Часть 4

Воздух в Москве — в той Москве, в которую они прибыли впервые, — пах необычно. Пах он, прежде всего, бензином, чего ни клетчатый, ни кот прежде нигде не нюхивали; пах горелым подсолнечным маслом из распахнутых окон вторых этажей; пах пылью особенного сорта — той пылью, какая бывает только в больших городах, где её топчут так старательно и так массово, что она приобретает, помимо запаха, ещё и нечто вроде характера. Пах он, наконец, чем-то таким, чему ни кот, ни регент сразу не нашли названия, — каким-то лёгким, повсеместным, висящим над крышами беспокойством, как будто весь город разом задерживал дыхание и ждал, не постучат ли ночью в дверь. — Регент, — сказал кот, поведя усами и приподняв одну переднюю лапу, — а ведь воздух-то у них с привкусом. — С каким, не сочтите за нескромность? — С таким, любезный, какой бывает в комнате, где только что говорили шёпотом и моментально замолчали при вашем появлении. — О, — сказал клетчатый с удовольствием, — так это же наш с вами воздух. Это, изволите видеть, наша родная погода. Я полагаю, мы здесь приживёмся. Они стояли — двое — на углу одной из улиц, названия которой никто из них покуда не знал. Был май. Был вечер. Был тот час, когда московские фонари ещё не горят, но уже подумывают о том, не пора ли. Мимо проехал, гремя и подпрыгивая на стыках, трамвай — красно-жёлтый, набитый людьми так плотно, как набивают селёдку в бочку, только селёдка при этом, как известно, не разговаривает, а пассажиры разговаривали, и притом все одновременно. Кот посмотрел вслед трамваю с глубоким интересом. — Регент, — сказал он, — а это что за зверь? — Это, друг мой, есть городская повозка нового образца. Возится сама собою — без лошади, на электрической силе. — Без лошади? — Кот задумался. — Любопытно. А чем же её бить, ежели заупрямится? — А её, голубчик, бить не приходится. Она ездит по проволоке. Сойдёт с проволоки — встанет сама. И никакого кнута. — Кнут упразднён, — пробормотал кот мечтательно. — Какой прогресс. У нас, помнится, без кнута и трава не росла. Они двинулись по улице — медленно, с тем особенным неторопливым любопытством, какое бывает у людей (и котов), впервые попавших в чужую страну и желающих не пропустить ни одной мелочи. Клетчатый шёл впереди, кот семенил рядом, по тротуару, изредка останавливаясь у фонарных столбов с тем выражением лица, которое полагается котам у фонарных столбов и которое мы здесь, из соображений приличия, описывать не станем. Вывески поразили их немедленно. Вывесок было много, они были яркие, они были громкие, и они, главное, представляли собой нечто такое, чему ни кот, ни регент в прежней практике не встречали. — «Гастроном номер сорок один», — прочёл клетчатый с расстановкой, словно дегустируя каждое слово. — Бегемот, что такое гастроном? — Полагаю, — отвечал кот, — это нечто среднее между рестораном и аптекой. По смыслу слова. — А почему сорок один? — А потому, друг мой, что сороковой, надо думать, уже занят, а сорок второй ещё не достроен. — Логично, — согласился клетчатый. — Но я бы, на их месте, нумеровал иначе. Я бы, к примеру, дал гастроному имя. «Гастроном Алоизий», к примеру. Или «Гастроном Капитолина Никаноровна». Чтобы было сразу видно, с кем имеешь дело. — Не положено, — пояснил кот, который непонятно откуда уже знал, что положено и что не положено в этом городе. — У них, регент, нынче всё по номерам. Я полагаю, и людей нумеруют. Подойдёшь, скажем, к гражданину, а он тебе: «Гражданин номер сорок один». — А сорок второй? — заинтересовался клетчатый. — А сорок второй, друг любезный, ещё не дорос. Они оба тихонько прыснули — так прыскают сообщники над шуткой, понятной только им двоим, — и пошли дальше. Затруднение возникло возле булочной. Клетчатый, заглянув в окно, обнаружил там, за стеклом, целые горы каких-то длинных, золотистых, посыпанных маком предметов, и предметы эти показались ему столь заманчивыми, что он немедленно вошёл внутрь. Кот, разумеется, последовал за ним — хотя кошкам, как известно, в булочных делать решительно нечего, кроме как смущать продавщиц. — Любезная гражданка, — обратился клетчатый к женщине в белом халате и в белой же косынке, на которой, впрочем, белого было меньше, чем мучного, — будьте любезны, отпустите нам два этих изумительных предмета. — Каких? — спросила гражданка, оглядывая клетчатого с тем выражением, с каким московские продавщицы того десятилетия оглядывали всякого, кто обращался к ним вежливее обыкновенного. — А вот этих, — клетчатый ткнул пальцем в стекло. — С маком. — Батоны, что ли? — Пускай батоны, — согласился клетчатый, которому слово понравилось. — Батоны так батоны. Два батона, гражданка, и притом самых лучших. — Шестьдесят копеек, — сказала гражданка. Тут клетчатый сделал паузу. Пауза эта была короткой, но содержательной, ибо за время её клетчатый успел сообразить, что копеек у него при себе ровно столько же, сколько и копыт, то есть нисколько. Он, однако, не растерялся ни на секунду — растеряться было не в его привычках. — Гражданка, — сказал он