Часть 5

Паршивцем Димка был по жизни, но вот плохим братом себя не считал никогда. С Пашкой было сложно, но всегда весело: тот постоянно придумывал интересные игры, хоть и обижался потом, когда проигрывал; много читал и много знал, вечерами напролет рассказывая Димке про то, как не быть затоптанным стадом антилоп гну, и почему брату нужно вести себя с мамой хорошо, ведь детей отправляют по почте туда, откуда заказали. «А вдруг ты из Сыктывкара, как возвращаться будешь?» — пугал Пашка, а Димка в ужасе представлял себя посреди огромной пустыни с красным песком (с географией у него было совсем туго). Он слушал с открытым ртом, восхищался и был уверен, что Паша будет таким всегда. Даже когда вернётся после года свободной жизни. Однако чем глубже в осень они заходили, тем отчётливее Дима понимал — брат изменился. Стал замкнутым, затравленным, будто выгорело что-то внутри, и Димка, чутко чувствующий его, тут же напрягся. Пытался исправить ситуацию, показать, что он-то точно, как прежде, все такой же бестолковый, но Паша качал головой и повторял глухо: «Димк, я устал в универе, как собака, давай потом». И потом никогда не наставало, что бесило Димку ещё сильнее. Вернувшись после школы накрученный до состояния плотно сжатой пружины, он обнаружил на кухне застывшую с чашкой чая маму, смотрящую в стену с выражением вселенской скорби на лице. — Мамуль, привет! — бодро крикнул Димка прям в порога, а женщина вздрогнула. — А? Ага… — кивнула она медленно, пригубив чай и хрустнув отсутствующе печеньем. Что произошло неприятное, Димка смекнул сразу: мама чай пила исключительно с бутербродами, а печенье оставляла «детям» или «тоске зелёной». Скинул кроссовки, отложил собственные переживания и сомнения поглубже в карман, метнулся в комнату, где под трусами в ящике заныкал две банки пива, после чего постучал коротко в Пашину дверь, входя сразу, не дожидаясь ответа. Брат лежал в постели с тем же выражением на лице, что и у мамы. Синие глаза потухли, русые волосы, неаккуратно отросшие, свисали у лица, а скорбно поджатые губы рассказывали внимательному Димке о многом — Ленин в Мавзолее и то позитивнее выглядел. — Мама как обгашеная весь вечер, у вас разговор был? — спросил он, плюхаясь на кровать с противоположной стороны и пшикая своей банкой, протянув такую же брату. Тот молча кивнул, приподнимаясь на подушках. — И о чем болтали? — добавил Димка беспечно, будто предлагал поговорить о погоде, а не о том, о чем обычно у психотерапевта говорят. — Она о моем состоянии, а я… А я не знаю зачем вообще рот открыл. Брата он знал, как облупленного, помнил, как тот любил от души накрутить самого себя пустыми тревогами, которым придавал столько скрытого смысла, что они вполне могли сойти за настоящие. Впрочем, Димка все же отметил черные круги под глазами, скорбную морщинку меж бровей и ходящие ходуном по банке нервные пальцы. Он в три глотка осушил свою, решив резину не тянуть, закинул ее за Пашину кровать, чтобы позлить немного — паршивец он или кто? — Опять тебя к бабуле сбагрить хотят? — спросил он догадливо. Паша хмыкнул. — Моим мнением не особо интересовались… — Я подумала, и мы решили? — догадался Димка. — Слушай, может оно и к лучшему. Ты год жил самостоятельно, охота тебе сейчас тут торчать? Я бы не вернулся. Димка знал эти мамины решения, которые она единолично принимала за других людей, — учительская привычка. По сути, Димка и сам был таким, редко интересовался чьим-то мнением — что решил, то делал, и пофигу ему было на остальных. Паша вдруг вздохнул, протяжно и обречённо. — Дим, я обосрался так, что мне везде теперь будет