Глава 9: Coup de Grâce

Сукуна всегда считал рассвет источником умиротворения - бесшумным и прекрасным, мир природы ярко сияет в размытых лучах восходящего солнца. Он глубоко вдыхает и впитывает его, считая отдельные элементы, которые до сих пор преследуют его, даже в городе. Деревянные подошвы его сандалий скребут по камням мостовой, от свежей росы поднимается пар, солнечные лучи согревают его лицо. Это единственный раз, когда можно было увидеть зеленый блеск в его глазах или призрачные веснушки, прячущиеся на его щеках. Ни то, ни другое нельзя было бы найти в его родителях, и он всегда задавался вопросом, что это значит для него; являются ли они дарами непостижимых небес, в которые, как он думает, он верит, или еще одним доказательством того, что он - тот, кого просто не должно было существовать. Сукуна старается не рассматривать эти варианты сейчас, слишком боясь того, к какому выводу он неизбежно придет. Ему приходится идти в два раза дальше, в ближайший магазин, единственный в округе, где еще продаются сигареты той марки, которую предпочитает Тоджи. На самом деле это не очень веская причина; ему просто нужен был предлог, чтобы выйти из пустого дома. “Пустой” дом. По правде говоря, в нем будто живут призраки: из-за давно прошедших обедов, вечеринок по случаю дня рождения и учебных занятий, из-за смеха, невинности, из-за того, кем он был раньше, из-за своего дедушки и родителей. Они порхают вокруг, когда он не смотрит, щекочут кончики его волос, требуя внимания. Ему не терпится выбраться на улицу. Юджи почти дал ему хороший повод, или, может быть, он сам подтолкнул Юджи к этому, наговорив гадостей его матери после того, как она в третий раз подряд прервала их планы на ужин. Он использовал все уловки из своего арсенала - она повеселилась, получила то, что ей было нужно, ей было скучно, ей было всё равно, она никогда их не любила и никогда не полюбит. Она на это не способна. Юджи собрал свои вещи и меньше чем через пять минут был уже за дверью, вероятно, направляясь к Дзюнпею или к той новой девчонке, с которой он крутил роман. Сукуна недоумевает, откуда у него это взялось, что его брат так издевается над чувствами такой милой девушки, потому что он, очевидно, по уши влюблен в ту соплячку Кугисаки. (Сукуна прекрасно понимает, откуда у него это взялось.) Честно говоря, Сукуна многое понимает. Его гордость немного уязвлена из-за того, что его так быстро отшвырнули в сторону из-за этой несчастной женщины, но он никогда не смог бы заменить родителя. Его едва ли можно считать братом, и уж точно не другом. Он будто просто домовладелец, который предлагает бесплатную аренду, и он полагает, что это в какой-то степени вызывает у него расположение к Юджи, потому что тот чувствует себя обязанным ему. Но в основном расходы покрывает папина страховка, и чем старше становится Юджи, тем ближе он подходит к такому выводу, и, вполне возможно, однажды он решит, что не хочет иметь с Сукуной ничего общего. Конечно, его это полностью устраивает. Он не стал бы винить ребенка. возможно, это к лучшему. В такую рань субботним утром здесь не так уж много народу. И это хорошо, потому что у Сукуны раскалывается голова; он не стал допрашивать Юджи, а сразу перешел к тому, что должно было стать его официальной вечеринкой в честь отъезда (солнце уже встало, а он еще не ложился спать), которую отпразднуют у Тоджи, по собственному настоянию этого старика. Надо признать, это должно быть весело, но в какой-то степени разрушительно. Он напьется до беспамятства, и хотя будет много разговаривать с самыми разными людьми, не сможет вспомнить ни одного. Он уверен, что завтра ему будет не по себе, но даже это доставит ему удовольствие. Он берет порцию с витамином В12 и куркумой и неторопливо направляется к прилавку за сигаретами Тоджи. Здесь есть свежие закуски, жареные и жирные. От их запаха у него сводит живот, и он еще глубже зарывается лицом в толстовку. Он всё равно подумывает о том, чтобы купить их, соль поможет ему избавиться от обезвоживания, а протеин всегда пригодится - к тому же дома не так много продуктов. Покупка свежих казалась спорной, ведь он уедет всего через несколько дней. Он думает о хлебе, который чахнет на верхней полке, и его вид напоминает ему о девушке и о проклятых тостах, которые она каким-то образом заставляет есть каждый раз, когда он открывает холодильник. Он уже много лет так не готовил - нежную закуску из меда и корицы. О, это такое мучительное блюдо, приготовленное для того, чтобы удовлетворить сладкоежек, которые слишком больны, чтобы есть что-то еще. Он сделал еще один для себя в ту ночь, когда готовил для нее. Он до сих пор не знает, зачем он это сделал. Может быть, ему просто было плохо, поэтому он воссоздал то, к чему привык, когда всегда чувствовал себя плохо. Как только он попробовал, ему захотелось сделать это еще раз. Тост был слегка подгоревшим, сыроватым от избытка масла, а мед прилипал к зубам. Это не давало ему уснуть в ту ночь и несколько последующих, и он задавался вопросом, не с этим ли маме приходилось сталкиваться все те месяцы. Поглощая супы и пресную куриную грудку, не ожидая ничего, кроме этой ерунды, в качестве “угощения” в конце дня. Проглатывая каждый болезненный укус ради своего беспокойного сына. Он не удивлен, что она долго не протянула. Сукуна думает, что он бы покончил с собой в два раза быстрее. Это к лучшему, что девушка решила расстаться с ним. Он всё равно не хотел бы сглазить кого-нибудь.

***

Она отказалась от попыток найти что-то стоящее для обмена подарками, просто спросив у Мегуми, что бы он хотел, когда они виделись в последний раз. Конечно, это испортило сюрприз, но он, казалось, испытал скорее облегчение, чем разочарование, узнав, что именно она подарит ему подарок. Это было после того, как он пригласил ее к себе, чтобы они продвинулись в своем проекте, и, если быть честной, у нее было твердое намерение встать на колени и выпрашивать деньги на обучение. После того, как она полностью осмотрела поместье Дзенин (не дом, а поместье), она поняла, что ее жалкие платежи едва ли можно считать мелочью на карманные расходы для такой семьи, как его, но она не могла пойти на это. Она не считает себя гордым человеком, но после всего, что девушке пришлось пережить за последние несколько месяцев, ей захотелось настоять на своем. Просто казалось, что она просит слишком многого от такого человека, как Мегуми. Хочется быть с ним лицом к лицу и как друг, и как коллега, на равных, и совсем не хочется, чтобы какая-то сумма денег всё испортила. Он устраивает ей самую долгую в мире экскурсию по дому, показывая комнату за комнатой, и, казалось бы, в них никогда не было ни души. “Деловые поездки”, - туманно говорит он, и она отмечает, что он специально избегает одной комнаты на противоположной стороне сада, где, похоже, находился домашний тренажерный зал. Она совершенно уверена, что видела движение через одно из маленьких окон, ритмичные выпады тренирующегося человека с растрепанными темными волосами и высоким мускулистым телосложением. На секунду она задумывается, не могла ли это быть Маки, но, насколько известно, она всё еще отлучена от семьи и счастливо избегает этого места любой ценой. Девушка предпочитает не выпытывать у Мегуми подробностей, полагаясь на его здравый смысл в отношении того, кто она такая, и что ей лучше не встречаться с его сложной, часто скрытной семьей. Он помог ей расставить вещи в одной из многочисленных комнат, которые выглядят неиспользуемыми, гораздо менее бережно относясь к углю и свинцовым материалам, пока они вдвоем обсуждают дальнейшие шаги проекта за роскошным дымящимся чаем. Он с радостью сообщает о согласии Маки и Май на фотографию, и это было здорово, потому что с парой идентичных близняшек столько всего сделать. Все эти параллели, отражения и символизм, хотя она едва ли могла бы сделать что-то большее, чем несколько недоделанных набросков на месте. Большинство идей придумывал Мегуми. Просто в последнее время она не ощущает себя полностью в своей тарелке, как будто душа постоянно на шаг или два отстает от тела. Она чувствует усталость, затуманенность сознания - постоянно, всегда, независимо от режима сна.

