Часть 8

Центральной фигурой в школе Димка не был никогда. Безусловно, его знали учителя, у него было полно друзей, в него были влюблены девчонки, но славу выпустившегося ранее Ромы Томашевского он повторить не смог, о чем, в принципе, и не мечтал. Однако новость о том, что он и Алиса Калашникова теперь вместе, взбудоражила даже старшее поколение. После новогоднего свидания они начали видеться чаще, но в школе сохраняли вежливый нейтралитет — Алиса была сосредоточена на учебе, строго-настрого запретила Димке ее отвлекать, лишь бросала изредка в его сторону многозначительные взгляды, а когда у него пригорало от досады, всегда находила время прислать смс, да такую, что Димка еле до конца учебного дня досиживал. Вне школы они ходили на свидания, гуляли по снежной зимней Москве, бывали на выставках, узнавали друг друга, хотя и знали почти всю жизнь. Димка робко открывался девушке в своих увлечениях, осторожничал, уж очень ему хотелось выглядеть в ее глазах крутым парнем, однако быстро понял: его увлечение аниме, его музыкальные предпочтения или литературные вкусы Алису не смущают, напротив, она поддерживает его во всем. И от этого пьянящего единения Димке было так сладко, кайфово, радостно и счастливо, что он готов был терпеть любые ее требования в стенах школы, лишь бы после иметь возможность завалиться к нему домой, улечься в обнимку на диван, втягивая носом запах зелёного яблока, целуя нежно в щеку, перебирая пальцами ее тонкие пальцы, и быть, быть, быть с ней каждую минуту. В полном восторге. Алиса Калашникова, несмотря на свой образ отличницы в школе, случилась словно Димкиной частью: он слышал историю о том, что все люди когда-то являлись единым целым, а потом их разделили и по всему свету раскидали, и только лишь встретив свою половину, человек становится полноценным. С Алисой Димка был самим собой и чувствовал себя таким органично законченным, что хотелось обнять весь мир. И хотелось кричать об этом, вопить во все окна, рассказать друзьям, знакомым, всей вселенной, а не только Пашке. Но Алиса стояла на своем: только не в школе. Февраль Димка потерпел. Окрылённому любовной эйфорией, ему это далось не так уж и сложно, тем более, он в награду за свою сдержанность получал сладкие поцелуи, теплые прикосновения и ласковый шепот на ухо: «Дим, обними меня, пожалуйста…» Но потом стало мало. Димка со своей порывистостью с трудом стал держать себя в руках, а с приходом весны, которая вонзилась в голову разрывной, и вовсе стало невыносимо. Алиса начала приходить в школу в тех самых, сводящих с ума коротких юбках, так не вписывающихся в ее чопорный образ, отовсюду, казалось, пахло сиренью, дурманящим безрассудством и такой бесстыдной любовью, что Димка, сидя за партой, хотел начать тереться о ее невозможные шикарные ноги и орать, как мартовский кот. На Международный женский день Алиса запретила поздравлять себя в школе. Посмотрела строго, покачала головой и сказала: «Пусть кто-то другой, Дим. Жора, Славик — все равно…» Димка надул тогда губы и очень обиделся, потому что уже видел, как встанет на одно колено перед всем классом, как поцелует ее руку, будто принц из сказки, как признается во всеуслышание в любви, ведь это звенело в нем оглушительно вот уже пару недель, о чем он Алисе не рассказывал. Но Калашникова стояла на своем: никаких поздравлений, никакой публичности, они слишком заняты, скоро поступать, строить свою жизнь, а вместе они могут быть и вне школы. Димкина строптивость растягивалась, как резиновая, и он послушно терпел, сам не знал почему. Но чем сильнее распускались вокруг почки, чем теплее становился воздух, тем яростнее кипело в Димке возмущение: они были вместе, но словно зависли в неопределенности, где она призналась ему в симпатии, а он… Димка