Всплываю, как сердитый дельфин

Не поверил бы Кащей, если бы ему сказали, что такая как Вера может выбрать такого как он. Даже, наверное, скорей поверил, что глаз на жопе вырасти может, но вот сейчас стоит она вся гордая, уверенная, со взглядом об которой хоть камни точи и защищает его. Ожидал Кащей одно лишь и получил по морде, как и хотел. Каждый шаг свой предусмотрел. Знал ведь, что тот пылить начнет из-за Веры, тем более, когда увидел Суворов в шмотках кащеевских ее. Было это звоночком у уличных, так сказать метках на том, кому кто принадлежит. А Вера далеко не принадлежала Суворову и тот это понимал. — Ты в своем уме?! Отойди от него! — подбежала девушка быстро и загородила собой Кащея. Смотрела с ненавистью на Вову, а тот опешил. Чтобы она заступалась за этого щербатого в голове не укладывалось ни у кого. Аж рот приоткрыл Суворов, глазами Веру сверлил, а Кащей позади стоит кровь с губы вытирает и в душе ликует, потому что получилось же поднасрать то. Но внутри кипело всё у Адидаса, думал же, что всё — смешал с говном и утопил на самое дно, а оказалось то, что говно не тонет. Плевать стало на девушку ему, задел Кащей не ее, а Универсам и в мыслях у Суворова было лишь добить. — Что, испугался девчушки, а, Адидас? — спрашивает ехидно Кащей, — Видимо не хочет, чтобы хорошего человека марали, да? — подходит неспеша и Веру отводит за спину свою, а на лице ухмылка сияет во всю, пусть и кровоточит немного, но этого хватает, чтобы на нервах поиграть суворовских. — Ты чтоль хороший? — говорит, будто выплевывая Адидас, — Настолько хорош, что свои темки через женщин разруливаешь? Один — один в мыслях у Суворова, потому что оба, и Кащей и он, да и все понимают, что доля правда в этом действительно есть. Видит, как желваки пляшут у Кащея и уже ухмылки нет на его лице пусть и такое же наглое осталось. Сила кащеевская ведь была в молчание. Стоило ему хоть на пару секунд заткнуться и уже мысль светлая лезет.

***

В камере уже родной не так душно было и свет желтый не так раздражал глаза. Единственно сырость бесила. Ощущение это неприятно под кожей ложилось, что аж ее содрать охота было. Топили в зиму тюрьмы безбожно, будто в котле варились, хотя так может и правильно было. Вот сидит парень, вспотевший на койке с лысым и кости раскидывает. Запах стоит кислого пота сокамерника, а сказать об этом или носом поворотить — себе дороже, но это не так противно было, как кости в жиру сальном измазанные. Тогда еще Кащей сало невзлюбил, потому что лысому тащили его килограммами. — Слабовато ты че то, слабовато, родной… — шлепнул мужик по плечу паренька звонко и в улыбке разочарованной растянулся, — Играть что ли разучился, а? — А что тут играть? Это чистый фарт. Как карта ляжет, так и кубик сядет, — говорит Кащей краем майки лоб, вспотевший протерев. — Ты тупой? — сказал резко лысый и тут же подзатыльник смачный влепил пареньку, — Мозги, епта, включать надо. — Я что колдун, чтобы очко мыслями выбивать?! — с психом говорит Кащей, смотря на сокамерника. — Учу тебя, учу… — цокнул мужик и сигарету толстую взял, меж зубов зажал, ища спичку по своим карманам, — Ты пиздишь много, Кащеюшка. Иногда молчать надо, понимаешь? — На столе, — говорит уже спокойно парень, кивая в сторону коробка спичечного. — Вот видишь, ты помолчал и сразу нашел, пока я тебя учить пытаюсь, — закурил довольно лысый и дым выдыхает клубками густыми, — В молчании всё, родной. Я могу орать и злиться, а могу дрочить молча. И как думаешь, где мысль светлая придет? А? — Ну и сравнение. — Молодой ты еще. Зеленый. С годами остынешь и мозги заработают, — усмехнулся сально мужик и развалился на койке, как тюлень, — Только смотри, чтобы баба не появилась. Иначе кранты.