неохота, — и в его глазах промелькнуло что-то знакомое, что сам Мальцев-младший видел не так давно в своих глазах. Когда Калашникова нашла себе парня, например. — Ну обосрался — подотрись и пиздуй дальше, жизнь же на этом не кончается. — Димка на этом думал и закончить свою короткую и емкую проповедь, но увидел на лице брата выражение, будто его, как собаку гаражную, пнули больно и незаслуженно, вот и наклонился ближе, заглянув в лицо. — Серьезно, Паш, — добавил он изменившимся голосом. — Она такая какая есть, а ты все ждёшь от нее фею-крестную там или кого… Не будет такого. Хочешь любви — ищи где угодно эту любовь, а тут только бледная курица и бесконечный контроль, — он с этим уже давно примирился, да и получал от мамы куда больше, чем брат, слепому видно было. — Мамуля любит так как умеет, а это нихуя не так, как тебе надо, — он вытянул недопитую банку пива из Пашиных рук, подмигнул беспечно, чтобы смазать неловкость проникновенного разговора. — Считай, плата на дружеский совет. Я почапал, меня Линка ждёт. Вот уж кто любовь дарить умеет, — и загоготал, а у самого, кажется впервые, настроение было таким паршивым, что никакого минета от Линки не хотелось. Упрямство было чертой всех Мальцевых: мама с упорством носорога поднялась со дна после развода, тяща на себе, как локомотив, дом, детей, кота, заботы, работу, проблемы и собственные чувства, рваньем и разочарованием волочившиеся за ней. Пашка, в чьем омуте водились такие упертые черти, что их было проще бетоном залить, чем переспорить, тоже умел стоять на своем, просто делал это не как пресс в сотню тонн, а как ветряная мельница в Новороссийске. Димка же был просто до глупого непокорным, все всегда делал наперекор другим, из вредности и упрямства, которое уже граничило с помешательством. Про таких тетя Ната говорила: «Назло маме отрежу уши», и Димка думал всегда, что если бы мама уши отрезать запретила, то он наверняка бы так и сделал. В декабре, когда Пашка молча, черно и печально, съехал к бабушке, Димка подслушал вечерний разговор мамы с Михалычем на кухне. Привлеченный тем ее особенным голосом, который таил в себе много боли и сомнений, он затаился в коридоре и узнал, что брат влюбился в мужика. И сильно из-за этого горюет. Димке по сути было глубоко фиолетово, кого любит Пашка, главное было, чтобы брат любил его. Новость эту запихал поглубже в память, чтобы лишь при случае ткнуть ею в Пашину больную мозоль тихонечко, по приколу, из вредности. Но вот мысль о влюбленности как таковой не отпускала. Линка ушла с головой в сессию, заявив, что «родители прижали так, что не вздохнуть, не пёрнуть», из-за чего Димка остался со своими фантазиями наедине. Злой и возбуждённый. Как выпал первый девственно-белый снежок, Димка нагрянул с бутылкой водки и идеей к Барнаулу, заявив, что хочет себе ещё татуху. «Раз уж резать назло маме уши, — решил он резонно. — То пусть так!» — Чё, какую? — вяло отреагировал тот, включая по привычке комп, чтобы найти там подходящее изображение. Дика наклонился к нему, быстро набрав на клавиатуре друга: «АК-47». — Калаш? — удивлённо поднял брови Барнаул, а Димка вздрогнул и хотел уже в морду дать за то, что тот так девушку назвал, но вовремя опомнился. Бить татухи, когда у тебя кровь из носа хлещет, та ещё малина. — Ага, — кивнул Димка, скидывая с себя толстовку вместе с футболкой и тыча тонким пальцев в грудь. — Вот прям тут. Барнаул был из тех кустарных, доморощенных мастеров, кто лишних вопросов не задавал, если получал за свои накожные произведения деньги. Димка выудил из заднего кармана джинсов мятый синий кошелек, который ему лет сто назад