только к апрелю, озверев от любви и весны, понял, что за все это время так и не признался Алисе Калашниковой в ответ. И это отрезвило так, будто его головой в снег окунули, как когда-то на Масленицу по пьяни, Димка даже выругался за семейным ужином от собственной тупости. Теперь всё стало складываться в четкую и понятную картину — нежелание Алисы публично раскрывать свои чувства происходило не от каких-то странных установок и позиций, а потому что она не была уверена в нем самом. Димка в тот день прозрения вернулся в комнату, получив от мамы знатный подзатыльник, уселся с обречённым и растерянным видом на кровать, пытаясь уложить в голове, как же так вышло, что от своего любимого Калаша он столько раз слышал это карамельное: «Ты мне нравишься», а сам так и не удосужился его произнести. Хотя и понимал, что уже давно испытывает не просто симпатию. Димкино сердце горело юношеской яркой любовью так, как горели на солнце купола храма Христа Спасителя — пронзительно и ослепляюще. И от осознания, что он заставил свою девушку мучиться не только все эти годы из-за своего мерзкого отношения, но ещё и все эти недели после ее признания, Димке стало тошно от самого себя. Паршивец — он и в Африке паршивец. Купить цветы и во всеуслышание назвать Алису Калашникову любимой теперь казалось ему примитивным — Димка хоть звёзд с неба и не хватал, но это понимал отчётливо. Зажать ее при всех с поцелуем было больше похоже на него, логичнее, ведь когда-то он так же унизил ее на школьной дискотеке, только вот останавливало Димку эфемерное чувство неправильности: за то время, что они провели вместе с Алисой, он куда глубже узнал ее гордую своенравную натуру, которая такого бы произвола гладко не перенесла. Впрочем, рисковать Мальцев и не хотел, слишком уж дорожил тем, что между ними случилось. Но Димка был бы не Димка, если бы не отмочил какой-нибудь невероятной глупости. Как говорил Хаяо Миядзаки: «К черту логику!», к чему, собственно, его горячий поклонник Димка Мальцев и прислушался. … В кабинете директора Димка бывал пару раз: за то, что в пятом классе лопнул во время урока информатики «капитошку» так, что мукой засыпало не только его, но и три компьютера, и за то, что подбил кучу парней сыграть в «слона» на перемене в седьмом классе, из-за чего Жора разбил нос, а пацан из параллели сломал руку. Но что он точно помнил, так это небольшую панель с кнопками и вытянутым стебельком микрофона, которой их директор пользовалась крайне мало и исключительно в экстренных целях, когда, к примеру, старшеклассники решили «перенести» контрольную, врубив пожарную сигнализацию. Тогда, чтобы угомонить панику и спешно одевающихся бравой толпой первоклассников, женщина поверх орущего звона нервно убеждала: тревога ложная, всем оставаться на местах, все хорошо! Димке тогда было лет четырнадцать, он ходил в кружок радиотехники в центр творчества неподалеку, особо значения ситуации не предал, но у преподавателя своего поинтересовался нюансами, от него и узнал о понятии «3-й тип оповещения», о командных импульсах и речевых командах. Пробраться в заветный кабинет сложности не было. Жора милостиво подыграл, Славка стоял «на шухере», пока Димка с красными щеками, колотящимся в горле сердцем и с трясущими руками уселся за стол, зыркнул на фото в рамке, с которого на него со снисхождением смотрела директрисина внучка, а потом дёрнул решительно на себя панель с микрофоном, прижимаясь к нему губами. Он понимал, что спешный путь от столовой до кабинета на третьем этаже у грузной женщины с учётом Жориных потуг ее задержать будет занимать минут пять, не больше, вот почему тратить время на «Раз-раз-раз, слышно меня?» не стал, сразу переходя к делу. — Привет всем… Э-э… У меня три минуты, вы меня простите, Нина