***

А Вера стояла и понять не могла, кто перед ней сейчас был. Кащей он и в Африке Кащей, единственно он открылся ей с другой стороны. Возможно, это все был его спектакль очередной, а может и правду не такой уж он и дурной, как она думала. Но вот Вова совсем другим ей виделся. Не узнавала его совсем: ни голоса, ни глаз, даже стоял как-то иначе. Конечно, Вера понимала, что с пацанами он другой, но не настолько, чтобы ту к которой лобзаться лез ни во что не ставить. Был сейчас груз на душе у нее, не понятно тяжелый. Вроде чувствует себя униженной, будто задели за живое, за женское, но в то же время облегчение было. Может оно и к лучшему. Казалось Вере, что если ни сейчас она все решит, то не решит никогда, поэтому адреналин в груди поднялся и сердце как бешеное стучало. В голове один путь — уйти ото всех, забрать вещи и смотаться подальше, но была бы это Вера? Пусть к Кащею странные чувства испытывает она, но почему-то беспокоилась неимоверно за него. « — А если уйду…что с ним будет?» — подумала она. Вера понятно дело не нянька кому-то и оберегать взрослого дядю она не в силах, да и не нужно это ей, но мягкая натура, какая-то овечья даже, наивная, думала иначе. Думает, что всех спасет, всем поможет, всех убережет. — А ты что, вниманием женским обделен, Вовчик? — спрашивает Кащей, по-хитрому глаза щурив. Хотел на нервах поиграть напоследок Суворову. Знает прекрасно, что он ничего не сделает, потому что тямы№ хватит понять, какие последствия будет у его Универсама. Сам Кащей понимал, что парень усатый заигрался в пацана уличного и вообще не видит, что вокруг него есть. « — Вон, стоит она перед с глазами на мокрым месте, а этому похуй», — подумал Кащей и усмехнулся. Для себя самого щербатый уже все осознал. Рано или поздно улица затянет и человеком уже не выйдешь оттуда. В какой степени был благодарен даже Суворову за отшив сраный — глаза будто открыл на очевидное. Да, из себя не строил сейчас Кащей святого. Грехов на его душонке куча с хером. Никто не говорит, что он криминал перестанет заниматься — такое никогда не случится, потому что мозги его уже по-другому работают. — Увы, — разводит руками щербатый театрально, — Не могу помочь с этим, но можешь до остановок прогуляться, — говорит Кащей и улыбнулся, хотя улыбка была похожа на оскал какой-то, — Твои там работники частые.