проникновенно, — копейки у меня, разумеется, имеются. Только лежат они в кармане другого пиджака. Вы не разрешите ли мне сбегать за ними буквально на минуту? Я мигом, я птицею. Гражданка нахмурилась. Кот, сидевший у дверей с самым невинным выражением, вдруг приподнялся на задних лапах и сказал: — Мадам, не извольте беспокоиться. Деньги у моего спутника действительно при себе. Просто он, изволите видеть, забыл, в каком именно кармане. Гражданка ахнула. Гражданка побледнела. Гражданка медленно опустилась на табурет за прилавком — настолько медленно, насколько это позволяла ситуация и устройство её ног. — Это… это… — пролепетала она. — Кот… — Кот, мадам, — подтвердил кот с готовностью. — Самый обыкновенный, без особых примет. А деньги — вот они, у регента в левом кармане. Сами, я полагаю, и нашлись. Клетчатый сунул руку в левый карман — и действительно, к собственному (впрочем, не слишком сильному) удивлению, извлёк оттуда новенький, хрустящий, отливающий слабой синевой рубль. — Видите, — сказал он гражданке ласково, — а вы переживали. Сдачи не надо. И они вышли — с двумя батонами, оставив за собой булочную, в которой гражданка ещё долго сидела на табурете и пыталась объяснить вошедшим покупателям, что только что произошло, причём с каждым новым объяснением кот в её рассказе делался всё больше, а рубль — всё ярче, покуда к концу смены кот не сделался размером с медведя, а рубль — размером с тарелку. Квартиру они подыскали в тот же вечер. Точнее сказать — квартира подыскала их сама, ибо есть в Москве, как давно замечено, такие квартиры, которые, едва завидев подходящего жильца, тянутся к нему, как кошка тянется к рыбе. Эта была на Садовой. Большая, неуютная, с тем особенным запахом коммунальной кухни, который въедается в стены капитальнее всякой штукатурки. Жильцы её — все до единого — за последний год исчезли, разъехались, пропали, и о каждом по этому поводу ходила своя отдельная история, одна другой темнее. Оставалась одна последняя хозяйка — некая дама, имени которой нам, впрочем, нет надобности здесь приводить. Клетчатый позвонил. Дверь отворила сама дама. — Здравствуйте, мадам, — сказал клетчатый, кланяясь. — Имею честь сообщить, что мы с моим спутником присмотрели вашу квартиру и желали бы временно в ней поселиться. — Какие ещё спутники? — спросила дама подозрительно. — А вот этот, — клетчатый указал на кота, скромно стоявшего за его спиной. Дама посмотрела на кота. Кот посмотрел на даму. У дамы началось то самое лёгкое головокружение, которое впоследствии у многих москвичей сделается уже почти что профессиональным заболеванием. — Видите ли, мадам, — продолжал клетчатый, нежно подталкивая её обратно в прихожую, — нам с товарищем нужна, в сущности, пустячная любезность. Подписать одну скромную бумажку — и забыть про нашу скромную персону. Всё прочее устроится само собой. Подобные дела, как известно, устраиваются именно сами собой, и притом гораздо быстрее, чем при участии человека. К полуночи клетчатый и кот сидели на кухне той самой квартиры, пили чай — настоящий, с заваркой, с лимоном и с куском сахара в специальном расколотом блюдечке, — и обсуждали план кампании. — Регент, — сказал кот, прихлёбывая из блюдца с той аккуратной жадностью, какая отличает котов от прочих чаепийц, — а ведь век-то у них любопытный. Прежде шутить было сложнее. Прежде нужно было сперва объяснить шутку, а потом ещё уговорить смеяться. А нынче, я погляжу, у них все уже сами на себя пародия. Нам и шутить-то почти не придётся — только слегка подтолкнуть, и оно само повалится. — Само повалится, — задумчиво подтвердил клетчатый. — Но мы, голубчик, всё-таки подтолкнём. Из артистических, так сказать, соображений. Чтобы не выходило из рук вон халтурно. — Из артистических, — согласился кот. — Халтуры не допустим. За окном горели огни — те самые, что висят над Садовой и которые, если хорошенько присмотреться, висят там и до сих пор, в любую погоду и при любой власти. Где-то далеко прокричал пьяный, где-то ещё дальше отозвался милицейский свисток, и вся эта ночная музыка большого города показалась двум новоприбывшим знакомой и приятной, как старая песенка, которую напевала когда-то в детстве кормилица. — Здесь нам будет хорошо, — сказал кот тихо, обращаясь не то к регенту, не то к самому себе, не то к чайной чашке. — Здесь нам будет работа, — поправил клетчатый. — А это, друг мой, гораздо лучше, чем «хорошо». «Хорошо» бывает в раю, а в раю, как мы с вами знаем, скучно до зубовного скрежета. А вот «работа», особенно работа по нашей специальности, — это уже, согласитесь, нечто. Кот кивнул и потянулся за вторым куском сахара. За окном, в дальнем углу московского неба, стояла полная белая луна — та самая, которая через много-много страниц спустит с него пушистую шкуру и вернёт ему худенькое мальчишеское лицо. Но до этого было ещё далеко, и луна об этом не знала, и кот об этом не знал, и регент об этом не знал. Знали только мы с вами — но мы, читатель, как и подобает порядочным рассказчикам, никому об этом не сказали. ---