Николаевна, что я так ваше пространство занял… Э, в общем. Как сказал один аниме-персонаж, если твое прошлое определяет твое настоящее, то твое настоящее определяет твое будущее. Я в прошлом много косячил и м… Хотел бы в настоящем все исправить, — Димка откашлялся, слыша лишь свой собственный голос вокруг. — В общем, это… Алиса Калашникова, ты была в моем прошлом, есть в моем настоящем, и я охренеть как хочу, чтобы ты была в моем будущем. Так что… Это… Я тебя люблю. Встретимся на химии, не убивай меня только… — Димка сорвался с места так быстро, что сам в себя не поверил, вылетел из дверей кабинета, сбив удивленного Славика с ног, свернул к лестнице, сбегая по ступенькам и ныряя в мужской туалет на втором этаже. Лёгкие рвало так, что Димка даже испугался, что в обморок рухнет, уже хотел химию прогулять, да так хотелось на Алисино лицо посмотреть, что он умылся, даже волосы намочил, подышал и пошел. — Мальцев! До химии Димка в тот день не дошел. Директриса знатно изнасиловала его, Жору, Славика и Димкину маму, которую вызвала в школу, потом последняя сделала все то же с ним дома, так что на уроки следующим днем Димка пришел рано, расстроенный и унылый, хотя видел это в своей фантазии совсем иначе. Виделось, как они будут переглядываются с Калашом на химии, а все вокруг — томно вздыхать и говорить, какая же это романтика. Потом возьмутся за руки, он проводит ее до дома, будет целовать до потери себя у подъезда, а потом вжиматься ухом в телефонную трубку и до глубокой ночи шептать ей сладко: «Ты моя единственная!» Но все, что Димка получил за свой рыцарский поступок, — это угрозу отчисления, растерянные взгляды друзей и смачный шлепок домашней тапкой по губам от мамы. … Бросив устало рюкзак под парту, Димка уселся в кабинете физики у окошка, с порога послав к черту прилипшего Жору, сверкающего глазами и щелкающего вожделеющим клювом, как африканский стервятник. — Димон, ну ты чё… Ты как так-то? — продолжал бубнить Жора, заглядывая другу в глаза. — А Линка? — В жопу и тебя, и Линку… — отмахнулся Димка, подперев щеку рукой. — Да ты сколько раз ее в жопу слал, а потом… — развел руками Жора. — Может опять… — Не опять, Жор, — нахмурился Димка, даже головой замотал. — Я в Алису… — он не договорил, распахнул серые глаза, увидев, как девушка зашла в класс, подорвался с места, перевернув стул с лучшим другом, перепрыгивая через две парты. — Привет… Она посмотрела на него внимательно, убрала невидимую прядь волос за ухо и кивнула. — Привет. — Алис, слушай… — начал было Димка, почесывая в растерянности затылок, другой рукой проковыряв от нервов дырку в подкладе кармана. Девушка подняла голову, подтянулась на носочках, ухватив его за локоть, потянулась губами, Димка закостенел, боясь пошевелиться, а Алиса легко чмокнула его в щеку. — Я тоже тебя люблю, Дим, — ответила она мягко, обошла стороной и в тишине офигевшего класса уселась за свою парту, с невозмутимым видом вытаскивая из сумки тетради и ручки. Димка поплыл разом, пошатнулся, ухмыльнулся, будто ему травки дали покурить, чиркнул подошвами по линолеуму, возвращаясь на свое место. — Молчи, — шикнул он на друга. — Да я что, я ничего… — развел руками Жора. Димкин поступок впечатлил тогда не только директрису и Алису Калашникову, но и почти весь педагогический коллектив школы: то ли весна так на всех повлияла, то ли воспоминания о собственной юности и влюбленности, но каждый считал своим долгом поспособствовать их отношениям. Димку подсаживали к Алисе на уроках, назначали их дежурными в столовой. Кажется, абсолютно все вокруг приняли их любовь так же органично, как до этого принимали их вражду. Они стали эдакими Ромео и Джульеттой своей школы, заразившими своей любовью всех вокруг. * * * Димка Мальцев давно уже перестал был