сказала Вера. Мозг работать нормально перестал и это привело ее к Вове, а как снова холодный рассудок включился, то к Кащею. Странная параллель. «Хотя Кащей сам притащил меня к себе», — подметила она. — В кино сто лет не была. Голос у Веры грустный был. Она облокотилась головой на окно замершее и смотрит куда сама не знает. Не хотела думать о Суворове сейчас, домой не хотела, потому что там бы она совсем расклеилась, в комнате заперевшись. Наверное, Кащей не самый лучший вариант был, с кем отвлечься могла бы Вера, но по крайне мере он за столько времени сделал больше для нее, чем любой другой.        Не хочет она и в нем еще разочаровываться, хотя Кащей ей ничем и не обязан по сути. Таскается сейчас с ней, как с ребенком и язык ее длинный терпит.        — Ну для ста лет ты хорошо сохранилась, — сказал в своей манере привычной мужчина, чтобы хоть как-то расшевелить обстановку. Не любил он, когда молчала она. «Не идёт ей рот закрытым держать», — подумал Кащей. — Пью кровь ведьм в больнице. — Обычно пьют кровь девственниц. — С этим уже ты прекрасно справляешься, — подметила Вера и улыбнулась впервые за день искренне. Пусть это и на улыбку было мало чем похоже, но ямочки на щеках уже искрились, значит и впрямь улыбалась. — Очень смешно, — с серьезным лицом сказал Кащей, подъезжая к видеосалону. Вспомнила Вера, что Вова говорил ей когда-то, что начал Универсам крышевать салон один. Но не приведет же Кащей сам себя в лапы к уличным. — А чей видеосалон? — спросила девушка. — Странные у тебя вопросы, матрешка, — отвечает мужчина, открывая дверь ей, когда заходят они внутрь, — Товарища моего. Домбытовского. «Лучше не стало», — подумала Вера. Снял плащ он с нее и шапку, повесил на вешалку у входа. Вместе сели на диван мягкий, никого не было вокруг, кроме мальчика, который кассеты вставляет сейчас. Оно понятно, кто ж днем обычно кино смотрит то. — Э, ты лабудень эту сопливую не ставь. Что нибудь другое давай, — сказал Кащей мальчишке, когда тот романтичную драму захотел включить. Понимает щербатый, что не в том Верочка настроении, чтобы смотреть на любовь-морковь. — Мож, дядь, это самое…а? — растянулся мелкий в улыбке и на кассету с порнушкой кивает. — Я тебе щас в жопу ее засуну, — сказал как-то Кащей и сам подошел к кассетнику, — Сам выберу. Дуй отсюда. Позабавило Веру сейчас с какой внимательностью он перебирал фильмы, а она сидела спокойно и смотрела на него, пока тот спиной стоял к ней. Разглядывала всего. Удивляло всегда, что Кащей выглаженный весь и навряд ли это Люда постаралась, а еще пахло от него приятно одеколоном заграничным. Кучерявый, высокий, с руками красивыми. Засмотрелась Вера больше положенного на него.        — Настолько уже нравлюсь тебе, матрешка? — спрашивает он, усмехнувшись.        — Не мечтай. Смотреть больше не на что, — хоть и сказала она это с уверенностью, но щеки красные выдавали сразу.        — Будем смотреть терминатора. Тут одно говно у них, а бабки рубят, как в амфитеатре, — плюхается Кащей рядом с Верой, но дистанцию приличную сохраняет. Не за «этим» же он тут сидит. Первые яркие кадры сразу внимание девушки захватили. Впервые смотрит что-то подобное, а крайний раз был с отцом в Москве еще, за пару месяцев как умер он. Было сейчас спокойно Верочке, как дома, где нет никого. Даже Кащей не напрягает ни сколько, а наоборот, он внушал доверие почему-то, но, может быть, она и ошибается сейчас. Не засыпала бы Вера медленно, где опасно было бы, а сейчас чувствует, как веки тяжелеют на моменте, где терминатор спасает героиню. Но дремала она не долго.        