Часть 1

      Весна уже во всю вступала в свои права. Месяц пролетел как одно мгновение .       Шагая на работу под мягким майским солнцем, Мизуки до сих пор не верила своему счастью. Неужели так будет всегда?       Она полюбила это место, этот город, эту организацию. Огромный страховой альянс Убуяшики принял её со всем радушием. Глава компании не задавал лишних вопросов. Ему была известна история Тенгена, хоть и не во всех красках. Он не осуждал. Поддерживал. Где это видано, что бывший якудза свяжет свою жизнь с помощью людям. Кагая Убуяшики верил в людей, в их перемены, от того и решил помочь девушке.       Фонд Убуяшики занимался страхованием всего: от жизни и недвижимости, до коллекционных игрушек и домашних животных. Мизуки попала в отдел развития. Они собирали всю текущую информацию по выплатам, сомнительным расходам и недобросовестным страхователям.       Первые рабочие дни девушка появлялась дома уже за полночь. Оказалось, что работы на её хрупкие плечи выпала огромная гора. Это даже нравилось.       Тенген — не большой любитель порядка. Творческий хаос — его все. Он мог виртуозно находить в куче бумаг именно тот самый нужный листок, за секунды. Он мог. Другие нет. Притащив откуда-то приличных размеров шкаф, мужчина отдал его в распоряжение Мизуки и она скрупулёзно, по листочку, собирала документы в папки, прошивала их и отправляла на полку. Через три долгих дня — это был идеально рассортированный архив. Она гордилась своим детищем. Стояла, уперев руки в бока, и не могла перестать любоваться проделанной работой. — Не, херня какая-то, — послышался за спиной ленивый голос, — как я тут, что найду? — Эй, чуть больше уважения, Узуй-сан! — она не злилась, знала, что он её подначивает. Хмурится наиграно. — Сегодня опять до ночи? — потянувшись спросил он. — Мне здесь спокойно, — теплая улыбка тронула ее губы. Мизуки ещё раз окинула взглядом шкаф, — да и дел невпроворот, вы ведь поручили мне вести отчёты, а я ещё не во всем разобралась. Кстати, где мне найти данные по невыплатам за прошлый год? — Ах это. Боюсь, что сегодня уже негде, — он глянул на огромные настенные часы, — Рабочий день окончен. Завтра сходи в отдел возвратов. Начальник в командировке, но его парни с удовольствием тебе помогут, я уверен, — хитро подмигивает, его красные глаза блестят весельем, — Ладно, до завтра, мелкая! В нерабочее время могу ж я так тебя называть? -смеется, по доброму так. Его голос успокаивал. — Можешь, конечно, Тенген, — смеётся искренне, прикрывая рот ладошкой, даже румянец выступил, — Привет девочкам!       Отсалютовав на прощанье он скрылся за дверью. Мизуки села за рабочий стол. За это время офис для нее стал куда уютнее квартиры. Пол тёмно-коричневого дерева, чуть светлее стены, огромный фикус в странном горшке в углу. При смерти бедняга, кажется до появления Мизуки о нем напрочь забыли лет на сто. Но даже так выглядел он внушительно. Кабинет Тенгена был отгорожен стеклянными окнами до пола в деревянных рамах. Внутри лежал огромный, даже излишне пушистый ковер. Его рабочее кресло напоминало массажёр из торгового центра, хотя может так оно и было. У одной стены стоял кожаный диван, пара кресел и небольшой столик. Даже гирлянду по стене пустил. Ну комната отдыха в пансионате, а не кабинет начальника. — Ладно, сидеть смысла нет, — хлопнув руками по подлокотникам кресла Мизуки нехотя засобиралась домой.       Ей все ещё было паршиво на едине с собой. Единственной радостью по приходу домой было снять лифчик прежде ботинок, прямо так, через рукав, ну и выкурить одну другую сигаретку. На работе курить негоже.       