***

Вечер был обычный, морозный. Кащей стоя с буханкой хлеба и курил, пока машина прогреется. Людей, как всегда, кот наплакал, только проститутки шныряются да алкаши под снегом греются. Замечает Кащей как из-за угла трое универсамовских выходят. Сразу суперов узнал среди них. » — Поганки малолетние», — подумал он и продолжил смотреть куда идут эти архаровцы. Турбо, Калаш и еще позади них плетется шкет Суворовский. Вместе к девкам намалёванным подходят, отчитывать пытаются, гроши какие-то берут с них и оглядываются постоянно, как партизаны. » — Картина маслом прям», — усмехнулся Кащей, потому что и вправду это смешным ему казалось, ущербным даже. Решил такую возможность не упускать и лишний раз тыкнуть в их же собственное говно универсам. Пусть, думает, Адидас понюхает потом. Свистнул им по обычаю, докуривает сигарету и под ноги бросает, а пацаны ломануться хотели от него, но уже как-то не по статусу от отшитого бегать. Хотя отшитый Кащей был только их понимании, а не в понимании улиц всех. Поржали только другие группировки над Адидасовским решением и всё как было осталось. Кащей поэтому и не чувствовал себя как обделено: связи за столько лет заработал знатные и авторитет уже утвердился давно. — Салам, ребятишки, — начал ехидно Кащей, — А че это вы шкеритесь от меня? — Не положено с отшитым здороваться, — ответил Турбо, нахмурившись. Хотя все трое видно, что хвосты поджали. — А пацанам то положено с шалавами мацаться, а, Валерка? — Это дела Универсама, а не твои, — сплевывает под ноги Турбо Кащею, свое неуважение высказывая и молчание повисло. — Валер, ты головкой то подумал тщательно. Я всех, кто их крышует, знаю, — начал вкрадчиво пояснять Кащей, как ребенку отсталому какому-то. Кивнул сторону трассовичек, которые кого-то уже оприходовали, — Кроме вас, обосрышей, есть еще честные бизнесмены на улице. Знаешь таких, Валерка? Смотрит всё он на Турбо, а тот понял, что лишка сказанул, аж глазки забегали с желваками. Проблем потом не оберёшься, если дальше права качать им. — Пошли, пацаны, — говорит пацан и взглянув исподлобья на Кащей, уходят. » — Хером вздумал мереться, дебил», — подумал щербатый и усмехнулся довольно, " — Хорошая новость для Вовчика будет». Для группировок крышевать проституток было не самое желательное дело. Обычно туда лезли улицы низкого класса, самое дно, с которым мало кто считался и у которой денег внутри кассы никаких, а пацанов то надо кормить на что-то. Зная Адидаса, Кащей не поверил, что он теперь в это вляпался. Нравов он чутка других, аристократичных, хоть и отрицал всегда это, чтобы к уличным быть ближе. Видимо не очень дела у Универсама идут, либо Суворов песок мутит, что пацаны сами по себе шарахаются и творят что хотят. Подмигнул какой-то девице Кащей и к машине обратно направился. Свое он сделал, останется только ждать.

***

От слов его Суворов почувствовал, как в голове что-то лопается, неприятный скрип в башке, как пенопластом об стекло. Догадывался Адидас, что пацаны в грязь эту могут наступить и шлюхами торговать начать, но до последнего верить не хотел. Думал, что всё под контролем у него, что все под ним ходят. — Ты предъявить хочешь? — сказал Суворов, глядя на Кащея как на фашиста конченного. А щербатый знает как облупленного его, как дважды два. Свору свою притащил же не зря — девка только мешает. — Ай-яй-ай, Во-ва! — ехидно начал Кащей, — Ты меня с собой не путай. Предъявляешь здесь только ты, — чеканит каждое слово он и в лице меняется от которого в жилах кровь стынет. — Мы с Верочкой отдыхали, — повернулся Кащей к девушке и подмигнул, — Так ведь? Так. А ты пришел. Качать права начал. — Ты мою женщину забрал. Пацанов моих разукрасил, — сказал Адидас, но его щербатый прервал резко. — А