***

Она размышляет об этом сейчас, глядя на корешки книг перед собой, названия которых расплываются и сливаются, когда она отчаянно пытается выбрать то, что нужно, в четвертый раз подряд. Известно имя автора, а также названия обоих книг. Но это вряд ли имеет значение - она может смотреть прямо на них с расстояния в несколько дюймов и всё равно ничего не увидит, кроме смешанных символов, проплывающих перед взором. Следует найти работника. Обратиться за помощью, пока мысль о том, чтобы вернуться домой и лечь спать пораньше, не стала слишком заманчивой… - Бу. Она вздрагивает, сбрасывая свою прежнюю сосредоточенность, тошнотворный холодок пробегает по спине, когда мозг определяет владельца голоса позади. - Блять, - бормочет она, затаив дыхание. - Ты напугал меня. Сукуна хихикает, выглядя очень довольным тем, что он всё еще может это делать. Она сразу замечает, что в этот раз он одет полностью - темные джинсы и черная приталенная рубашка, которая выглядит так, словно ее слишком часто стирали и она потеряла свой прежний вид. Через руку, в которой лежит толстая кулинарная книга в твердом переплете, перекинута всеми любимая куртка-бомбер. Опять же, требуется несколько минут, чтобы переварить это - за всё то время, что она его знает, она ни разу не видела его таким, и то, как он действительно запаривается в выборе одежды и внешнего вида, приводит в некоторое замешательство. Он хорошо выглядит. - Я следил за тобой, - говорит он так небрежно, как будто говорит о погоде. Она не удивлена. - Да ну? Он хмурится. - Нет. На какое-то мучительное мгновение между ними повисает тяжелое и неловкое молчание, пока она не указывает на книгу, бережно зажатую в его руке. - Что у тебя там? Сукуна легко поднимает тяжелую ношу одной рукой, демонстрируя ее. Это действительно кулинарная книга, хотя она больше похожа на фолиант, обложка которого тщательно подобрана под состаренную бумагу, а большую часть лицевой стороны занимает старинная шелкография 17 века, изображающая императора, наблюдающего за своим пиршеством. Если бы девушку попросили угадать, она бы сказала, что основное внимание в меню уделяется современному восприятию старинных блюд, сохраняя старое и привнося новое. Ей нравится эта концепция. - Непохоже на тебя, - поддразнивает она. - Эй, - усмехается он, как будто обиженный. - Я часто читаю, ясно? Эти книжные магазины для меня как второй дом. - Смешно. - Я докажу это - скажи мне, что ищешь, и я найду это ровно через пять минут. Ей требуется секунда, чтобы поразмыслить - не то чтобы она в настроении бегать за взрослым мужчиной вдоль книжных полок, но она совершенно уверена, что на публике он соблюдает чуть больше приличий, чем у себя дома, и стремится к тому облику элегантности, который ему нравится демонстрировать миру когда его младший брат и друзья не смотрят на него. К тому же, будет забавно подразнить его, когда у него это не получится. - Вау. Тебе действительно нравится всякая эмо-херня, - замечает он, когда она показывает ему названия, и удивленно приподнимает бровь, держа в руках ее телефон. - Не для меня, - тут же уточняет она, - Это для друга. Впервые за этот вечер его глаза встречаются с ее, и в них появляется внезапная напряженность, радужка сверкает, как рубин, скрытый под плодородной почвой. Он изучает ее лицо, опускаясь от глаз к носу, губам и затем снова вверх. Он сглатывает и прочищает горло. - Не уверен, что смогу найти это, - он указывает на второе название, которое она написала в приложении “Заметки”, то самое, о котором Мегуми предупреждал ее ранее, что это редкое издание, которое он не смог найти самостоятельно, и, в случае чего, ей не стоит его искать. - А вот с другим всё довольно просто. Она с усталым смирением наблюдает, как он тянется к корешку за ее головой, который находится прямо у ее лица, и нарочито медленно вытягивает его, чтобы она могла прочитать буквы по мере их появления. Девушка кивает, побежденная. - На самом деле меня это не удивляет. Сукуна просто улыбается, жестом приглашает следовать за ним и неторопливо направляется к кассе, где любезно покупает обе книги и использует общую сумку для покупок, чтобы эффективно держать ее в заложниках. Тонкость, которую она обычно не замечает, но которую ее научили распознавать благодаря повторению и времени. Он смотрит на часы, задумчиво смотрит на нее и достает свой телефон, чтобы открыть Google Maps. - Пошли, - говорит он и быстрым шагом идет вперед по улице, слишком беззаботный, чтобы проверять, действительно ли она делает то, что он говорит. Девушка на мгновение останавливается, чувствуя заснеженный тротуар под ногами. Он опережает ее примерно на десять шагов, прежде чем остановиться и обернуться с видом, который можно было бы принять за волнение. - Нет? - Его голос звучит тоньше, когда он это говорит, выражение лица отчужденное, но в то же время потерянное. Это кажется странным, таким же чужим, как видеть его в обычной гражданской одежде. Возможно, это была еще одна тонкость, с которой она постепенно знакомилась. Она качает головой, засовывает руки поглубже в карманы и торопливыми шагами идет ему навстречу. Она видит его дыхание на морозной прохладе, выдыхаемое с облегчением и, вероятно, с легким раздражением. - Ты напугала меня, - усмехается он, а затем снова хмурится. Он ведет ее по извилистым закоулкам Харадзюку к причудливому маленькому антикварному магазинчику, расположенному внизу, его китчевая обстановка больше напоминает магазины на берегу реки, которые она видела в Киото. Всё в нем отдает старостью, включая аромат, в котором есть что-то пряное и цветочное в старинной парфюмерной манере, щекочущее ноздри при каждом вдохе. Сукуна целеустремленно пробирается вглубь, а она бредет позади, с детским благоговением разглядывая каждую деревянную фурнитуру и фарфоровую безделушку. И действительно, к ее полному изумлению, Сукуна находит вторую книгу, выставленную на всеобщее обозрение в углу рядом с кассой. И она не только новая, в идеальном состоянии, но и подписана. - Как, черт возьми?.. - Она проводит пальцами по обложке, на которой изображена простая, но яркая фотография давно забытого храма, расположенного где-то в сельской местности, - идеальное украшение для рекламы коллекции, представленной внутри. В нижнем углу четкими серебряными линиями выгибается подпись художника. - Я думаю, у владельца какие-то связи. Племянник двоюродного брата внука или что-то в этом роде, - он пожимает плечами, забирает книгу у нее и снова засовывает ее под мышку. На этот раз он позволяет ей идти первой, следуя на шаг-другой позади. Чем больше она осматривается, тем больше начинает замечать духовную направленность магазина, где полстены целиком заставлено различными видами ароматических палочек и подставок для них, миниатюрными буддами, лекарственными чаями и огромным количеством свечей. Одна из полок, в частности, вызывает улыбку: на ней изображен целый зверинец божеств, вырезанных в виде крошечных деревянных фигурок, и она оборачивается через плечо, чтобы с удивлением поинтересоваться. - Откуда ты вообще знаешь об этом месте? - Я уже говорил тебе, - отвечает он, небрежно пожимая плечами. - Я религиозен. Она окидывает его беглым взглядом, повторяет в уме все философские положения и взгляды на мир, на которые он намекал в прошлом. - Буддизм? Он кивает. - Пожалуй, это единственное, что я унаследовал от дорогого дедули. В этот момент владелец магазина, пожилой мужчина лет семидесяти с серьезным, мрачным выражением лица, окликает его по имени. Девушка с удивлением наблюдает, как Сукуна фамильярно разговаривает с ним, ведя беседу вполголоса, а затем кланяется пожилому человеку, когда тот молится над его головой. Скорее всего, он посылает ему благословение. Она чувствует острую боль где-то в сердце, в том месте, куда она уже запретила ему когда-либо заходить, при осознании того, что вокруг него есть целый мир, о котором она не знает и, вероятно, никогда не узнает. Это вызывает тоску, опасное желание, бурлящее внутри, узнать больше о нем и его окружении. Как и прежде, Сукуна оплачивает книгу, а также находит нужным забрать маленький тотем, на который она так долго смотрела, и купить его - маленького сердитого человечка из неизвестной ей мифологии, вырезанного из какого-то черного дерева и украшенного четырьмя массивными руками, каждая из которых напичкана затупленным оружием. - Что это? - Спрашивает она продавца на выходе, который едва удостаивает его взглядом. - Он злой и голодный, - хмыкает он, и оба смеются тихими теплыми голосами.