Шлепая босыми ногами по полу зашла на кухню. Вид все ещё не обжитый. Налила в огромную кружку дешёвый горький кофе, щёлкнула зажигалкой, густой дым заполнил комнату. Мизуки погрузилась в недолгую негу.       Когда оставалась одна всё дерьмо её прошлого поднималась к самой глотке и вызывало чувство тошноты. На работе она этого не замечала, с головой зарывалась в бумаги и радовалась отсутствию любой лишней мысли. Дома деться было некуда..... «10 месяцев назад» — Рииин-чан, подойди-ка ко мне, милая, — елейным голосом зовёт её отец. Блять. Не к добру. Правда не к добру. — Девочка моя, ты ведь знаешь, что я хочу только добра нашей семье, — по змеиному сощурился. Уже тогда стало ясно, что затевает он какое-то дерьмо, — ты ведь знаешь главу клана Аоки? Большой человек, — он перекатывал кубики льда в стакане с виски, и этот мерный треск отражался набатом в ушах девушки, — Наша семья многие годы находится в его подчинении, а сейчас есть возможность встать с ним на одну ступень, — папаша горделиво зачесал назад три сальные волосины. Рин передернула плечами от этого жеста. Мерзость. — Знаю, отец. Но при чем тут я. Ты ясно дал понять, что твое дело, твой достаток, твои достижения перейдут к братьям. К чему этот разговор? — Ты красива, Рин, — он медленно оценивающе обвел её взглядом снизу вверх, — Молода и красива. Пока рот на замке держишь. Ты — мой цветок, моё вложение, — от такого сравнения девушка скрежещет зубами, нить разговора все дальше тянется в клоаку. — И чего же ты хочешь? — она с силой сжала кулаки. Полумесяцы коротких ногтей впивались в ладонь добела. — Ты станешь мои лучшим подарком Кацуо Аоки, — улыбается и гордо вскидывает подбородок. Оооо, этот ублюдок доволен своим гениальным решением. Охуенный план.       Рин, срывается и выбегает из кабинета, он громко смеётся ей в след. Ее мутило. Глаза заволокла пелена не то бешенства, не то слез. Хотелось плюнуть в блядскую довольную рожу этого ублюдка, называющего себя ее отцом. «9 месяцев назад»       У нее была своя комната в поместье Аоки. Как-будто это давало ей уединение и спокойствие. За Рин следили. О свадьбе говорили все, но без какой-либо конкретики, без четких дат. Это не могло не радовать. Может забудут?       Всю неделю здесь она продумывал план побега.Возможности спокойно прогуляться по поместью и территории у неё не было, запретили. А вокруг постоянно кто-то был — то охрана, то прислуга как мыши сновали туда-сюда целыми днями.       Спустя ещё неделю ее пребывания в этом чертовом Шоушенке глава клана распорядился о совместном ужине. Об этом Рин оповестила прислуга, конечно не он сам. Пожилая женщина, с испещренным морщинами лицом, но добрым взглядом принесла для нее традиционное кимоно. — Нагаи-сан, глава желает видеть вас сегодня в 7, — ооо, это сочувствие в глазах старушки не сулит ничего хорошего, — он выбрал для вас наряд. Я помогу вам одеться. — Спасибо, — сдавленно отвечает девушка. Началось. Не имело смысла надеяться, что она будет жить тут мебелью.       Тёмно-синее кимоно расшитое пушистыми пионами накрыло ее тело гладким покрывалом. Цветочным ковром, по ее плечам и спине спускаясь до самого подола, рассыпались бордовые цветы. Красиво. Тогда Рин ещё не знала, что они останутся с ней на всю ее жизнь. И даже немного после смерти.       Добрая старушка старательно затягивала оби и от чего-то вздыхала. — Береги себя, девочка, тебе понадобятся все твои силы, — Рин распахнула глаза ошеломленно глядя на нее. Ну же, бабуль, скажи ещё что-нибудь, что её ждет, помоги. Вместо этого старуха опустилась в поклоне и попятилась спиной к закрытым фусума. Добрый, блять, вечер.