с каких таких пор твоими все стали? Написано, что ль на них? Тишина повисла, стало между этими двумя слишком горячо, что вот-вот снег растает. Толпа пацанов мнется с ноги ногу то и дело на Кащей метая взгляды. — Иди отсюда, — сказал негромко Кащей Вере, которая стоит как статуя, боясь шелохнуться лишний раз, — Иди говорю. А девушка своим ушам не верит. Уходить ей не хочется, ей охота бежать отсюда, но понимает, что те с Кащеем сейчас сделают и от этого тошно становится. Будто она способна что-то сделать, но не может. " — Даже он не заслуживает такого», — подумала Вера и в голове у нее всё самое плохое крутилось. Заставила она ком проглотить и кое-как ноги сами шли в противоположную сторону. Идет подальше и слышит за спиной рев толпы, удары, хрусты, а повернутся нет сил, будто застыла, будто вещи кащеевские из-за тяжести своей не давали ей посмотреть назад. Домой Вера быстро пришла и как только дверь закрыла, то по ней же и скатилась на пол холодный. Себя руками обняла и почувствовала запах одеколона Кащея, который пропитался уже в плаще. — Дура! Все из-за тебя! — прокричала в пустоту Вера и слезы сами полились градом. «Могла же, могла же уйти с ним…» — подумала она, прикрыв руками лицо заплаканное. Чувствовала себя разбитой, как будто она сама избила этого Кащея, а теперь виной захлебывается. И откуда вдруг в ней такая жалость к нему? Не могла Вера растаять же за один день перед ним. Нет, конечно. Она знала почему, но поверить мало кто сможет, и сама всячески отнекивалась от правды. — Ты чего на полу сидишь? — вышли из детской комнаты два брата и к Вере подошли. — Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел? — спрашивает ребенок и по голове неумело гладит девушку. — Это я обидела, Кирюш… — всхлипывает она и вытирает лицо рукавом, — А мама где? — В ванну ушла. Давно уже. — Как давно? — вскочила Вера и побежала к двери, за ручку хватаясь, — Открой! Это я! Дергает сильно всю дверь девушка, что та аж шатается во всю и щеколда звонко опускается. Благо, что двери были старыми и надеяться на их прочность нельзя. И как только открылась ванная Вера забегает и видит Катерину, сидящую на полу, а рядом таблетки разбросанные валяются, у самой женщины весь рот в пене. Сама женщина уже синяя была, как труп и запах стоял невыносимый, то ли больничный, то ли разлагающийся. — Катерина! — опускается на колени девушка и по щекам бьет мачеху, глаза ей открыть пытается, а те закатились уже, — Дети не входить сюда! Нельзя сказала! — Чокнутая… — говорит Вера, поднимая пузырек с лекарством, которое выжрала весь женщина. Ожидала она всякого от мачехи. Помнит было, как с окна Катерина спрыгнуть хотела, как повесится на ремне отцовском, потом еще вены резала — там спасти удалось, поэтому не было у Веры страха, сочувствия, жалости именно к такой, которая не то, что жить не хотела, а вообще ничего не хотела: на детей плевать, про Верочку даже говорить не надо. Был смысл у нее в отце девушки, а как не стало его, то не стало и ее самой. Осудить Катерину Вера не могла, потому что тоже любить могла, но не настолько же, чтобы умереть хотеть. Спокойствие было сейчас. Не хотела думать, что с Катериной в итоге, да и времени нет думать. Девушке пришлось отгул взять на пару дней, детей отвести к Светлане Михайловне. Снова. А чтобы не так нагло смотрелось Вера конфеты купила на то, что было. Хотя сама Светлана не считала это наглостью и от конфет то она отказалась. Вера быстренько дома убралась, все таблетки выкинула. А потом из больницы позвонили сказали, что откачали Катерину. Теперь вещи принести ей надо, потому что положить ее решили на неделю. — Наглоталась снотворного, успокоительных каких-то. Вот ей сердечко махом отказную дало, — шутя говорит глав