Пашка подарил, сунув в нос парню потрёпанный, будто сто раз стиранный, косарик. — Окей, — протянул задумчиво Барнаул и полез в коробку, где хранил дешёвую китайскую машинку, набор игл и один единственный пузырек краски черного цвета, которой и бил все, начиная от Димкиного партака в штанах, заканчивая розами на спине у Линки. Татушка, впервые кажется, получилась у Барнаула такой красивой, что Димка даже присвистнул: автомат был ровным, небольшим, и располагался прямо вдоль ключицы, над сердцем, устремляя свое смертоносное дуло точно в него. Видимо, сыграло роль то, что выпили они уже после того, как все сделали, хотя обычно бывало наоборот. Поэтому когда Димка шатаясь доплелся до дома, он уже слабо помнил обстоятельства своего визита. Наутро, наспех отклеив присохший намертво к груди обычный целлофантовый пакет, он посмотрел на растекающуюся сукровицу и решил, что вчера был слишком лиричен, если признал это шедевром. Помазал маминым кремом «под глаза», решив, что автомату ясный взор не помешает, и пошел в школу, о татуировке вспомнив только когда саму причину ее появления увидел. Зажгло так, будто кто-то решил поставить ему клеймо, Димка даже поморщился. Зашипел сквозь зубы, разозлился, толкнув Калашникову в плечо в раздевалке, грубо и обиженно, а самое для него несвойственное — молча. Она вскинула на него удивленный взгляд и нахмурилась. — Мальцев, ты чего? — ее голос звучал участливо, вежливо, отчего Димке ещё паршивее стало. Он зыркнул убийственно и зашагал прочь, потерев с силой грудь — не унимался чертов Калаш. И зачем он его набил, думал Димка с досадой. Повелся на эмоции, сгоряча, а надо было с холодной головой и с пустым сердцем, которое совсем ни к чему зачесались в груди, стоило ему после уроков увидеть ее неторопливый шаг. Димка, напротив, сунул сигарету в губы, прошел лениво до курилки, поболтал с ребятами из соседней школы, покостерил матом физрука с идеей водить их в лес на лыжах, вздохнул, что у них химию ведёт старый дед с замашками гестаповца, а у соседей — молодая взрывоопасная смесь армянки с киргизкой, от которой пахнет эйвоновскими духами и кружится голова. Отбросив окурок в мокрый сугроб, сунул руки в карманы, потому что декабрьский морозец прихватывал, как молодая овчарка: несмело, но ощутимо, прошел мимо школы по узкой дорожке, свернул влево, пнул покосившегося снеговика, которого на продленке уже успели скатать мелкие, направляясь к воротам. По привычке снова сунул руку в карман джинсов за сигаретами, хоть курить пока не планировал, когда услышал рядом знакомый строгий голос: — Антон, пусти… У Димки аж горло перехватило от тревожной нотки, которая зазвенела напряжением где-то в девичьих словах. — Алис, я не понял, ты меня опрокинуть решила? — ответ звучал раздражённо, Димка сразу учуял запах пороха и проблем. — Я… Антон… Правда, отпусти, ты мне больно делаешь… — Да ну, нахуй, — проворчал себе под нос Димка, вспыхивая мгновенно, как три кило тротила — бах и на воздух, ошметками по району. Вылетел из-за забора, почти сразу утыкаясь носом в того самого «солдатика» в дутой куртке, высматривая серыми глазами испуг на круглом Алисином лице: парень держал ее за предплечье, с силой сжимая пальцы на шерстяном пальто темно-синего цвета, ее волосы выбились из косы, переливаясь вперемешку со снежинками. — Грабли убрал, гондон, — прорычал Димка, в два шага оказываясь рядом и хватая противника за грудки. Тот невольно разжал пальцы, а Димка в тот же миг залепил ему кулаком в бровь, решительным движением задвигая Калашникову за свою спину. — Ты совсем ёбнулся? — прошипел парень, зыркая на него