***

Сукуна спрашивает, хочет ли она поужинать. Девушка пожимает плечами и соглашается, стараясь не обращать внимания на бурлящую смесь возбуждения и тревоги, которая бурлит под кожей. На этот раз он отвозит ее в место, которое она едва знает, в тихий, оживленный гостиничный район Сибуи. - Так ты теперь весь такой добрый, да? Пытаешься достичь нирваны? - Поддразнивает она его. - Угу, - это всё, что он готов сказать. Ресторан Ураумэ, по-видимому, был бы самым роскошным заведением, которое она когда-либо имела честь посетить, если бы не поместье Дзенин всего за несколько дней до этого. Всё в нем выдержано в темных и золотистых тонах, и, находясь на самом верхнем этаже сверкающего небоскреба, можно видеть сверкающий горизонт города, подмигивающий с улиц внизу. Уже поздно, так что в маленьком зале осталось не так много посетителей, и это в сочетании с приглушенным янтарным освещением создает ощущение уюта и тепла, несмотря на обилие холодного металла. Их сотрудники красиво одеты, в темных костюмах с идеальными прическами, они скользят по залу легко и бесшумно, как хорошо одетые призраки. Сукуна, кажется, знает здесь всех наизусть, и они обходят его с чувством почтения, бросая на девушку хорошо скрываемые взгляды, пока она бездельничает в его компании. Из кухни доносится крик, от которого Сукуна хихикает, и в дверь врывается оживленный человек, одетый во всё белое, с широко раскрытыми и сверкающими глазами, прежде чем уставиться на них, и тяжелый вздох вырывается из его груди. Первое, что девушка замечает в Ураумэ, - это то, что он очень симпатичный, в альтернативном, андрогинном смысле, с бледной кожей и еще более светлыми волосами, строго подстриженными у шеи и окрашенными в ореол ярко-малинового цвета. Это потрясающий образ, резко отличающий его от тех людей, о которых она обычно думает, представляя круг друзей Сукуны. - Я не знал, что ты придешь, - сообщает он Сукуне с предельной серьезностью. - Я бы подготовился лучше, если бы знал. Его взгляд встречаются с ее, и он колеблется. - Я не ожидал ее. Сукуну, похоже, эта небольшая заминка с информацией совсем не развлекает. - Ты знаешь обо мне? - Она не может удержаться от вопроса. Ураумэ краснеет, бросая взгляд на Сукуну в ожидании ответа, но тот уже отошел, надувшись и нахмурившись, не сводя глаз с горизонта. - Да, - признает он, кланяясь так низко, что она чувствует себя виноватой за то, что давит на него. - Я слышал много хорошего, конечно. Он быстро произносит эти слова, руки слегка дрожат, когда он протягивают их и пожимает ее собственные в знак приветствия. Сукуна направляется к просторному бару слева от них и постукивает костяшками пальцев по гладкой мраморной стойке, прежде чем девушка успевает нахально попросить привести конкретные примеры. - Мы надеялись поужинать, - ворчит он с притворной улыбкой. - В идеале, сегодня. Ураумэ фыркает, но энергично кивает, поворачивается к девушке и кланяется в последний раз, прежде чем исчезнуть в кухне с криком и проклятиями. Она подходит к бару и садится рядом со всё еще надувшимся Сукуной. - Он кажется милым, - говорит она, как раз перед тем, как из кухни доносится очередной поток ругательств. - По крайней мере, для нас. - Он неплох, - хрипло произносит он, в голосе по-прежнему звучит глубокая привязанность. - Он слышал много хорошего. Много хорошего... - Прекрати. И она слушается - они погружаются в умеренно уютную тишину, в которой нет ничего, кроме резкого звона бьющегося столового серебра и мягкого гула уличного движения внизу, заполняющего пространство между тишиной. Если честно, она немного удивлена, что у Сукуны вообще есть друзья, кроме Тоджи, - если его вообще можно считать таковым. Он всегда казался таким одиноким, даже когда они познакомились, у него было мало свободного времени, кроме работы и тренировок. Но у них с Ураумэ, похоже, хорошие отношения, и они явно очень уважают друг друга - и ей становится немного грустно от того, что спустя столько времени она всё еще так мало знает. - Если бы я заранее тебя предупредил, ты бы надела то платье? Ее греет тот факт, что он запомнил, что ему это понравилось и, возможно, он захотел увидеть это снова. Хотя она удивлена тем фактом, что он решил нарушить молчание именно так, хотя ни в одном из их предыдущих сегодняшних разговоров не было такого флирта. Как будто все запутанные нити, которые связывают их друг с другом и которых нужно избегать, чтобы они не завязались еще сильнее, больше не существуют. Ей бы хотелось, чтобы у нее была свобода и решимость предаваться таким же фантазиям. - Я даже смотреть на него не могу без того, чтобы не почувствовать запах пива, - она пытается отвлечься, но невольно скрещивает с ним взгляд. Сукуна смеется, потом замолкает. - Жаль. Я хотел ущипнуть твою кожу в тех разрезах, - говорит он, указывая двумя пальцами на ее бедра. Даже в шутку, мысль об этом заставляет ее дрожать. Она так долго не ощущала его прикосновений. - Я был очень зол на себя в тот день, - начинает он, пока она всё еще пытается подобрать правильные слова для ответа, и его неожиданная честность поражает. Она снова поднимает на него взгляд, но он больше не смотрит на нее, и девушка задается вопросом, не заставила ли она его чувствовать... что-то. Нервозность? Нет, он никогда по-настоящему не нервничал. Но, по крайней мере, он не в себе. Может быть, он был не в себе всё это время, вспоминая прошлое. Его энергия изменилась, это была обычная дерзость, замаскированная мрачностью. Они позволяют тишине снова воцариться. Он так и не заканчивает мысль. Блюда, которые готовит Ураумэ, просто божественны. Перед ними ставят закуски из фуа-гра, пудинг, перепелиные яйца с трюфелями. Каждое блюдо идеально по размеру и тщательно приготовлено, чтобы дополнить то, что последует дальше. Никогда в жизни девушка не видела такой роскоши, и она искренне говорит это Сукуне, скромно пожимая плечами и слегка улыбаясь, но он просто отмахивается. Его чрезмерная молчаливость сегодня вечером начинает нервировать. Первые блюда столь же экстравагантны, и каждое подобрано таким образом, чтобы подчеркнуть контраст. Говяжье филе Микава (лучшее из того, что она когда-либо имела честь пробовать) подается с базиликом и грибами, каждое из которых тает на языке, придавая ему нежный маслянистый вкус. Похоже, Ураумэ - лучший художник, чем она, если это то, на что он уже способен. И по мере того, как сгущается ночь и небо становится черным, она ощущает, что растворяется в приятной атмосфере ресторана, согретая крепким алкоголем и постоянным присутствием Сукуны, его нежным смехом и успокаивающим взаимопониманием с Ураумэ. Он дает им время полюбоваться видом на горизонт, и с благоговением насладиться ощущением места, которое, по сути, является его вторым домом. Персонал медленно расходится, когда Ураумэ отпускает их, а также спрашивает их мнение после каждого блюда. Он неистово краснеет от каждого комплимента девушки, а Сукуна время от времени сыплет беззаботными оскорблениями, “чтобы держать его в смирении”. - Шеф, у вас самая вкусная еда, которую я когда-либо пробовала, - застенчиво произносит она, и на ее губах играет улыбка, пока она наслаждается тем, как высоко он ценит ее мнение. - Не забывайте, шеф, что она бедная студентка колледжа без кулинарного опыта, - парирует Сукуна. Тем не менее, Ураумэ кланяется и благодарит ее, игнорируя выпады Сукуны и, к ее полному удовольствию, время от времени отвечая ему что-то. - Я случайно вспомнил о вашем обычном рационе, состоящем из куриной грудки без приправы и белого риса, шеф, - тихо выговаривает он другу, в то время как девушка бледнеет. - Эй, я хороший повар, - настаивает он, когда Ураумэ удаляется на кухню, чтобы “сделать небольшой сюрприз”. - Ты же знаешь это. Это было тогда, когда я не знал ничего, кроме того, что мне нужна чертова тонна белка. И всё же она его дразнит. - Я не понимаю, почему он тебя уважает, - полушутя говорит она. Сукуна криво улыбается, делает глоток пива, прежде чем встретиться с ней взглядом. - Ты хочешь знать? Ее лицо преображается от удивления, тревога и возбуждение снова вспыхивают с новой силой. Она кивает. - Мы дружим с детства. Он был дерзким коротышкой, по-настоящему придерживающимся правил и из-за этого раздражающим. Никогда не понимал, когда нужно заткнуться. Другие дети дразнили его, специально выводили из себя, чтобы разозлить. Но он был умным - предложил отдать мне все свои закуски, пока я буду играть в телохранителя. - Значит, ты издевался над другими детьми в обмен на еду? - Неужели это так удивительно? Она качает головой и улыбается, представляя это воспоминание, которое снова напоминает ей о маленьком тигренке, которым она представляла его себе в прошлом. Она видела несколько фотографий, развешанных по всему дому Итадори, и по ним довольно легко можно догадаться, что Сукуна почти всегда был крупнее всех остальных. Она легко может представить, как он смотрит на изувеченные тела своих сверстников, весь из себя огонь и сера, толстокожий одиночка, взирающий на своих недостойных противников, как финальный босс из видеоигры. - Бьюсь об заклад, ты был потрясающе очарователен, - говорит она ему, произнеся это с большей нежностью, чем хотела. - Мои учителя не считали меня таким уж очаровательным. Меня не раз чуть не исключали, - сообщает он с грустью в глазах. - Но я думаю, что они сжалились надо мной из-за мамы. Это уже второй раз за сегодняшний вечер, когда он вот так ошеломляет ее, сообщая больше информации, чем ожидалось, без какого-либо проявления любопытства или просьбы с ее стороны. Мать Сукуны всегда была запретной темой - она даже не подозревала, что они с Юджи были сводными братьями, пока об этом не заговорили после одной из их частых полу-ссор-полушутливых встреч. - Она заболела, когда он был совсем маленьким, и становилось всё хуже и хуже, пока она не умерла, - Юджи наклоняется ближе и осторожно шепчет. - Я думаю, это было довольно жестоко. Очевидно, это очень сильно его подкосило - хуже, чем обычно, особенно для ребенка. Дедушка сказал, что наш отец хотел обратиться за профессиональной помощью, но когда он заговорил об этом с Сукуной, это было похоже на… Это было похоже на то, как будто он просто повернул выключатель и начал вести себя так, словно ничего не произошло. Иногда мне кажется, что с тех пор он ни разу не поворачивал этот выключатель. Девушка пытается найти правильные слова, которые не показались бы жалостливыми, покровительственными или бессердечными, но ничего не выходит. Она пристально смотрит на него, и он, кажется, не особенно обеспокоен. Может быть, для него было облегчением поговорить о ней, пусть и немного, хотя бы в этот раз. Вскоре появляется Ураумэ с сюрпризом - десертом, который, по-видимому, является межсезонным блюдом и, так уж случилось, любимым у Сукуны. Две порции мороженого “шисо” в идеальной пропорции лежат в одной миске, красиво политые сочным соусом матча. Он деликатно накрывает на стол, и она не может не заметить единственную серебряную ложку, лежащую на самом краю тарелки. Сукуна мгновение смотрит на него, откусывает один кусочек и аккуратно ставит обратно, как будто к нему никогда не прикасались. Он пододвигает тарелку к ней. - Доедай. Он болтает с Ураумэ, пока она расправляется с десертом, и, когда заканчивает, тот быстро исчезает на кухне с последним блюдом. Уже поздно, близится полночь, и он должен начать готовиться к закрытию. Они с Сукуной возвращаются к молчанию, не торопясь допивают остатки своих напитков. Она определенно провела вечер лучше, чем ожидала, что... не особо хорошо. Это открыло дверь, которую она пыталась держать закрытой, позволило горю вторгнуться, когда всё, чего она хотела, - это холодного безразличия. Теперь, когда она вспоминает, каким мимолетным стало время, проведенное с ним, в животе появляется тяжесть, и, честно говоря, вызывает легкое отвращение - внезапное желание затянуться сигаретным дымом, несмотря на всю роскошь, которую она попробовала сегодня вечером. - Эй, это здорово, - толкает ее локтем Сукуна, как будто он только что прочитал ее мысли и пытается их успокоить. - Здорово, что мы можем делать подобное. Она ошеломленно смотрит на него. - Это… непривычно. - Я слишком мрачный для тебя, малышка, - вздыхает он, и снова это слово - то гребаное слово, которое она ненавидит. - Это к лучшему. Один из оставшихся сомелье, переваливаясь, выходит из дверей и обходит бар, на ходу набрасывая на плечи толстую куртку. Он молод, у него есть мускулы, и, вероятно, он довольно гибкий. Она не сводит глаз с Сукуны, когда выставляет ногу и заставляет беднягу упасть. Он падает, чертыхаясь, а девушка отводит взгляд только для того, чтобы с притворной заботой оказать помощь мужчине. - Вы в порядке? - Но от нее быстро отмахиваются с извинениями и усталой улыбкой, и он в смущенной спешке оставляет их наедине. В том, как Сукуна сверлит ее взглядом, есть какая-то напряженность, в его глубоких и темных глазах светится что-то невысказанное. - Я отвезу тебя домой, - заявляет он, и это последний раз, когда они разговаривают до вечера перед его отъездом.