врач больницы по телефону, — Ты, Вер, не расстраивайся. Я могу с другом своим переговорить, так мы ее устроить вон — в дом психов. Там кормят хорошо, следят нормально! — Не надо, пожалуйста, Иван Сергеевич. У нее дети еще есть маленькие. — Там их детский дом определят, Вер. Ты сама, что мучаться с ними будешь? — Буду, — говорит девушка холодно, — Как выпишете ее мне позвоните. До свидания, — не дожидаясь ответа, Вера трубку положила звонко, что чуть сам телефон не упал. Сама как в бреду дошла до дивана, плюхнулась на него и почему-то воздуха дико не хватало, а в голове какой-то бардак был. Все разом навалилось совсем не кстати. Катерине только хуже будет, как выйдет, и детей опасно оставлять, но вечно же не будешь держать их у Светланы — у той своих забот навалом. Считала, что пользовалась Вера добротой излишней у женщины, но по-другому поступить не могла. Вот и сейчас сидит на диване девушка и сверлит взглядом сервант чешский, который отец привез еще в 70-х. Дорогой до жути, потому что с витражными стеклами был и ручки с напылением серебренным, хотя в пару местах уже немного обкоцанный был. « — Навряд ли продать можно. Кому он сдался то…», — подумала Вера и почувствовала, как веки тяжелеет понемногу, озноб берет, поэтому руками себя обнимает. Усталость как одеяло накрыла ее и перед глазами совсем не сервант родной, а комната полупустая с диваном старым, в которой свет приглушенный был и запах ощущался табака. Чувствует, как до плеча ее дотрагивается кто-то. Вера оборачивается и видит Кащея — как всегда при параде полном. Он смотрит своими карими глазами на нее как-то по-особенному и кажется ей, что она растаять готова перед ним, упасть к нему, раскрыв рот, будто под чарами какими-то. Кащей прядь выбившихся волос Веры за ухо ей прячет, большим пальцем проводит по щеке бархатной, румяной и медленно ведет палец по шее тонкой девичьей. А Вера как завороженная смотрит на него и желание дикое появляться, что аж внизу живота узел завязывается. Хочет коснуться его, дотронуться, вдохнуть запах знакомого одеколона терпкого, но она стоит как пригвождённая — попросту телу не принадлежало ей в этот момент. Чувствовала лишь как кащеевкий палец указательный до ложбинки между её грудей опустился и пуговицу за пуговицей платья медленно расстёгивал. Стояла она перед ним как перед Богом: нагая полностью и со ртом, приоткрытым умоляющим. А Кащей отстраняется от нее и взгляд уже его вовсе другой стал. На отцовский похож — осуждающий, от которого и в холод, и в жар сразу бросает и спрятаться хочется. Смотрит уже на мужчину она и не Кащей то перед ней вовсе, а… Звонок в дверь раздался, от которого Вера подскакивает как ошпаренная и подбегает быстро к двери входной, увидев только в коридоре в зеркале свое раскрасневшееся лицо. Пыталась руками холодными розовинку со щек сбить. — Поговорить надо! — раздался голос Суворова за дверью, который тарабанил во всю. — Ты что разорался? Я не одна вообще то живу, — приоткрыла Вера дверь и встала на проходе, руки скрестив на груди. — Что он тебе наговорил в этот раз? — грубо спрашивает парень. — Ты зачем пришел? Иди дальше бей людей на улице! — Вер, ты понимаешь, кого защищаешь?! Ты на чьей стороне? — На своей. Понял? — хочет девушка разговор бессмысленный окончить и закрыть эту уже чертову дверь, но Суворов ногу подставляет в проход. Понимает он, что возможно перестарался где-то, поэтому спокойнее продолжить пытается. — Он за тобой бегает лишь потому, что поднасрать хочет мне. Ты ему нахер не нужна, Вера, — говорит парень, пытаясь взгляд девушки поймать и слова свои вдолбить ей в голову. — Пойми уже ты наконец! Не все крутится возле твоего хренова Универсама, Вова! — Я о тебе, дура, беспокоюсь! Ты знаешь, что с