Димкой Мальцевым, взбалмошным вспыльчивым пацаном, а считал себя вполне уравновешенным и вменяемым взрослым — Дмитрием Станиславовичем. Обычно именно так обращались к нему коллеги, когда он заходил в офис, широкой длинноногой походкой пересекая просторный светлый демонстрационный зал с блестящими новыми авто, кидая в девушек на ресепшн хитрый сероглазый взгляд. Свою работу в «Авто-Вояж» он любил нежно и трепетно. Как и старший брат, научился водить рано, машинами увлекался давно и крепко, поэтому по карьерной лестнице взлетел быстро: вот ещё механик, вытирающий масляные руки о синий комбинезон, а вот уже главный среди мастеров-приемщиков, в его подчинении народу хоть и не много, но достаточно, чтобы Димкино молодое эго трепетало не только от девичьих взглядов в ответ на его: «Доброе утро!», но и от крепких, полных уважения мужских рукопожатий. И никто не знал, что под пряжкой кожаного тонкого ремня у Дмитрия Станиславовича имеется надпись «Я имею право быть хуевым», которая напоминает ему о весёлых пьянках с Жорой, который сейчас тоже зовется не иначе, как Георгием Михайловичем. Знала об этом разве что только девушка, в честь которой на теле Димки было несметное количество других рисунков, спрятанных под заботливо выглаженной рубашкой и модным пиджаком И главным из них по-прежнему являлся черный, чуть потекший от времени АК-47, устремлённый дулом прямо ему в сердце. Двенадцать лет назад Димка думал, что это навсегда. Щурясь привычно, он улыбнулся хищно то ли Марине, то ли Ирине на ресепшн, потому что принципиальной разницы между ними не видел, свернул в закуток с несколькими столами, на ходу цепляя бейджик на шею. — Если кто-то за кофе на заправку заезжал, и мне не купил, вы мне больше не сыновья, — заявил Димка со смешком, пожимая протянутые руки одна за другой. — Митстаниславыч, ну не гони, — пробубнил его товарищ и коллега, крупный широкоплечий мужчина чуть за тридцать. — Борь, ну сколько можно? — Димка выдохнул с напускным возмущением, падая на стул. — Ты ж вроде в Москве родился, ну… Тот покосился на него устало. — Зато вежливо, а не как эти, — тот кивнул подбородком в сторону соседнего стола. — Димон, Димон… Это ты в бане Димон, а на работе — Митстаниславыч. По кабинету прошел зычный хохот, на который Димка лишь отмахнулся. Кофе, как он и просил, ему поставили на стол, Марина-Ирина занесла булочку («Это синнабон, сама вчера пекла!»), на что Димка лучезарно ей улыбнулся, вложив в оскал все свое обаяние, так что день начался ровно так, как он и рассчитывал, если не считать одной досадной оплошности… Димка просыпался легко только тогда, когда ему это было нужно, чего нельзя было сказать об Алисе. Эйфория весенней любви, которую дружно поддерживала вся школа прошла, начались уроки, экзамены, последний звонок, на котором Димка целовался, как безумный и шептал ей в губы: «Навсегда, навсегда, навсегда!», потом снова экзамены и вот, Алиса уже студентка первого курса педагогического вуза, прилежная и красивая до чёртиков, а Димка пролетел чалой фанеркой мимо всех своих нарисованных в голове возможностей. Как так вышло, он понять не мог, опомнился, когда мама скорбно начала заламывать руки, из-за чего Димке стало совестно. Он понес свой хилый аттестат, больше похожий на потрёпанный подорожник, пытаясь отчаянно приложить его к вступительным комиссиям, в надежде поступить хоть куда-то. Но везде были конкурсы, подготовки, результаты ЕГЭ, строгие взгляды и качающиеся головы. «Смотрите списки». " У нас уже полный комплект». «Попробуйте на платное…» Димка скорбно хмурил брови, злился и жаловался Жоре, что родители два платных не потянут, даже при условии, что Пашка будет со своим мужиком что-то оплачивать. — Пиздец, — констатировал Димка, оседая на постель, понимая, что