***

Она устало улыбнулась, когда Юджи и остальные впервые рассказали ей о планах относительно последней ночи Сукуны. Его официальная прощальная вечеринка была тщательно продумана за несколько месяцев до этого его общими друзьями и Тоджи и представляла собой грандиозное театральное действо, организованное в их любимом баре, с такой длинной гостевой книгой, что вряд ли она смогла бы подсчитать количество, даже если бы перечислила всех своих знакомых. Было слишком много подарков, слишком много алкоголя, слишком много хорошеньких девушек. Это было всё, о чем, кажется, только может мечтать мужчина, чтобы отпраздновать свое очередное крупное предприятие - теплый смех в окружении теплых друзей, а может быть, и пара теплых тел, которые могли бы посидеть у него на коленях или проводить его до дома. Поэтому услышать, что за таким мероприятием последует вечер в ресторане с нездоровой едой и дешевым пивом, в котором в качестве гостей будут только его младший брат и его друзья, - всё это казалось таким дрянным, что можно было даже подумать, не было ли это задумано как акт мести, а не празднование его достижений. Поэтому вдвойне удивительно, что она оказалась у их дверей на несколько часов раньше. Приглашение поступило от Сукуны лично, после того как он поинтересовался, чем она занимается и хорошо ли спала, - и то, и другое было удивительно само по себе. “Приходи потусоваться со мной”, - сказал он, а затем, восемь минут спустя, когда она не ответила, добавил: “Я приготовлю для тебя что-нибудь. Соплячка”. И вот она здесь, развалившись на его диване, под жужжание телевизора на заднем плане, наблюдает через плечо, как Сукуна лениво перемещается по кухне, чтобы приготовить им обоим по сэндвичу. - Ураумэ принес кучу ненужного им дерьма, остатки, я думаю, со вчерашнего ужина, - ее слух внезапно напрягается, а рот инстинктивно наполняется слюной, когда в нос ударяет запах острой прошутто. - Меня бесит, что многое из этого будет потрачено впустую на Юджи. Она смеется над этим, представляя, как Юджи посреди ночи бездумно поглощает лучшие куски мяса, которые только можно купить за деньги. - Я с радостью заберу что-нибудь. - Напомни мне, и я приготовлю тебе котомку, прежде чем ты уйдешь. Он выходит из-за угла дивана и протягивает ей тарелку, на которой лежит половинка сэндвича, начиненная джемом из ярких красных и зеленых продуктов и политая острым соусом. Один только запах этого блюда заставляет желудок урчать в предвкушении, а ведь завтрак был не так давно. - Спасибо, - искренне говорит она, набивая рот. - Не стоит благодарности. Нужно быть полным идиотом, чтобы испортить этот рецепт. Его внезапная скромность забавляет. Возможно, буддизм меняет ему, или он просто стал менее настороженным. Может быть, он всё еще пытается произвести на нее впечатление. - Как прошла вечеринка? - Спрашивает она его, когда он плюхается рядом на небольшое расстояние, одной рукой обхватывая спинку дивана. Сукуна стонет, раздраженно качая головой при воспоминаниях о прошлом. - Беспорядок, - это всё, что он говорит. - Беспорядок? - Повторяет она, приподняв брови. Он прижимается своим плечом к ее. - Не в том смысле, как ты думаешь. Беспорядок в том смысле, что я был в беспорядке. - Это именно то, о чем я думала, - фыркает она. - В любом случае, я не знала. Меня не пригласили. - Ты бы не захотела там быть. Она оставляет всё как есть, не уверенная, что хочет знать все причины, по которым это могло произойти. Вместо этого она расслабляется на диване, позволяя фильму, звучащему на заднем плане, убаюкать себя знакомым чувством комфорта. Пройдет совсем немного времени, прежде чем прибудут Юджи и остальные, и чем ближе это время, тем меньше кажется, что у Сукуны есть какие-то скрытые мотивы. Его рука, пока что, остается на месте. - Ты будешь скучать по мне? - Он нарушает тишину, и в его голосе слышится легкая улыбка. - Может быть, немного... - О-о-о. - Но потом я почувствую облегчение и, возможно, просто забуду о тебе. - ...Ауч, - он бросает на нее взгляд, полный игривого ужаса, и она не может скрыть ухмылку, которая появляется на губах. - Ты будешь скучать по мне? - Разве тебе хочется знать? Она тихонько хихикает, бормоча что-то о его незрелости. По правде говоря, она старалась не думать о том, что будет чувствовать, когда он уедет, слишком беспокоясь о том, к каким выводам она придет. Только однажды, глубокой ночью, лежа в постели, она позволила своим мыслям блуждать по поводу будущей встречи со своими друзьями здесь, в этом доме, в отсутствие Сукуны. Это была почти головокружительная энергия, как будто ее впервые оставили дома одну, и она наконец-то почувствовала, каково это - по-настоящему свободно распоряжаться своим пространством. Их компания расслабленно собирается в гостиной и не следит за уровнем шума. Для большинства это почти не вызывает восторга, ее распорядок дня практически не меняется. Для Юджи это горько-сладко. Но для нее… для нее всё кажется тихим. Теперь, когда у нее больше нет секретов, тревога исчезла, но вместе с ней ушло и волнение от всего этого. Она возвращается к тому, с чего начала, не отрывая глаз от телевизора, а пустое пространство старой комнаты Сукуны насмехается над ней из теней. Она слегка ерзает на диване, стараясь незаметно уменьшить пространство, которое постепенно сокращает, но Сукуна этого не замечает, даже не обращает внимания. Он проверяет свой телефон примерно каждую минуту, нога, которую он положил на кофейный столик, дрожит от беспрестанного подергивания. Когда функция автозапуска начинает показывать следующий эпизод, он резко останавливается, поднимается на ноги, нажимает кнопку паузы на пульте дистанционного управления и спокойно опускает ее обратно. Его осанка и телосложение напоминают статую. Он снова носит свои раздражающие майки, мягкая хлопчатобумажная ткань отвлекающе облегает рельефные мышцы. Он медленно поворачивается, и весь его рост внезапно становится очевидным из-за того, как девушке приходится запрокидывать голову, чтобы встретиться с его глазами, которые пронзают ее своей скрытностью, всеми невысказанными мыслями, которые он предпочитает скрывать. На секунду кажется, что он пытается запугать ее, его лицо скрыто в тени, но затем он опускается на колени перед ней, между диваном и кофейным столиком. Его руки сжимают мягкую кожу по обе стороны от нее, отчего сердцебиение удваивается, а затем утраивается, когда они перемещаются к ее бедрам, мозолистые кончики пальцев скользят по нежной коже, пока не оказываются у колен, куда он кладет голову, трепеща ресницами и издавая тихий, тяжелый вздох. Оправдание проникает в кровь, как кислота, разъедая всё, что осталось от симпатии к нему. О, как же она ждала этого. Его тонкая оболочка утонченного безразличия треснет, разрушенная нарциссическими побуждениями, которые на самом деле управляют им и всеми его поступками. Как она и подозревала, идея о том, что он каким-то образом изменился благодаря своему стремлению к нирване или достиг понимания своего места в ее жизни, оказалась чушью собачьей. Как бы ей ни хотелось думать, что она никогда бы не недооценила его и всё, на что он способен, даже она должна признать, что немного удивлена тем, как далеко он зашел, чтобы вернуть ее расположение. Заманивает ее в книжный магазин, привлекает к себе внимание многочисленными покупками, очеловечивает себя через неожиданную призму духовности и, наконец, что самое вопиющее, выставляет напоказ себя и свой образ жизни, приглашая совершенно не на свидание в супер-модный ресторан своего лучшего друга, мгновенно пресекая любые ее намеки на возможный возобновившийся интерес к нему. Всегда на два шага впереди, всегда берет то, что ему нужно, не спрашивая. А вот и жалкий эгоист, которого она привыкла презирать, - как раз в тот момент, когда казалось, что она почти неправильно поняла его! Она осторожно запускает пальцы в его волосы, еще раз мягко вдыхает, прежде чем резко дернуть их назад, поднимая его голову, пока он шипит и рычит. - Это твой дерьмовый способ извиниться? - Ты хочешь извинений? - Он скрипит зубами, впиваясь ногтями в подушку возле ее бедер. - Может быть, если бы думала, что в твоих устах это что-то значит. - Я не силен в словах. Я лучше показываю свои намерения действиями, - ей кажется, что он имеет в виду что-то другое, и хватка становится крепче. - Я заплачу за твою учебу. - Нет, - Вырывается быстрее, чем она предполагает, быстрее, чем какое-либо количество мыслей успеет заставить ее колебаться. Он, несомненно, использует это в качестве залога, просто еще одного средства увеличить срок ее заключения… - Это не шантаж. Я отправлю деньги тебе напрямую, так что можешь делать с ними всё, что захочешь, мне всё равно. - Ее хватка на его волосах немного ослабевает, когда она теряется в обещании, прозвучавшем в его словах, и внезапной открытости его взгляда. - Всё будет по-честному, у меня не будет ничего, что я мог бы использовать, чтобы вешать тебе лапшу на уши. Ты можешь взять их и больше никогда не связываться со мной, если это то, чего ты хотела. Ее дыхание становится глубже и замедляется, и она начинает понимать, что чувствует себя зажатой в смертельной хватке. И это всё? Без каких-либо условий? Самое милое и щедрое, что ей когда-либо предлагали, и это исходит от него? Сукуна пользуется тем, что девушка ослабила хватку, прижимается к ней всем телом и, наклонившись, тихо шепчет на ухо. - Просто подумай об этом. И он исчезает, унося с собой порыв холодного ветра, как раз в тот момент, когда открывается входная дверь, а за ней Юджи и остальные друзья. - О, привет! Ты рано пришла! - Щебечет Юджи, расставляя пакеты с закусками и напитками на кухонном столе. - Да, - бормочет она, вытирая внезапно вспотевшими руками гусиную кожу на бедрах. - Мне больше нечем было заняться. И она оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сукуна бросает на нее язвительный взгляд через плечо.