зло. Димка невозмутимо потёр костяшки, поднимая бровь. — Вали, пока добавки не получил, — ответил он самодовольно, а «солдатик» хрюкнул, но, к его чести, не отступил, а напротив, ринулся навстречу, размахивая кулаками, как мельница лопастями. Калашникова позади глухо вскрикнула, когда оба парня повалились в мокрый грязный снег, молотя друг друга злыми неумелыми ударами. Димка дрался много, потому что был очень вспыльчивым. Паре хороших приемов научил его Толик, пока они болтались на турнике, что-то Димка почерпнул из фильмов со Стивеном Сигалом, которые мама нежно любила ещё со времён своей молодости, а что-то шло из самого сердца, над которым сейчас горел праведным огнем, шипел набитый накануне АК-47. Злость всегда побеждает мастерство, так он считал. Прижав придурковатого кавалера Калаша мордой к земле, Димка, сплевывая кровь ему на спину, пропел приторно ласково: — Ещё раз к ней подойдёшь, домой на скорой поедешь, понял меня, Антоша-гондоша? — Ты кто вообще такой, защитник хуев? — проскрипел тот, зыркая на него заплывающим стремительно глазом. — Парень ее, — и дал ему подзатыльник, хотя справедливо было бы дать его себе за такие слова. Тот зашевелился, выкрутился из захвата, отпрыгивая в сторону и зло отряхивая грязную куртку, смотря на девушку, притихшую за Димкиной спиной, с ненавистью. — Шлюха ты, Алиса, редкостная, — и посмотрел с пониманием на Мальцева. — А тебе сочувствую, — и сунув руки в карманы, пошел прочь, сиротливо прихрамывая на ногу, по которой Димка смачно засадил заледеневшей на морозе кроссовкой. Проводив его задумчивым взглядом, Мальцев притерся к Калашниковой плечом, встав рядом и скрестив руки на груди. — Догнать и пизды дать? — спросил он спокойно, а девушка вздохнула и молча покачала головой. — Ну тогда пойдем, до дома тебя провожу, — сказал Димка решительно. Шли молча. Снег хлюпал под ногами, Димка промок, как последняя сволочь, рожа болела, но в груди теплело чувство справедливости: он все сделал правильно, обижать Калаша может только он. У белоснежного подъезда с красивой дверью Алиса остановилась, замялась на пороге, а потом взглянула на Димку с тревогой в светлых глазах. — Зайдешь? У тебя все лицо разбито… — сказала она хрипло. — Фига, Калаш ещё и доктор? — ухмыльнулся Димка и сразу зашипел, как стрельнула неприятной болью стянутая засохшей кровью скула. — А, хер с тобой, пошли, — добавил он обречённо. Квартира Калашниковых была аккуратной, чистой и какой-то правильной, будто сейчас штору отодвинешь, а там, прямо на окне, французская коса висит, стоит стопка тетрадей по матеше на проверку, а на кухне за столом в очках сидит их директриса и напевает себе под нос «Крылатые качели». Димка потоптался в коридоре на коврике, сунул руки в карманы, Алиса сняла чопорно с плеч синее пальто, повесив его на крючок и прошла дальше, потом обернулась, поманив его рукой. — Заходи, я потом приберу, — сказала она вежливо, когда Димка, матерясь себе под нос, попытался носком незаметно стереть упавшую с куртки мокрую грязь. — Звиняй, Калаш, я не спецом, — оправдался он, впрочем, без особого чувства вины и прошел за девушкой на кухню, встав на пороге, чтобы грязными джинсами ненароком ничего не замызгать. Алиса с деловым видом сходила в ванную, принесла мокрое полотенце и аптечку, указав кивком на табурет. — Садись давай, — сказала она тоном учительницы. — И толстовку сними, грязная. — А ты поваляйся на земле — и не такая будешь, — буркнул Димка, но кофту послушно стянул. Алиса повернулась к нему лицом, которое вмиг вытянулось и побледнело. — Мальцев… — выдохнула она еле слышно, указав дрожащим пальцем на