Фильм закончился, тишина настала и ее не будит Кащей, а продолжает сидеть, руки скрестив на груди. Думает о чем-то и ногой нервно подергивает.        Чует, что что-то не так пошло, а его чуйка никогда не подводит.        — Поехали отвезу тебя, — говорит серьезным голосом он. — Хорошо. На улице темнеет понемногу уже. Кащей накинул на Веру плащ свой снова и шапку. Сам ни слова не сказал, весь напряженный, резкий. Вере не хотелось вопрос задавать ему, но вот сидит же черт внутри нее какой-то. — Что-то случилось? — Пока нет, — поправил Кащей ворот рубашки и носом шмыгнул, — Шапку одень нормально. Удивляли каждый раз перемены в настроении его. Сначала он грубый, потом джентльмена строит из себя, а потом вообще уйти может молча. Веру бесит заносчивость его, но она как бабочка липла к этому огню и в ее глазах Кащей выглядел особенным именно поэтому. Он выглядел естественно для нее, не пытался казаться кем-то другим, но девушка прекрасно понимала, что в голове у него черт знает что творится. Его показывают действия, а не слова, наверное, из-за этого его грубость не так отталкивала Веру.        Также вышли они из салона и первое, что увидели это Суворова возле машины кащеевской и еще толпу универсамовскую.        «Когда кажется, тогда не кажется», — подумал щербатый про себя и усмехнулся.        — Какие люди! Во-ва соскучился уже? — спускается со ступеней Кащей и к Адидасу подходит, на котором лица нет.        «Злится», — заметила Вера и сжалось всё внутри у нее.        — Иди сюда, — обращается универсамовский к девушке, игнорируя Кащея, хотя смотрел именно на него. Грубо голос универсамовского лидера звучит, а это ей не нравится. Стоять упрямо продолжает.        — Ты бы ласковей был. Кто ж так обращается с женщиной, — сказал Кащей, смотря на Адидаса с насмешкой.        — Я смотрю ты у нас умеешь.        — «У нас»? — удивленно произнес щербатый, — Ты меня с собой не ставь в одну лодочку, родной.        Сверлят взглядами друг друга они. Щербатому в наслаждение видеть, как пыхтит от злости Суворов.        — Пацаны, заберите ее, — скомандовал Адидас суперам, а Кащей посмотрел на них не по-доброму, как умел, когда они натворят чего нибудь. А те остановились сразу. «Помнят еще» — подумал Кащей.        — Ты сначала у нее спроси, хочет ли она с тобой идти.        — Я не с тобой разговариваю, — грубо отвечает Адидас. — А я да, — терпение и запас спокойствия у самого Кащея уже заканчивался. Сейчас единственно, что кое-как сдерживало его — это мадам на заднем фоне. Такие уж понятия кащеевские, что при бабах отношения не выясняют взрослые дяди. Но у Суворова напрочь понятия отсутствовали. — Ты в больничку зачем людей наслал своих? — спрашивает Адидас. — А ты у своего архаровца спроси, — сунул Кащей руки в карманы брюк. На улице все-таки не май месяц, а он без «тепла» можно сказать стоит, — Подошел значит, говорит честным рабочим слова плохие, а ты сам знаешь, что с пиздаболами делают. — Толпой на одного, — выгибает бровь вопросительно универсамовский, — Где ж твои понятия то? — Разговорчивый ты больно стал, Во-ва, — выдохнул Кащей и пар горячий изо рта рассеялся медленно на морозе, — Захотелось так. — А ее зачем? — У нее спроси, … но вот захочет ли, — усмехнулся щербатый, а это стало последней каплей для Суворова. С резкого размаха его кулак встречается с лицом кащеевским. Не брал в расчет Вова ничего в этот момент: ни Веру, стоящую рядом, ни последствия, ни тем более уж Кащея.