***

Вечеринка в целом довольно простая и, вероятно, даже не попадает под то определение вечеринки, которое большинство людей дает этому понятию. Юджи, в своей безграничной мудрости, решил, что самым подходящим способом отправить своего старшего брата в путешествие было бы провести киномарафон из всех фильмов франшизы, в которых Сукуна собирается сниматься, - большинство из них представляют собой веселые триллеры с неоновыми огнями и длинными панорамными кадрами, в которых достаточно жестокое насилие, от которого любого могло стошнить. Это неуклюже, но мило, и заставляет девушку переосмыслить ее прежнюю идею о том, что всё это было бессердечной формой братского бунта. - Когда ты вернешься, мы запишем еще один диск со всеми твоими ролями - тебе просто нужно будет отметить где ты присутствуешь, - говорит Юджи, стоя на коленях перед проигрывателем blu-ray на полу. - Если они отредактируют всё правильно, меня там не будет, придурок. Она благодарна Юджи за то, что он решил не приглашать Юко или Дзюнпэя, не потому, что они ей не нравятся или что-то в этом роде, а потому, что она знает, что Сукуна (не говоря уже о Нобаре), вероятно, был бы недоволен, и, честно говоря, она действительно скучала по этим более интимным встречам - прошло слишком много времени. Сукуна, конечно, имеет привычку держаться поближе к ней сегодня вечером, суетиться вокруг нее на кухне или прижиматься к ней на диване, когда никто не видит, да и когда видит, что, к ее неприятно приятному удивлению, кажется, никого не волнует. - Так они собираются заставить тебя гонять на мотоциклах и тому подобное? - Спрашивает Нобара со своего места рядом с Юджи, когда на экране появляется персонаж, делающий именно то, что она описала. - Может быть, - пожимает плечами Сукуна, тепло его руки почти обжигает в том месте, где она касается ее. - Они, наверное, заставят меня делать всякие забавные вещи. Нобара хихикает. - Никогда бы в жизни не подумала, что ты из всех людей сможешь сделать карьеру, получая пинки под зад. - У каждого есть своя цена. Кроме того, мне тоже иногда достается. - На самом деле, они включили в свой контракт пункт, который не позволяет им слишком много травмироваться. Папа говорит, что они называют это “пунктом о самолюбии”, - вмешивается Мегуми, прислонившись к дивану на полу. - Пункт о самолюбии? Стоит поменять на “предотвращение травматизма”. Твоему тупице-папаше скоро пятьдесят, его кости становятся хрупкими. - Ну, тебе ведь тоже скоро стукнет тридцать, не так ли? - Поддразнивает она его, не в силах сдержаться. Он бросает на нее недоверчивый, испепеляющий взгляд. - Это правда! Возможно, у тебя начинают крошиться кости, - добавляет Юджи, за что получает удар пустой бутылкой из-под воды по затылку. Остальные смеются, наслаждаясь знакомой теплотой подобных бесед. В наказание Сукуна лишает девушку тепла своего тела, но всё, что требуется, - это легкое прикосновение ее ноги к его икре, чтобы вернуть его на место. Она всё еще не решила, что будет с ним делать, но сегодня вечером он ведет себя молодцом, и она ценит это больше, чем думала. Мегуми решает уйти домой через несколько часов, чтобы немного отдохнуть и убедиться, что Тоджи “возьмет себя в руки” перед важным днем. Они с Сукуной обмениваются кратким, но уважительным прощанием, а Нобара напивается слишком сильно и в итоге притворяется, что засыпает на ковре в гостиной, а рядом хихикает Юджи. Девушка замечает, что с тех пор он не раз теребил ее волосы. - Я думаю, ты оказываешь дурное влияние, - тихо шепчет она Сукуне. Юджи сначала даже предлагает проводить ее домой, но Сукуна настаивает, что всё в порядке, отмечая, что у него слишком ранний рейс. Юджи, кажется, искренне благодарен девушке за это, и она удивляется, как могло наступить такое умиротворение после катастрофы, вызванной внезапным возвращением родной матери Юджи. Кожа Сукуны внезапно соприкасается с ее, когда его пальцы скользят по бедру. - Ты тоже можешь остаться здесь, - говорит он ей, а затем наклоняется ближе, чтобы Юджи не услышал. - И мое предложение остается в силе.

***

Юджи не требуется много времени, чтобы присоединиться к Нобаре на полу и погрузиться в сон, оставляя ее на произвол судьбы рядом с Сукуной на диване. Или так бы и было, если бы он на самом деле был настроен враждебно. Вместо этого он почти пугающе спокоен, сидит, отвернувшись от нее, в углу, такой расслабленный, что кажется, будто он и сам на грани сна. Это немного пугает, и она направляется в ванную, чтобы побыть наедине с собой и подумать. Это именно то, чего она боялась, именно поэтому решила избегать, пока он не уйдет. Дабы не оказаться в ситуации, когда ее выманивает из сада сам Змей, оставляя такое соблазнительное предложение, что она почувствует себя дурой, сказав “нет”. Она всю ночь думала о том, как бы он мог воспользоваться тем, что дал ей эти деньги, но в итоге осталась совершенно опустошенной. Если письмо будет отправлено непосредственно ей, а не в школу, оно будет оформлено на ее имя, и он не сможет повесить его на нее, как это сделала ее семья, или забрать обратно. Единственное, что он мог бы сделать, - это заявить, что это он отправил это письмо в первую очередь тем, кто захочет его выслушать, но какой бы вред это ни нанесло ее репутации, это удвоит ущерб его репутации. И в любом случае, Сукуна никогда не был из тех, кто смешивает личные проблемы с работой. Конечно, она учитывала возможность того, что он задумал что-то такое, о чем она просто не смогла бы догадаться в то время, будучи еще слишком молодой и наивной. Но за последний день, проведенный с ним, она многое узнала о себе, и сейчас чувствует себя увереннее, чем когда-либо, в том, что сможет справиться с любым нездоровым, странным поступком, который он припас, с помощью своего собственного нездорового, странного поступка. Она медленно выходит за дверь, тихо закрывая ее за собой. Шаги легки, когда она подходит к спинке дивана, прямо там, где лежит Сукуна, и кладет ладони по обе стороны от его головы. Она наклоняется к нему, ждет, пока ее дыхание коснется волосков на его шее, прежде чем заговорить. - Эй, - тихо шепчет она, с ликованием наблюдая, как его плечи слегка вздрагивают от испуга. - Я думаю, нам с тобой нужно немного поболтать. Он заметно дрожит от потрясения, оборачивается с широко раскрытыми глазами и еще более широкой, почти маниакальной улыбкой. Он резко выдыхает и смотрит на нее с благоговением. - У меня мурашки побежали по коже, малышка. Она сдерживает улыбку, радуясь такому признанию, прежде чем присоединиться к нему на диване. Он смотрит на нее блестящими глазами, мерцающий экран телевизора выделяет его профиль необычным оттенком полуночно-синего. Сегодня вечером у него спокойный вид, он менее самодовольный. - Я тут подумала о твоем предложении, - начинает она, игнорируя его, когда он приподнимает бровь и одаривает ее чеширской улыбкой. - И я решила принять его. - Умно. Если бы ты подождала еще немного, я бы, наверное, передумал. - Я думаю, ты сможешь вынести опустошение своего банковского счета, когда тебя к тому же повысят, - щебечет она. - Хотя я бы хотела знать, почему. - Почему я позволяю тебе обанкротить меня? - Почему ты настаиваешь на том, чтобы я тебя обанкротила. - Хм, - он делает глубокий вдох и смотрит куда-то в сторону, обдумывая свой ответ. - Я забочусь о своих, - наконец заявляет он, двумя пальцами заправляя ей за ухо выбившуюся прядь волос. Он не доводит свою мысль до конца и не развивает ее параллельный смысл - что теперь она член семьи, ее уважают и лелеют в определенной степени, но она уже не принадлежит ему так, как раньше. В каком-то смысле, это самое близкое к устному извинению, на которое, кажется, она могла рассчитывать. Как ни странно, она чувствует себя с ним в безопасности. - Значит ли это, что ты будешь скучать по мне? Он смеется. - Больше, чем ты думаешь, маленькая засранка. Это импульсивно, мысль, которая закрадывается в голову именно в этот момент. Даже безрассудно. Но на самом деле прошло слишком много времени, и он так хорошо себя вел сегодня вечером. Она улыбается, проводя пальцем по его подбородку, пугая его. - Итак, если я спрошу твоего совета в последний раз… ты бы дал его мне? Он смотрит на нее сначала с недоверием, а затем с подозрением, прежде чем, наконец, поддаться искушению. - Ну, давай. Для чего еще я здесь?