* * *

      За большим столом сидел ОН. Кацуо Аоки. Красивое стареющее лицо, вроде ему было около 50, идеально ухоженная борода, самурайский пучок на голове. Огромный шрам от кромки волос на лбу и до мочки уха, разрезал правый глаз. Как цел остался вообще. Рин трясло от вида этого человека. Он подавлял. Казалось, мужчина выдыхает не углекислый газ, а смертоносный паралитик. В библии дьявола явно есть его фото. — Сядь, — приказ. На негнущихся ногах девушка идёт к столу. Мужчина смеряет ее долгим оценивающим взглядом, в самые внутренности заглядывает, — знаешь зачем ты здесь? — он ухмыляется? — Быть подстилкой, Аоки-сама? , — дерзко вскидывается, смотрит в глаза. Она не собирается мириться со своим положением. Зря.       Мужчина медленно встаёт из-за стола, подходит в плотную смотря сверху вниз. — Дерзкая девочка, — теперь точно ухмыляется. Гладит её по волосам, почти нежно, — я выбью из тебя эту спесь, — резко хватает за волосы, заставляет запрокинуть голову и посмотреть на него, — ты будешь здесь той, кем тебя скажут. Думаю тебя хватит благоразумия не испытывать мое терпение. Ты — вещь здесь, и даже не самая дорогая. Раздевайся, — приговор.       Вот теперь стало действительно страшно. Здравый смысл и инстинкт самосохранения велит подчиниться, но тело стало ватным, как-будто не её. Руки дрожат, холодный пот стекает вдоль позвоночника. Сейчас ее вырвет прямо на этот стол. — Я не повторяю дважды девочка, — о, она верит.       Поднимается на слабых ногах собирая в кулак остатки самообладания. Он страшный человек. Где его предыдущие две жены? Кто-нибудь знает? От взгляда этого мужчины начинается казаться, что убить её — далеко не самое страшное, что он может сделать. Он глава самого крупного клана якудза на юге страны, конечно, блять, это не самое страшное. Методы их работы широко известны.       Рин развязывает пояс, спускает с плеч кимоно. Остаётся в одном нижнем платье и белье, странно, что традиционное не заставили надеть. Глаза Аоки начинают не здоро́во блестеть. Блять он старше ее на 30 лет, правда? Вот это её первый раз? Ей мерзко, тошно, страшно. Но выхода нет.       Мужчина достает нож. А вот это уже очень хуево. Краска отливает от её лица окончательно. Он что, действительно прирежет её? Вместо этого он вспарывает швы нижнего платья, ошмётки ткани падают на пол, за ними бельё. Аоки хрипло стонет ей в шею. Лучше бы прирезал. Волна поганых мурашек пробегает по самому мозгу. — Эта юная красота, — он почти рычит и зубами прихватывает её шею сзади, — надеюсь твой отец не соврал о твоей непорочности, — это яд.       Рин вкопалась на месте, даже пальцем пошевелить не может, кровь еле циркулирует. Мужчина ведёт ладонью по линии бедер вверх, изгиб талии, берет в руку упругую грудь. Второй нежно обнимает за шею и укладывает ее голову себе на плечо. Девушка, как кукла, отзывается послушно на любое его движение. Парализована. Как олень в свете фар. — Быстро соображаешь, — выдыхает в шею. Больше он не говорит ни слова. Резко укладывает её грудью на стол, коленом раздвигает ноги. Голое тело мерзко липнет к холодному дереву. Рин чувствует как его член упирается ей в ягодицы. Это было хуево. Его не заботит её комфорт и собственная одежда, хочет просто сделать вещь своей. Сплевывает в ямку меж ягодиц, размазывает собственную слюну по всей промежности и резко вводит пальцы. Крик. Боль пульсом отдается вдоль позвоночника, слёзы выступают в уголках глаз. Она добела сжимает кулаки.       Ни.хе.ра тут не поможет, никуда не вырваться, перед её глазами лежит тот самый нож. В предостережение. Он елозит в ней пальцами, сухо, всё саднит. Кажется, что хуже уже просто быть не может. Может.       Пальцы исчезают. Какого-то черта Рин решает обернуться, заламывая шею. Видит как он удовлетворённо рассматривает капли крови на своих пальцах, которые миг назад были в ней. Старый ублюдок.       Следующих звук выжигается на подкорке мозга намертво. Звон расстегивающейся ширинки. — Постарайся, химэ, — как-будто ласково, говорит мужчина. Он приставляет головку ко входу, а дальше резко в одно движение, наотмашь врывается внутрь. Вот теперь действительно больно.              Снова крик. Хочется сжаться до атома, исчезнуть, не чувствовать всего этого. Резкие толчки выбивают весь воздух из лёгких. Ему этого мало. Хватает длинные волосы, наматывает на кулак до упора, заставляет прогнуться до хруста в спине. Он вколачивается в неё, по ощущениям, всё время мира, хрипит и невнятно бормочет какие-то мерзости. Ей от этого не отмыться. Только сгореть.                    Последние резкие толчки и сперма горячим потоком изливается ей на спину. Рин просто сползает с этого блядского стола. Дрожа поднимает ткань кимоно с пола и прижимает к груди. Как-будто это может её спасти, спрятать, укрыть. Ублюдок застегивает ширинку, приглаживает пряди смоляных волос, выбившиеся из пучка. Пытается отдышаться. — Проваливай, — поворачивается спиной к ней и возвращается на свое место за столом.       Девушка собирается остатки вещей и на негнущихся ногах выходит из комнаты. Там её уже ждёт бабуля. В глазах боль и тоска. — Я помогу тебе вымыться, милая, — берет под локоть и уводит прочь.

* * *

      Есть способ стереть память? Похоже, прикосновения старого пса не выжечь напалмом. Сегодня Мизуки особенно тошно от этих приветов из прошлого.       Она заходит в ванную, вглядывается в свое отражение. Да, красивая. Грязная. Надо что-то с этим делать. Снова шлёпает на кухню босыми ногами, берет самые острые ножницы, возвращается к зеркалу. — В сраку, — одним резким движением обрубает волосы выше плеч слева от лица. Ещё раз справа. Выдох. Истерический смех. — Хорошо, — это рев, а не смех. Она любила свои волосы. Но и ОН тоже их любил.       Осыпающиеся на пол локоны дарят освобождение.