Димку. Он опустил глаза и прошипел раздосадованное: «Сука…», смотря, как по любимой футболке «Реал Мадрид», прямо на груди, растекается розовато-красное пятно. — Ща замою, сек, — Димка подорвался с табуретки, стаскивая с плеч ткань и кидаясь к раковине. — Фэйри лучше или мылом, как думаешь, Калаш? — спросил он себе под нос. — Дай сюда, — проворчала, отмирая, Алиса, толкнув его в бок и выдергивая футболку из рук. — Да я сам… — Димка пихнул ее в ответ, но девушка насмерть вцепилась в ткань. — Я быстрее. — С чего бы? — Димка посмотрел на нее сверху вниз, а она подняла взгляд в ответ, утыкаясь носом прямо в покрасневшую татуировку на его груди. — Мальцев… — в ее голосе послышалось такое неприкрытое удивление, какое было, вероятно, у врача в анекдоте про чукчу и «Однако это вам!» Димка замялся, покраснел, выматерился на одной ноте: «Даёбтвоюматьблять», выхватывая у застывшей одноклассницы футболку из рук. — Мальцев, Мальцев… Что ты заладила, К-калаш… — он мысленно дал себе по лицу от души за эту дрогнувшую «к». — Это что, АК-47? — с сомнением протянула она, взяв себя в руки и подняв бровь. Димка зыркнул на нее из-под хмурых бровей: — Что, узнала тёзку? — хмыкнул он, судорожно пытаясь придумать хоть одно адекватное оправдание увиденному. Алиса посмотрела на него с нечинаемой эмоцией на лице, наклонила голову, от чего непокорный, выбившийся из аккуратной косы локон упал ей на лоб и протянула: — В мою честь? — без тени усмешки, даже, как Димке показалось, строго. Он потёр нервно футболку руками под проточной теплой водой, вздохнул вдруг устало и отвёл взгляд. — А сама как думаешь? — проворчал он в бессилии. Калашникова снова смерила его внимательным взглядом, который до самых костей пробирал, протянула руку к крану и крутанула вентиль. — Холодной лучше, — сказала она невозмутимо. Потом Димка одновременно невыносимо хотел уйти и мечтал остаться на уютной светлой кухне навсегда. Алиса поставила на стол его любимое печенье «Мария», заварила чай с лимоном, а потом, молча наблюдая, как Димка уминает угощение, все так же без слов вытащила из холодильника большую сковородку, разогрев ему картошку с котлетами. Они перекинулись несколькими вежливыми фразами о погоде, природе и школе, потом она поднялась медленно, всем своим видом, как Кролик из Винни-Пуха, показывая, что «может быть, вам пора?» Димка соскочил с табуретки, натянул наспех толстовку, подхватил с батареи влажную футболку, хмыкнув, когда представил, как она задубеет на морозе, пока он до дома дойдет. Алиса проводила его до дверей, проследила за тем, как он оделся и обернулся. — Если Антошка-гондошка ещё подкатит, ты маякни, Калаш, я ему доходчивей поясню, — сказал он с дикой улыбкой. Она посмотрела внимательно. — Я просто напомню кто мой парень, — отозвалась она, не сводя с него пронзительного многозначительного взгляда, под которым Димкина улыбка с лица сползла и шмякнулась на пол. — Ну можно и так, — ответил он хрипло и почесал затылок. — Ладно, пошел я, бывай, Калаш, до завтра. Девушка кивнула коротко, а потом коснулась тонкими пальцами его рукава, легко потянув на себя. — Спасибо, Мальцев, — сказала она тихо, отводя смущённый взгляд в сторону. Димка посмотрел на светлую макушку, на косу, мягко спускающуюся с плеча, на румяные щеки и трепещущие ресницы, вздохнул, схватившись за ручку двери. Уже думал выйти молча, просто приняв, как данность ее благодарность, но все тело разом взбунтовалось, а сердце, прямо чуть ниже татуировки, вздрогнуло. — Ну я ж твой парень, так что на здоровье, — сказал он бодро и рванул с лестницы, чувствуя, как адреналин стучит в висках.