лето уже выглядит не таким уж и радостным. Алиса была рядом. Не утешала, не журила, как раньше, не жалела, потому что жалости Димка точно бы не перенес, а просто жила максимально тесно к нему. Мальцев в те дни говорил непривычно много даже для себя, держался лишь потому, что она была рядом. К сентябрю остыл, выдохнул, с мамой, похоронившей мечты о его успехе, поговорил и пошел работать. Димка, в отличие от Паши, трудиться не боялся. Не любил, вообще был по сути лентяем избалованным, но работы не шугался, на даче, когда ещё мелким помогал бабушке, от него было толку всегда больше, не только из-за роста, но и из-за сноровки — Димка быстро соображал и легко учился. Алиса всегда улыбалась, в недоумении уверяя его, что если бы он постарался, то смог бы и школу с красной медалью окончить. — У нас в школе должна быть только одна отличница, — отмахивался Димка, хватал ее в объятия, целовал и шептал в ухо горячо: — И я горжусь, что это моя девушка. Никогда в жизни Димка не мог бы предположить, что отношения могут быть такими: не вулканом, который то спит, а то просыпается, а рекой — мощной, стремительной, но уверенной, с плавными поворотами, чуткими изгибами, без водопадов и заводей. Простая русская река. Прошел первый год. Алиса Калашникова стала звёздочкой университета, Димка, гордый до помешательства, встречал ее после учебы, ластился, как кот, и не уставал повторять: «Стало тихо. Рассвет, пятна ржавчины, грязь, и туман будто сливочный крем. Я сжимаю в руках… Это кровная связь с автоматом АК — 47». Смеялся, получал маленькой ладошкой по плечу, а потом снова целовался. Тогда же, на окончание первого курса, набил под татуировкой с калашом пулю, как знак их первого совместного года. За первым курсом был второй, потом третий, множились пули на Димкиной груди, множились поцелуи, объятия, совместные вечера, секреты, часы рядом, развивались планы, рождались мечты. После четвертого курса Димка, скопив денег, позвал Алису в отпуск на море. Чету Калашниковых он тогда уже знал хорошо, пришел вечером с тортиком на чай, посидел, поболтал, как и всегда, отцу ее пообещал, что его «реношку» глянет на досуге, а потом, когда Алиса встала, чтобы помыть посуду, посмотрел ей в спину, улыбнулся и спросил: — Тёть Тань, а отпустите Алису со мной в Абхазию? Калашникова-младшая вздрогнула, обернулась через плечо, махнув растрёпанной косой с ленточкой, которую только дома носила, и улыбнулась робко, заискрившись морщинками у глаз. Алису отпустили. Димка, опьяненный свободой, не знал как себя успокоить, вопил, как сумасшедший, песни в поезде, делал детские глупости и любовался ею, думая совершенно серьезно, что между ними что-то куда большее, чем просто любовь. Теплое море ласкало пятки. Горячие закаты гладили по волосам. Вино. Свобода. Когда ее рука продолжение твоей руки. Когда в воде объятия, кажется, плавят кожу. Димка, несмотря на то, что алкоголь контролировал, пьяным был всю неделю, которую они провели в губительной близости моря и неба. А вернувшись, Димка остро почувствовал потребность быть с Алисой постоянно, ближе настолько, чтобы руки ее не выпускать ни днём, ни ночью. Денег на эти мечты не было. Алиса перешла на пятый курс, когда Димка, сидя за очередной пулей у Барнаула, с досадой кусал губы, ворча себе под нос, что в сервисе «бабла не поднимешь». — Так ты курсы, там, закончи, кто ж механика к компу пустит? — протянул задумчиво Барнаул, а Димка в тот момент чуть было своей девушке не изменил, поцеловав за такой совет товарища глубоко, до самого корня языка. Димка в тот же вечер подкатил к маме, с наивностью в глазах и слезами в голосе, валялся почти в ногах, целовал землю, по которой она ходила, только чтобы она оплатила ему курсы менеджмента. Мама, впрочем, согласилась почти