Исповедь

      Моя наивность не испарилась в одночасье. Зато каждый день росло любопытство. Падре разбудил во мне странное томление, которое копилось в животе, растекалось по венам мучительным жаром и по ночам выплескивалось смазанными, но невозможно яркими снами.       Выполняя волю падре, я каждый вечер ходила на исповедь. Нас разделяла деревянная решётка, пропитанная сладким запахом воска. За ней святого отца почти не было видно, но я изучала его длинные пальцы, прикрывавшие лицо, и вспоминала их жёсткую хватку на моих бёдрах.       — Падре, я согрешила, — правила исповеди монашки намертво вбили мне в голову.       — Расскажи, дитя, о своем грехе и покайся, — низкий голос проникал под кожу, вызывая лёгкую дрожь.       — Я вижу странные сны, падре.       — Какие? Рассказывай, чтобы я мог назначить епитимью, — его ладонь плавно легла на тёмное дерево подлокотника, два пальца заскользили по нему. Вперёд, назад, снова вперёд и снова назад…       — Кажется, я вижу в них вас, падре, — я следила за его ладонью, и мои щёки зарделись от внезапной фантазии. — А потом я… Я касаюсь себя там…       — Где, дитя? — темноволосая голова склонилась ближе к решётке.       — Внизу, падре. И мне становится так хорошо… — я замолчала, прижимая руки к животу. — Там так влажно, так горячо и так пусто, что хочется заполнить эту пустоту… — я снова прервалась.       — Чем? Или кем? — чуть слышный скрип кресла и шорох отодвигаемой решётки заставили меня поднять глаза на высокую фигуру. — Этим? — падре поднёс ладонь к моему лицу. — Или этим?       Он взял меня за запястье и нарочито медленно притянул мою руку к своей сутане, к тому, что было сокрыто под её складками. Едва я коснулась падре, это нечто шевельнулось, приподнялось, словно живое. Мои пальцы инстинктивно сомкнулись на этой твёрдости, и падре тихо ахнул. Полы сутаны распахнулись, проворные пальцы расстегнули застёжку штанов, обтянувших крепкие бёдра.       — Открой рот, — голос падре стал глух, — я должен отпустить твои грехи.       Я послушно выполнила его повеление. Моих губ коснулась нежная плоть, надавила, и проникла в рот. У меня перехватило дыхание, и на ресницах повисли непрошенные слёзы.       — Дыши, дитя, — приказал падре, толкаясь глубже. — Это твоё наказание. Я, — движения становились всё быстрее, — отпускаю тебе грехи твои!       На языке вдруг стало солоно и горячо от излившегося семени, а между ног пульсировало неудовлетворённое желание. Я разочарованно вздохнула и опустила голову. Руки сами собой прижались к животу.       — Падре…       — Иди, дитя, — тёмные глаза гипнотизировали, — ты так грешна, что придётся ещё раз наказать тебя. Завтра.