Людкой произошло, а? Хочешь также? — Не кричи. И уходи отсюда, — говорит Вера, сверля взглядом Суворова, а тот продолжает стоять, как баран упрямый, потому что искренне не понимал, чем же Кащей ей мозги промыл, — Иначе я милицию вызову. Для группировщика слово «милиция» это как триггер, от которого колотит и рвет во все стороны. Суворов знал, что девушка и правда может вызвать ментов, но не на него. По ее глазам полных ненависти он, кажется, догадывался до всего, поэтому и ушел так просто. Сколько бы Вова ни доказывал свое, не втюхивал в девичью голову свою правду, Вера все равно не услышит, потому что для нее суворовский голос ничего не значит. И в какой-то степени себя винил за это. Была привычка у него всё до последнего оттягивать постоянно, а с девушкой так нельзя как оказалось. С такой как Вера нельзя. И ночь холодная для всех прошла бессонная. Каждый думал не о себе, а ком-то другом, более важном. Вера всё места найти не могла. Сжирала ее изнутри чувство то ли вины, то ли долга перед Кащеем. Все-таки его одежда у нее до сих пор дома, да и жив ли он вообще после вчерашнего. А от последнего у нее всё сжималось внутри, потому что как вспомнит, так еще хуже на душе становится. Чувство такое у Веры было, когда ты мог повлиять на что-то, но по каким-то абсолютно тупым причинам ничего не сделал. И именно с этим ощущением встала с утра девушка, забрала детей у Светланы и отвела их в садик, а потом шла по дороге без дела. Сумку с собой несла, в которой сложила плащ с шапкой кащеевской. Хотела отдать всё это скорей, потому что казалось легче должно стать. Будто сама при этом убедиться, что с ним все в порядке. — И вы хотите сказать, что не знаете, где Кащей живет? — спрашивает Вера, глядя на знакомое азиатское лицо. Мужчина курил рядом и равнодушно смотрел на девушку, желая, чтобы она отстала наконец. — Представь себе, милая, не знаю! — говорит раздраженно Монгол, выдыхая прямо в лицо ей дым табачный, — Я, по-твоему, пряники у него наяриваю по выходным? Из-за дыма вонючего Вера кашляет и рукой разгоняет его. Ответ понятно дело ей не понравился, потому что чуяла, что врет он ей, поэтому продолжает упрямо стоять и мозолить глаза мужику. — Ох бабы вы… — выдыхает громко Монгол и бубнит себе недовольно под нос, — Че у тебя сумке то? Для него? — спрашивает он и разглядывает Веру всю. — Да. Отдать нужно, — холодно произносит девушка. — Хер с тобой… Пошли, — выбрасывает бычок Монгол под ноги и раздавливает его ботинком. — Куда? — В лес рубить дрова, — разворачивается мужчина и идет к иномарке черной, дверь открывая, — Что встала то? Отвезу тебя к нему, не ссы, — говорит Монгол и в машину садится, слышно остается только звук мотора заведенного. Наверное не надо быть умником, чтобы сложить дважды два. Ведь Монгол прекрасно помнил вчерашний день, когда втык получал от Кащея за девчонку, поэтому и неприязнь какая-то изначально к ней имелась. Но Кащея Монгол, несмотря на всю мразотность, все равно уважал. Даже в какой-то степени было интересно посмотреть, во что всё выльется с этой девчонкой. — Ты откуда его знаешь, милая? — спрашивает Монгол, нарушая тишину пока едут. Видит, что радостная она сидит, но все равно боится его. — Случайно познакомились, — произнесла Вера уверено и осторожность в словах сохраняла. Мало ли что на уме у незнакомого человека. Тем более такого. Тем более, который на Кащея работает. — Случайно, — усмехнулся мужчина, — Ты Кащея плохо знаешь. У него ниче случайно не бывает, — поглядывает на девушку, оценивает. Кажется ему уже не такой надоедливой как минут десять назад. — А вы откуда знаете его? — Работаем вместе, — произносит Монгол как-то весело, — В Министерстве Добрых Дел. Знаешь такое? — Нет. — Теперь знаешь. Для себя