***

- Ты поступила умно, что пришла ко мне первой, - бормочет он, утыкаясь носом в ее губы, почти касаясь их. - Ты знаешь, я позабочусь о тебе. Ложь, по какой бы то ни было причине, вызывает у нее улыбку, и когда их губы соприкасаются впервые за долгое-долгое время, это почти по-рыцарски. - Ты должен быть осторожен с тем, кого выбираешь, - еще один поцелуй. - Никогда не знаешь, какие дурные мысли могут прийти в голову другому, - и еще. - Всегда лучше делать первые шаги с людьми, которых ты знаешь. И он притягивает ее к себе еще ближе, на этот раз вплетая язык в приоткрытый рот. Невозможно переоценить, насколько это возбуждающе - снова ощущать его прикосновения, расточать его внимание так же, как она расточает ему свое. Она идет по его стопам в этой маленькой болезненной ролевой игре, которая сама по себе кажется попыткой загладить вину за прошлое. Повторение того, как всё должно было быть, о чем она мечтала до того, как узнала его таким, какой он есть, изменившимся в темноте того, что является реальностью. Это должно заставить сердце болеть, и так оно и есть, но в основном это просто приятно. Она чувствует себя почти глупо из-за того, что до сих пор отказывала себе в этом. Его руки блуждают по ней, ладони слегка вспотели, и она чувствует это, когда они скользят по щели между ее поясом и майкой. Он дышит тяжело, кажется, чаще, чем обычно, хотя трудно сказать наверняка, ведь прошло так много времени. Она закидывает ногу ему на бедра, когда он притягивает ее к себе, вздыхая, медленно отрываясь от нее, с затуманенным взором и румянцем на щеках, наклоняясь, чтобы слизнуть струйку слюны, стекающую с ее губ. - Можно я тебя раздену? - Спрашивает он с притворным беспокойством на лице, и она подыгрывает ему, кокетливо кивая, когда он медленно запускает руки ей под майку, чтобы стянуть ее с плеч. - О, - воркует он. - Ты такая красивая. Он проводит руками по ее обнаженным бокам, щекоча, его большие пальцы украдкой скользят по груди через лифчик. В конце своего путешествия он обхватывает пальцами ее талию. - Нормально? - В его голосе столько искренности, что приходится сдерживать смех. - Мхм. И она помогает ему стянуть с себя штаны, позволяя им упасть на пол у дивана. На секунду он теряется, когда на его лице появляется ухмылка при виде ее трусиков, которые были на ней в тот момент, когда он впервые запер ее в своей комнате и держал в своих объятиях. И всё же, впервые, она не чувствует особой брезгливости или неуверенности под его взглядом, ей просто комфортно, настолько комфортно, насколько это возможно в прохладе гостиной. Это почти опьяняет - то, как у него слюнки текут при каждом прикосновении к свежему участку кожи. - Это нечестно, - она толкает ногой его, всё еще одетого, в бок, и он понимает намек, небрежно сбрасывая рубашку - даже слишком небрежно, потому что она едва не задевает спящего на полу Юджи. - Хочешь потрогать? - Спрашивает он и улыбается (по-видимому) искренне, когда она кивает. Он отсаживается подальше, чтобы она могла провести пальцами по его плечам и груди, по уже знакомым контурам его татуировок, по крепким мышцам. - Что они означают? Он лукаво наклоняется и шепчет ей на ухо, как будто это секрет. - Они религиозные. - Ты, должно быть, очень верующий. - Отдал свое тело Богу. Она сдерживает смех, прикрываясь ладонью, а затем и его предплечьем, когда он подхватывает ее сзади, чтобы уложить на спину. Он нависает сверху, втискивая ее, насколько это возможно, в узкие рамки подушек. Он медленно наклоняется, проводя губами по выступам ее грудей и ключицам, пока не достигает нежной кожи шеи, где осыпает обжигающими поцелуями, пока она бесполезно извивается. - Я никак не мог собраться на этой чертовой вечеринке, - шепчет он в ее кожу, заставляя задуматься. - Потому что всё, о чем я мог думать, это о том, как сильно я хотел это сделать. Перемена в характере застает врасплох, заставляет почувствовать, что она возвращается в свое тело, когда, наконец, осознает всю тяжесть этой встречи. Жестоко напоминая, что это будет последний раз за многие годы, когда она сможет вот так с ним общаться, обнимать его, даже говорить с ним. Она уже приняла решение относительно этого - она всё еще не доверяет ему и даже не испытывает к нему достаточной симпатии, чтобы рисковать следующими годами своей жизни в надежде, что он захочет быть с ней, когда вернется, но искушение всё еще существует, скрытое в глубине души, и неуклонно выползает вперед с каждым своенравным прикосновением или греховным комментарием. Нет, она не будет обращаться к нему ни за чем, кроме денег, которые он уже пообещал, и если отчаяние в ее действиях сегодня вечером что-то значит, то это взаимное обещание, что он чувствует то же самое. Так проще, поскольку у нее есть возможность отделить себя от ожиданий и исследовать мир самостоятельно, в то время как ему предоставляется свобода поступать так, как ему заблагорассудится, что, кажется, он сделал бы в любом случае. Логичное, рациональное решение, основанное на первых признаках доверия, которое возникло между ними, но от этого не становится менее болезненным. - Хочу чувствовать тебя сильнее, - шепчет она, нежно царапая ногтями кожу на его плечах, и манит его в сторону спальни. Он следит за ней оценивающим взглядом, обхватывая одной рукой ее щеку, чтобы переключить внимание на себя. - Ты уверена? Она приподнимается, чтобы встретить его поцелуем, слегка покачивая бедрами над коленом, зажатым между ними. - Я уверена. Он просовывает руки ей под спину и наклоняется ближе, прежде чем подхватить на руки и резко встать с дивана. Она крепко прижимается к нему, почти без необходимости, пока он несет ее из размытого голубого света гостиной в темное и пустое пространство своей спальни дальше по коридору. Он осторожно усаживает ее на свою кровать, стараясь как можно тише закрыть дверь. Он не зажигает прикроватную лампу, а раздвигает шторы на окне, и холодный лунный свет проникает сквозь открытые жалюзи. Она окутывает его сине-серебристым сиянием, столь же неземным, сколь и жутковатым. Он колеблется, когда снова поворачивается к ней, его потемневшие глаза медленно исследуют ее фигуру, приглашая снять последние предметы одежды, прежде чем, наконец, присоединиться к ней поверх покрывала. Он проводит рукой от ее щеки к животу одним движением, задерживаясь на груди, чтобы слегка подтолкнуть девушку лечь. Он наклоняется сверху, протягивая ту же руку, чтобы коснуться губ. Она легко раскрывается для него, принимает его пальцы, чтобы пососать и облизать в том темпе, который ему нравится. - Вот так, - бормочет он. - Вот так, моя хорошая девочка. Она стонет, обхватив его пальцы, благодарная за то, что он снова ее хвалит. Другая его рука ложится на ближайшее к нему колено, и он раздвигает ее ноги ровно настолько, чтобы устроиться между ними. Он отрывает пальцы от ее рта и проводит ими по ее складочкам, вызывая резкий, прерывистый вздох, когда они скользят по клитору. Ее следующий выдох глубокий, легкие тянет, это восторг от прикосновения, которого она так жаждала. - Я спрошу тебя еще раз, - хрипит он, его голос глубокий и рокочущий, несмотря на его тяжелое дыхание. Он почти мучительно медленно поглаживает ее, усиливая эту сладкую боль, прижимаясь к ее извивающимся бедрам, когда они с отчаянным поощрением прижимаются к его руке. - Ты будешь скучать по мне? Она стонет в ответ на насмешку, голова идет кругом от удовольствия, которое он доставляет. Глубоко в груди зарождается стон, вырывающийся наружу, признание само по себе, но не такое, которым он был бы удовлетворен. - Совсем чуть-чуть, - отвечает она, и он, должно быть, сегодня вечером в хорошем настроении, судя по его веселому смеху, по скользящим движениям его руки, которые набирают силу, а затем и скорость, по звуку ее влажности, эхом отдающемуся в маленьком пространстве, когда она тихо хнычет и цепляется за его простыни. Ее лицо морщится, а затем расслабляется, напряжение тает в тепле удовольствия, губы слегка приоткрываются. - Тебе это нравится? Я хорошо поработал с тобой, лапочка? - Он на мгновение останавливается, чтобы взять ее за вторую руку, облизывая фаланги пальцев, в то время как большой палец другой руки проводит круги по клитору. Он прижимается к ее входу, который теперь насквозь пропитан влагой, и скользит ими внутрь, растягивая. Она стонет, наслаждаясь тем, как он наполняет ее, и еще сильнее - возвращением ее самого желанного прозвища. - Скучала по тебе, Куни, - говорит она, считая, что это справедливо. Он смеется так, словно его только что ударили под дых, пальцы замедляют темп, прежде чем удвоить усилия. Она выгибается под наплывом, стоны и резкие вздохи вырываются, сталкиваясь и прерывая друг друга, пока его пальцы сводят ее с ума. Сукуна время от времени присоединяется к ней со своим низким ворчанием и стонами, уже опьяненный ее теплом, влагой, которая так хорошо и щедро покрывает его. - Чего ты хочешь? - Хрипит он. - Сегодня. Только мои руки? Мои губы? И то, и другое сразу? Скажи мне. - Могу ли я побыть эгоисткой? - Я бы встал на колени и умолял тебя быть эгоисткой. - Я хочу всего, - заявляет она со всей ясностью, какую позволяет затуманенный мозг. - Я хочу чувствовать тебя везде. Он стонет от такого признания, а его рука, всё еще играющая с ее клитором, резко сжимает бедро. Он раздвигает ее еще больше, поднимая ноги выше на кровать, чтобы у него было больше места, чтобы опуститься и прижаться к ее сердцевине. Его глаза встречаются с ее - хрустящее лунное серебро не в силах погасить жгучий жар тлеющих углей, он портит ее кожу, обжигает и оставляет шрамы, пока она не становится чем-то неотличимым, чем-то новым, сформированным из другой формы. Разные грани незнакомой формы. Вылепленная теплом его пальцев. Его язык обжигает, когда, наконец, проникает в ее складки, добела раскаляя их, вызывая спазм, который зажигает изнутри. Ее бедра двигаются в такт его движениям, пальцы цепляются за его кожу головы, чтобы схватить ослабевшие пряди его волос. Он смеется изо всех сил, радуясь ее энтузиазму, обдавая нежную кожу теплым дыханием. Она уже начинает пульсировать, когда его язык медленно и мучительно ласкает клитор, а пальцы всё еще входят и выходят из нее в устойчивом темпе. Сейчас она почти бьется в конвульсиях на его постели, но какое это восхитительное страдание! - Блять, - бормочет она, голос хриплый и высокий. - Блять, это так хорошо. Он терпеливо разрабатывает ее, как следует разминая. Она дергает за пояс его спортивных штанов, пытаясь спустить их