без проблем, вздохнула, глаза закатила, но слишком уж слепа была ее любовь к младшему сыну и слишком велико желание, чтобы он в чем-то преуспел. Димка, окрылённый мечтой, с удивлением узнал, что Алиса в свое время оказалась права: учеба, хоть и нехитрая, давалась парню легко, даже несмотря на провалы в знаниях. Мальцевского упорства ему хватало с лихвой. Алисин красный диплом они отмечали двумя семьями в ресторане, всем было неловко и радостно. Тогда же Димка зажал ее в небольшом коридорчике, подкараулив после уборной, по привычке запустил пальцы в волосы, прижимаясь губами ко лбу. — Ты красотка, знаешь? — промурлыкал он сладко. Алиса прижалась в ответ всем телом, обнимая крепко за талию. — Ты про диплом, надеюсь? — спросила она в ответ и улыбнулась, когда его губы сползли на ее губы. — И про него тоже, — ответил Димка в поцелуй. Покусал ласково, лизнул, перебирая волосы, словно струны у гитары, а потом отстранился и прошептал еле слышно, внимательно смотря ей в глаза: — Давай жить вместе, Алис? В зал они вернулись застывшие от шока: оба ещё считали себя недостаточно взрослыми для таких решений, все внутри ходуном ходило, но такого счастья Димка не испытывал уже давно. Сжимал Алисины дрожащие пальцы под столом, наяривая челюстями и улыбался, как ненормальный. Квартиру решили искать рядом с будущей работой Калашниковой. Учителем девушка мечтала стать ещё с началки, над чем Димка любяще потешался, хотя стремление и уважал. Накопленных им денег хватило на крошечную однушку с плохим ремонтом и старой бабкиной мебелью, но Димка с Алисой были в таком восторге от самих себя, что первые месяцы провели словно в бреду: клеили обои, целовались, красили потолки и бесконечно признавались друг другу в любви. Пили вино, которое Паша с Васей подарили на новоселье, лежали на полу и мечтали, крепко держась за руки и дыша друг другом. Димка довольно быстро вскарабкался по карьерной лестнице: за те семь лет, что прошли после начала совместной жизни с Калашниковой, небольшой сервис превратился с дилерский центр, разросся, а мелкий механик Димка Мальцев с вечно грязным носом, обаятельной улыбкой и серыми хитрыми глазами стал Дмитрием Станиславовичем, важным начальником в красивом костюме. Он ездил на хорошей, хоть и не новой машине, которую Вася Буров подогнал ему через знакомых, квартиру они уже давно поменяли, сняв помещение покруче, Алиса все так же трудилась в школе, пытаясь вложить в головы современной молодежи простые истины в стиле «что хочет сказать в своем произведении автор?». Все было хорошо, однако Димка снова начал испытывать это сосущее чувство потребности в чем-то большем. Съездили в отпуск в Турцию, оба первый раз побывав заграницей. Сходили в Большой театр, просадив столько денег, что Димка ещё долго припоминал Алисе узкие панталоны Санчо Пансы и ослика, на котором тот выкатился на сцену, утверждая, что их сосед по даче дядя Коля «так же бы смог, если бы кони не двинул». Но все было не то. Работы у Алисы было много, она уставала, но удивительно держалась, поджимая бледные губы. — Может, ну его, Алис? — тянул Димка, стоя у плиты, пока девушка, водрузив на нос очки в тонкой серебристой оправе, просматривала бесконечные зелёные тетрадки. — Дим, обсуждали уже, — вздыхала Алиса в ответ и терла тонкими пальчиками лоб, без злобы, но так уныло, что Димке хотелось огреть ее лопаткой по лбу. — Алис, — Димка вытирал руки о фартук (Ухти-Тухти, блин!), подходил ближе и ласково касался девичьего плеча, но та лишь качала головой. Тогда он прибегал к единственному верному приему, наклонялся еще ближе и звал тихо: — Калаш… Она тут же вскидывала на него горящие голубые глаза, фыркала и целовала в губы, настойчиво, чуть грубо, как ему втайне нравилось. — Мальцев… — бубнила в ответ.