выводы мысленно делал Монгол. Видит, что девка ни черта не знает о делах кащеевских. Хотя это даже к лучшему. Но вот какие отношения между ними — вот тут интерес возрос у мужчины. А Вера стала больше расслабленной в компании Монгола. Ей он показался сначала грубым, потому что буквально украл её тогда еще, но сейчас очень даже простым виделся. — Вы с Кащеем вдвоем только? — Тебя как звать? Вера, вроде? — спрашивает он, хотя эти вопросы были чисто для него же, — Знаешь поговорку, любопытной Вере на базаре нос оторвали? — Там Варвара была, — вжалась в сидень девушка, понимая, что уже лишнего сболтнула. — А потом ты будешь, — сказал мужчина и показалось ей, что доброта его испарилась куда-то в этот момент. Из машины Вера вышла. Увидела дом пятиэтажный перед собой, ничем не отличающийся от других в городе, а потом к подъезду подошла, вспоминая номер квартиры, но вдруг свист услышала позади себя. — Ты ему не говори, что я тебя привез, — говорит Монгол, выглядывая из окна машины. — Хорошо, — кивнула Вера, а тот и уехал тут же. Пакет в руках несет, пока по лестнице поднимается. Перепроверила еще, что все ли взяла. Вот и дверь железная, покрашенная перед ней — кащеевская. Звонка нет, поэтому пришлось стучать. Раз, два, три и слышит, как замок щелкает дверной. А у Веры радость какая-то на душе. Старалась, искала его и нашла вот. Конечно, ничего не ждет она особого от Кащея, но вещи то вернуть нужно. И стоит Вера вся искрящиеся, а перед ней Люда. Тоже нафуференная вся, опирается на косяк дверной, жвачку жует и оглядывает девушку с ног до головы. — Тебе что-то надо? Вера в ступор сразу словила, и улыбка медленно сползала с лица, лишь глазами не моргающими смотрела в ответ на нее. — А…Да-да, — ответила неуверенно девушка, будто от заморозки отошла. Поморгала и голосом чуть севшим произнесла, — Я тут вещи отдать хотела. Передашь Кащею? — Ну, он сейчас не дома, — оборачивается она осторожно, — Ну…ладно. Передам, — берет Люда протянутую сумку из рук Веры и тут же дверь захлопывает перед ней, что аж ветерок обдул волосы у девушки. Было в этом всём что-то обидное Верочке, хотя на что обижаться ей? Кащей это Кащей, он с Людой, как я она знала, да и видела их вместе. В конце концов, она же не замуж его звать пришла, а просто отдать то, что ему принадлежит. " — Люда, наверное, не так все поняла… И я дура то наивная. Тому мужику лучше бы все передала. Нет, надо же приключения искать! Пусть теперь, вон, ее в кино водит, а не меня», — думала Вера, когда уже домой шла поникшая вся. А в квартире теплой было уже совсем по-другому. Обои новые, потолки побеленные, даже мебели побольше стояло и дивана просиженного не было — на месте его кожаный большой стоял. Кащей этому рад особо не был, не важно было для него вся чепуха домашняя. Просто глазам его надоело лицезреть на дерьмо в округе, когда денег куры не клюют, а еще глядишь, люди уважаемые придут если, то не в срачельник же их приводить. Не будет юлить правда, Люда еще приходила помогала, убирала тут всё, мыла, чистила. Но Кащей не дурак же, видит, что мотивация то у девушки другая сюда шлепать. Понял он, что Люда — это та же самая улица, с которой ушел он и возвращаться или связывать себя с чем-то из этого дерьма не хотел. Да, девушка была хороша собой, любила, наверное, сильно его, исполнительная, что хочет он, то и сделает, но это по началу только нравится, а потом интерес пропадает, потому что сложностей с Людой не было, а ведь Кащей всё любит сложное. " — Слишком хорошо, тоже плохо», — думал он, " — А если просто, то скучно». Вот и сидит мужчина в гостиной в кресле кожаном, коньяк пьет. Периодически лед прикладывает ко лбу рассеченному. Слышал прекрасно разговор в подъезде между