вниз, и он с раздраженным ворчанием отстраняется, чтобы выполнить команду. Она почти ничего не видит из-за того, как он сидит на кровати, или из-за того, насколько темно в комнате, но лунный свет всё равно высвечивает изгиб его затвердевшего члена, который приподнимается к животу, когда он не зажимает его между собой и матрасом. Чуть ниже пупка у него есть участок кожи, который мерцает преякуляцией при попадании света. - Спасибо, - дразнит она его, и он вдыхает аромат ее кожи. Его движения постепенно набирают силу, пальцы входят и выходят с гораздо большей скоростью, а язык не перестает ласкать клитор, делая это более сосредоточенно. Оргазм нарастает быстро; конечности напрягаются, когда она выгибается дугой, удовольствие пульсирует в каждом нерве всё большими и большими дозами, пока не достигает своего пика, не вспыхивает. Экстаз и облегчение затопляют ее вместе с его пальцами, заполняющими ее влагалище. Она скулит, когда это происходит, глухая ко всему, кроме восторга, который разрушает ее. Сукуна продолжает, упиваясь тем, что ему причитается, пока от перевозбуждения она не начинает хныкать, прося его остановиться. - Уф, забыл, какая ты сладкая, - стонет он, облизываясь. - Даже лучше, чем я помнил. Она слегка улыбается, в основном рассеянно. Это лучше, чем помнила и она, и ей до сих пор снятся сны, граничащие с кошмарами, о той ночи, когда он остался с ней в комнате в общежитии. Она приподнимается на локтях, сводит свои больные колени вместе, пока не оказывается сидящей на его кровати. С этого ракурса его легче разглядеть, твердые грани его спины серебрятся в лунном свете. Она следует по тусклым линиям его татуировок вниз, к его члену, который, должно быть, ужасно болит, судя по тому, как он сжимает его в кулаке, как будто это его раздражает. Она медленно подползает к нему, не сводя с него глаз, дабы скрыть свои истинные намерения. - Мне до сих пор снятся сны о том, как ты сделал это в первый раз, - говорит она, усаживаясь на его раздвинутые колени и благодарно проводя рукой по изгибам его плеча. - В моей крошечной, хреновой постели. Он прикусывает губу от такой откровенности и удивленно поднимает брови от внезапной смелости, которую она проявляет. - Мне тоже снятся сны о той ночи. Обычно они заканчиваются тем, что я стираю белье или принимаю холодный душ. - Держу пари. Она проводит руками по его предплечьям, нежно царапая ногтями, прежде чем почувствовать, как он обхватывает свой член. Он ахает от этого ощущения, протягивает руку, чтобы схватить ее за запястье, прежде чем полностью отпустить, позволяя ей овладеть собой. Она тихо выдыхает в ответ на разрешение, медленно поглаживая его, пытаясь воссоздать хотя бы часть той пытки, которую он ей устроил. Он не жалуется и не подгоняет, позволяя работать с ним в ее собственном темпе. - А еще я забыл, что ты можешь меня немного подразнить, - хрипло бормочет он, выдыхая короткие хриплые звуки. Его взгляд опущен, затуманен и не сфокусирован. Его губы слегка приоткрыты и покраснели, по краям их всё еще остаются пятна слизи. Кончик его члена еще больше выделяет смазку, и она водит большим пальцем по головке, смазывая ею ладонь, по мере того как движения становятся более быстрыми. Он стонет от такого, запрокидывая голову в экстазе. - О, так-то лучше… вот так. Под ласками его головка краснеет, а вся длина набухает и пульсирует от напряжения. Кажется, что его головка течет бесконечно, и покрывает его тонким слоем, который мерцает в темноте, подчеркивая каждую жилку под гладкой кожей. Это соблазняет, и у девушки слюнки текут, она хочет ощутить его вкус. Она начинает наклоняться, чтобы сделать именно это, когда он сжимает ее челюсть жесткими пальцами и тянет вверх, к себе. - Не беспокойся, - бормочет он и облизывает ее открытый рот, перемешивая их слюну в вихре скользящих языков. Она быстро гладит его, вращая запястьем, чтобы охватить как можно больше территории, пока он мычит и постанывает в ее рот. Она мурлычет для него, опьяненная властью. - Вот черт, - стонет он, мышцы напрягаются так сильно, что даже становятся видны бороздки. - Черт, черт, черт, блять... Он отрывает ее от себя со сдавленным рычанием, практически швыряя обратно на подушки на своей кровати. - Хватит, - выплевывает он, с трудом сглатывая. - Я хотел не торопиться, но ты чертовски соблазнительна. Он опускается на руки и следует за ней, подползая к ее телу с прерывистым дыханием и горящими глазами. - Опьяняюще... Он снова целует, проводя языком по ее в блестящей демонстрации отчаяния, она выгибает спину, прижимаясь грудью к его груди. Упирается коленом в его бедро и подталкивает вниз, случайно прижимая его член к своему бедру. Он сжимает ее челюсть (она скоро поймет, что это его любимый прием) и наклоняется к шее, чтобы что-то хрипло прошептать на ухо. - И раздражающе. С меня хватит притворства, я хочу дать тебе то, о чем ты так вежливо просила. Дрожь пробегает по телу при воспоминании о том обещании, которое он дал ей. Его руки грубо обхватывают ее, оставляя клеймо от талии до ребер, где они оседают прямо под плюшевыми грудями. Он впивается обжигающими поцелуями в изгиб шеи, посасывая кожу, заставляя ее покрываться синяками. Удовлетворенный, он переходит на другую сторону, отмечая ее со всех сторон. Возможно, наверстывая упущенные возможности. Одна рука тянется вверх, чтобы ущипнуть и пощипать сосок, преякулят всё еще размазан по его пальцам, обдавая их холодом. - Блять, - шепчет она, и по коже пробегает мурашки. Его тихий стон отдается в пульсе, скорее от удовольствия, чем от отвращения, когда ногти впиваются ему в спину. - К черту, просто трахни меня уже... - Хорошо, - выдавливает он из себя, так же по-детски. Он отрывается от шеи, чтобы снова встать на колени, и его торс такой широкий, что почти полностью скрывает ее в тени. Она ощущает крошечную искорку страха при виде его возвышающейся фигуры, которая больше напоминает о первых днях с ним, но это волнение, которым она наслаждается. - Мне придется набраться терпения, не так ли? - Риторический вопрос. Он тянет ее за ноги и заставляет вскрикнуть, раздвигая и располагая ее сердцевину ближе к своим бедрам. К этому моменту она почти до неприличия мокрая, и влага покрывает всё лоно и внутреннюю поверхность бедер. Сукуна понимающе смотрит на нее, и уголок его рта приподнимается в легкой ухмылке. - Расслабься, - шепчет он и делает три глубоких вдоха, прежде чем провести набухшей головкой по ее влажным складочкам, его головка на мгновение красиво скользит по ее клитору, прежде чем медленно проникнуть внутрь. Она кладет ладонь ему на плечо, как только он входит, и странный дискомфорт от растяжения сменяется гораздо более острой болью. Она втягивает воздух ртом, шипя. - Черт... - Да, черт. Тебе нужно расслабиться, лапочка... - Он яростно хмурит брови, опустив глаза туда, где их тела сейчас соединяются. - Ох, блять. Это приятно, может быть, даже слишком приятно... Его слова и нежность, которую он вкладывает в них, вызывают у девушки возбуждение, и она, сама того не желая, прижимается к нему, усиливая боль и исторгая долгий, почти угрожающе громкий стон из его сопротивляющегося тела. - Иисус, мать его, Христос, я сказал расслабиться! - Прости! Я не... я не могу... я не знаю как, - ее спина жалобно выгибается от напряжения, лицо напряжено в сосредоточенности, которая начинает казаться всё более и более противоречащей здравому смыслу. Она фыркает от разочарования, крепко прижимая кулаки к груди. - Тсс, все хорошо. Я держу тебя, - он проводит большим пальцем по своему языку, прежде чем снова опустить его на ее клитор, рисуя маленькие круги на его кончике мозолистой подушечкой. Она хнычет от напряжения, благодарная за то, что отвлекается, и тело медленно, постепенно раскрывается навстречу боли. Сукуна воркует, когда она расслабляется, едва заметно вжимаясь глубже. - Ну вот, - его голос звучит приятно, как мурлыканье, которое он издает горлом. - И кто же теперь о тебе заботится? - Да, - вздыхает она. - И кому ты принадлежишь? - Тебе, Куни. - Очень хорошо. Боль становится менее выраженной, когда головка члена, наконец, оказывается внутри на всю ширину, уступая место тупому дискомфорту с периодическими приступами жжения, когда он продвигается дальше. Ее руки опускаются с груди, чтобы накрыть его собственные, которые всё еще крепко сжимает ее вершину бедра и ласкает клитор. Она такая влажная вокруг его члена, что на самом деле, если бы он захотел, он мог бы просто сказать “да пошло оно всё” и перестать сдерживаться - эта мысль настолько возбуждает, что она снова прижимается к нему и заставляет его сделать именно это. Она не кричит, но делает что-то похожее, резкий выдох превращается во влажное бульканье из-за жжения между бедер. - О, блядская нахалка, - его голос срывается от избытка ощущений. - Ты сама напросилась на это, маленькая засранка. - Черт возьми, я не хотела... Она прерывает себя очередным шипением, как раз в тот момент, когда ее пронзает новая волна боли. Он невероятно растягивает, это невыносимо, несмотря на награду - приятную пульсацию от того, что она заполнена им полностью. Боже, она никогда не чувствовала себя такой наполненной. - Конечно, не хотела. Ты просто была слишком возбуждена, чтобы выслушивать мои просьбы, - Сукуна наклоняется, осторожно кладет одну руку ей на плечо, чтобы опереться, а другой крепко держится за бедро. - Всё в порядке. Ты будешь страдать из-за этого. Он мурлычет, когда снова начинает двигаться - крошечные, неглубокие толчки, которые угрожают ее рассудку каждым движением его бедер. Действительно, страдание - хотя сейчас в ней живет что-то еще, и оно неуклонно растет. Легкое тепло согревает, первые искры удовольствия пробиваются наружу. Она всхлипывает во время движений, цепляется за него изо всех сил, сосредотачиваясь на каждом малейшем намеке на блаженство, которое испытывала раньше. - Сильнее, - бормочет она, когда это блаженство начинает исчезать. Она отказывается от попыток справиться с дискомфортом, предпочитая вместо этого гнаться за удовольствием, пока оно не станет достаточно сильным, чтобы прорваться сквозь боль. - Трахай меня сильнее. Сукуна смеется, издавая короткий, пронзительный выдох, полный недоверия. - Я бы на твоем месте на минутку напомнил тебе, о чем именно ты просишь, девочка. Или я уже выебал из тебя мозги? - Трудно быть безмозглой, когда я тебя почти не чувствую, - парирует она, и это откровенная ложь, порожденная необдуманным отчаянием. Она вцепляется в его бедро, пытаясь прижать мышцы