девушками. " — Матрешка», — усмехнулся Кащей, узнав, что Вера вещи его принесла. — Тебе тут передали, — говорит Люда, заходя в гостиную с сумкой. — Кто приходил? — спрашивает нарочно он, смотря на девушку. — Не знаю, наверное, сотрудник твой какой-нибудь, — отводит взгляд Люда, и садится на колени к Кащею, руку на шею его закидывая. Гладит его синяк на скуле пальцем. На ее прикосновения он никак не реагировал, что есть она что ее нет. Глаза только мозолила, а ему и так сейчас херово, но не сбрасывать же Людку с себя, как мусор ненужный. Тоже жаль в какой-то степени ее Кащею. Все угомониться она не может и пока не гаркнешь, пока окончательно не унизишь не уйдет же, но у него на всех был подход и плевать — порядочный был поступок кащеевский или нет. — Или сотрудница? — произносит он с хитрецой в голосе, — Врать не хорошо, — щелкает по носу легонько Люду мужчина и встает с кресла. — Да Верка приходила! — начала истерично девушка, сидя на кресле и деловито руки скрестив на груди, — Про тебя спрашивала. Ты уже с ней что ли? На кости малолетние потянуло? А Кащей стоял у окна с сигаретой спокойно и курил. Какое-то странно чувство сейчас испытывал. Радостное. Не слушал уже и Людку, что верещала где-то сбоку, в мыслях лишь Верочка крутилась. " — Пришла всё-таки пожалеть», — подумал он и уже десять раз пожалел, что Людку не выпер еще час назад. Забавная она была для него. Интересно было смотреть за ней, слушать ее, хотя видел Кащей многих девушек ничем не хуже Веры, но с ней по-другому было всё. Спокойней что ли. Он уже не мальчик и не парень двадцатилетний, чтобы на качелях быть, но тем не менее искал он в каждой ту, с которой схож будет и одновременно нет. " — А может и нашел», — докуривая сигарету, рассуждал Кащей. — Ты хоть сердце имеешь, а? — говорила Люда с обидой и злобой, смотря на него. Мужчина потушил бычок и к девушке повернулся. Она рядом стояла с тушью, размазанной слегка, плакала видимо, пока не видел он. — Иди домой, Люда. И не приходи больше, — спокойно произнес Кащей и из кармана пачку тонкую с купюрами достал, — За помощь с ремонтом благодарю. Девушка взглянула на эти деньги и снова посмотрела в глаза кащеевские. Губа полная дрожать начала у нее и брови выгнулись дугой обратной. Думала тогда она, что совсем он ни во что не ставит ее. Пусть и так, но деньгами никакими чувства Людки не откупишь, а за это ей больнее всего было. — Да пошел ты, Кащей, — сказала она напоследок, отшвырнув пачку с деньгами и захватив пальто свое, быстрым шагом в коридор вышла, а дальше из квартиры. Наверное, и из жизни кащеевской вовсе. Вера уже домой поднималась по лестнице и услышала грохоты с этажа своего. Сначала не поняла вообще, что происходит, пока не увидела, как дверь нараспашку ее открыта. Побежала сразу внутрь, а там все из шкафов вывалено, вещи разбросаны и четверо парней молодых с лицами наглыми швыряли что под руку попадется. А она стоит в проходе с глазами округлившимися, сердце бьется как бешеное, а еще странней всего было, что пацаны то универсамовские. Высокий, в кепке вязаной голубой стоял, семечки стоял чистил и кожуру прямо на пол кидал без зазрения. Девушку толпа заметила сразу же и гул голосов поднялся. — О, кто тут у нас пришел? — произнес Турбо, подходя к Вере, — А мы вот в гости пришли, а тебя не нашли здесь, — оглядывает ее нагло всю, в улыбке расплываясь, — Ну чего молчишь то? — Зачем вы пришли? — спрашивает девушка сил набравшись, чтобы взглянуть на парня. — Захотели и пришли. — У меня брать нечего, — произносит она и чувствует, как глаза слезами наливаются, — Уходите… Пожалуйста. — Как это нечего. А это что? — сдергивает с нее платок красный Турбо и пацану другому кидает, находя это веселым занятием, — Ну чего стоишь то? Раздевайся.