ближе, чтобы принять его глубже, но он не двигается с места. Словно насмехаясь, он наклоняется и целует ее. - Терпение, - сурово произносит он. - Я ждал этого несколько месяцев, ты сможешь пережить еще пять минут... В любой другой ситуации она бы прислушалась к его властному тону, так опасно балансирующему между строгостью и дурным предчувствием. Она понимает, что характер Сукуны может быть разным, каким бы непостоянным он ни был: игривое веселье по поводу мелких неприятностей или ехидные замечания, когда он искренне обижен. Проявления жестокости, когда он по-настоящему недоволен. Но есть и другой уровень, скрытый среди других, потому что, когда он так зол, его мысли начинают работать в противоположном направлении. Когда его плечи расслабляются, а с лица исчезает всякое напряжение, и он становится идеальным воплощением спокойствия и удовлетворенности. Но если заглянуть в его глаза, то можно увидеть, что его мозг начинает лихорадочно работать, потому что он педантичен во всех областях, помимо чисто физических. Можно увидеть планирование, тщательную разработку очень продуманного плана. Это начало того, что станет возмездием, соответствующим преступлению. Это пугающий взгляд, который, кажется, он мог бросить на нее в ту ночь, когда он загнал ее в угол на кухне, когда она была еще слишком невинна, чтобы понять это. И это то, как он смотрит на нее сейчас, после того, как она прерывает его размышления, ударив по лицу. Он едва заметно вздрагивает, его бедра дергаются на одно дразнящее мгновение, прежде чем снова опуститься, не оставляя ей ничего, кроме жжения от его очередного растяжения. Он медленно приподнимается, опускаясь на корточки, а его руки ложатся на ее бедра. Он фыркает, но больше ничего не говорит. И затем, наконец, он начинает трахать ее. По-настоящему, его бедра соприкасаются с ее, когда она сгибает свои бесполезные ноги и изо всех сил цепляется за простыни. Возбуждение удваивается с темпом, но вместе с ним возрастает и удовольствие - это порочное зелье, наполняющее ее тело в такт биению сердца, когда кровь приливает к каждой конечности в тандеме с его грубыми толчками. Это восхитительное, почти ошеломляющее ощущение, первые проблески всеохватывающего пламени. - Это то, чего ты хотела? - Он испытывает ее, вздергивая подбородок в знак превосходства. Он говорит легко, несмотря на свои быстрые движения, и она могла бы подумать, что он невозмутим, если бы не пот, выступающий на ладонях, которые он держит на ее бедрах, или если бы не его железная хватка, когда ему приходится подстраиваться. - Торопишь меня в последний день, который я могу провести с тобой. Она пытается заговорить, подразнить его или поблагодарить, но едва справляется со своими всхлипами, потому что при каждом толчке у нее вырывается воздух из легких. Она откидывает голову на подушки, закрывая глаза и позволяя агонии и удовольствию охватить себя целиком. - Т-так, это... так... - Она зажмуривает глаза, когда очередная жгучая волна прожигает путь, путая мысли и сбивая с толку ее же собственными словами. Сукуна проводит большими пальцами вверх и вниз по коже бедер, как бы уговаривая продолжать. - Так… так, и-идеально. Когда она произносит это, он внезапно прекращает, склоняясь над ее обнаженным телом, его член всё еще внутри, пока он тяжело дышит и пытается отдышаться. - Не говори таких вещей, - упрекает он, прежде чем позволить себе упасть на нее, его обнаженная грудь вдавливает ее в матрас, а сам он утыкается носом в ее шею. Его вес тяжелый, но успокаивающий, он прижимает ее, пока она пытается расслабить мышцы, всё еще сжимающиеся вокруг него. Она чувствует, как его пот пропитывает кожу, и его оказывается больше, чем она думала, потому что это зрелище так несправедливо скрыто в темноте. Даже это утешает - мысль о том, что на него это влияет так же сильно, как и на нее, или, по крайней мере, почти так же. - Ничего не могу с собой поделать, - бормочет она, проводя ногтями вверх и вниз по его спине. - Я и не подозревала, что это будет так хорошо. Он стонет ей в шею, поддразнивая, его зубы скользят по нежной коже, заставляя содрогаться. - Но тебе всё еще больно. Я же вижу. Он отрывается от изгиба горла с ворчанием и вздохом, снова устраиваясь на коленях. Его взгляд скользит вниз, к ложбинке между ее ног, где соединяются их тела. Он отводит ее ноги еще дальше в стороны, просовывает ладони под ягодицы, чтобы она оказалась как можно ближе, насколько это возможно физически. - Прикоснись к себе. Она смотрит на него снизу вверх, пытаясь уловить суть, потому что он, несомненно, шутит. - Ты серьезно? - Она слегка двигает бедрами, пытаясь казаться соблазнительной, но от этого мало что зависит, когда он уже вжимается в нее настолько, насколько это возможно. - Давай, детка, - растягивает он слова, на его губах играет ухмылка, которую он не в состоянии подавить. - Ложись и покажи мне шоу. Не имея особого выбора, она раздвигает ноги еще шире, плотно прижимаясь к нему ступнями, и осторожно опускает руку себе между ног. Она массирует свой клитор медленными круговыми движениями, вздыхая от легкого усиления давления, и удовольствие от этого снова отвлекает от быстро уменьшающейся боли. Она чувствует, как начинает отпускать его член, словно из тисков, мышцы медленно расслабляются от этого удовольствия. Сукуна кладет ладони ей на бедра, сжимая и разминая их, словно отчаянно ищет, чем бы занять руки. - Я доставляю тебе удовольствие, маленькая шлюшка? - Он прерывает себя стоном, когда его слова побуждают ее снова сжаться вокруг него, его глаза слегка закатываются, а хватка внезапно становится жесткой. - Блять. Блять, это хорошо. Ее движения на сверхчувствительном клиторе ускоряются, лицо краснеет под его пристальным взглядом. - Т-тебе нравится… боже, то, что я даю тебе? - Она открывает рот, чтобы поддержать его, осыпать похвалами в очередной слабой попытке заставить его пошевелиться, но прежде чем хоть один звук вырывается из ее горла, он сильно бьет ее по щеке, откидывая голову набок и оставляя ее гореть от боли. Это не что иное, как гребаное блаженство, и она так же сильно давит на него в отместку. - Так за что, блять, ты ударила меня по лицу, а? Ты хотела, чтобы я ударил тебя в ответ или как? А, черт, я думаю, ты и правда хотела. Она хочет снова сказать “да”, повторять это слово снова и снова, сколько бы ему ни хотелось, но он снова опережает, поворачивая ее голову в противоположном направлении еще одним приятным шлепком, от которого перехватывает дыхание. - Я не говорил тебе прекращать трогать себя. Продолжай. И она делает это так легко, так невыносимо возбуждается от перепалки, что пальцы почти скользят по клитору от скорости, с которой она двигает ими. Она как раз собирается издать стон, повторяющий его имя, когда он обхватывает руками ее горло и сжимает, выдавливая весь воздух, который еще остался в легких, пока она растирает себя так быстро, как только может. Раскаленное добела наслаждение вырывается из сердцевины, прожигая извивающееся тело и забирая с собой весь кислород, поступающий в мозг, лишая рассудка, погружая в бессмысленный туман - она обмякает, когда кончает, прерывистый крик застревает у в горле, зажатом в его кулаке. Он мурлычет, когда она сжимает его и покрывает непристойным количеством жидкости, прежде чем трахнуть ее снова. Каждое его движение жесткое и быстрое, он отрывается от нее только на полпути, прежде чем снова войти, предпочитая скорость силе, его бедра соприкасаются с ее с непристойными влажными звуками. Она выгибается еще сильнее, прижимаясь к его вздымающейся груди, всхлипы и крики прерывают дыхание, когда он ласкает ее тело, мокрые бедра врезаются в ее с каждым грубым толчком, пока он сжимает ее горло с кажущимися случайными, идеальными интервалами. Она совершенно потеряла разум. - Вот и всё. Это моя красавица. Надо было сделать это намного... ах... раньше. Каждую ночь, когда ты оставалась на ночь, я мог бы... мог бы притащить тебя сюда и взять. Сукуна продолжает бессвязно произносить речи, полные безумного собственничества, возможно, столь же бессмысленные, прежде чем снова рухнуть на ее тело, рыча и тяжело дыша ей в шею. Его вес только сильнее давит на нее, заставляя перестать извиваться и сохранять полную податливость, но ей не нужен воздух, когда он так восхитительно его из нее выталкивает, так тщательно ее трахает. Это всё для него. В любом случае, кажется, что он нуждается в этом больше, чем она, судя по тому, как он шипит, выражая отчужденные чувства, по его собственным признаниям, вырванным из него восторгом. - Я буду очень сильно по тебе скучать. Жаль, что я не могу взять тебя с собой. Я бы постоянно наполнял тебя таким образом - боже, тебе было бы так хорошо, что ты никогда не захотела бы никого другого. - Ее слабое дыхание становится прерывистым, сердце замирает, кровь приливает к коже, а она краснеет. - Я хочу знать, что ты со мной, хочу вернуться к тебе после того, как закончу дела. Тебе бы этого хотелось, не так ли? Ты ведь тоже хочешь кончить, не так ли? Она бормочет поток “да”, не уверенная в том, что именно они означают и насколько серьезны, и совершенно безразличная к этому, несмотря ни на что. Он стонет, уткнувшись в ее кожу. Его дыхание вырывается резко, он задыхается от от напряжения, он еще не кончил. - Я всё еще нравлюсь тебе, не так ли, лапочка? Будь честна, и я позволю тебе кончить. Если бы у нее оставалась хоть капля сил, то она бы знала, что он уже зашел слишком далеко, чтобы помешать ей делать что-либо, будь то погоня за ее собственным удовольствием или прекращение секса. Но она этого не делает, потому что уже давно ничего не смыслит, так что она подчиняется его просьбам, слишком боясь потерять то, что накопилось, слишком погруженная в фантазии, которые они создали здесь, в неприкосновенности его спальни. - Да, - кричит она, и голос срывается из-за того небольшого пространства, которое он всё еще оставляет ей, когда сжимает горло в кулаке. - Всегда... Упомянутый кулак внезапно сжимается, и с изможденным стоном он ускоряет движения своих бедер до невозможности, насаживая девушку на свой вздымающийся член, пока у нее не темнеет в глазах и всё, что она видит, - это звезды, такие же яркие и сияющие, как блаженство, охватывающее внутренности, угрожающее уничтожить, развалить на части. - Кончай... В конце концов, она снова поражается тому, как быстро выполняет его требование, тело изгибается и склоняется перед охватившим наслаждением. Она кончает, растекаясь вокруг него и, несомненно, пропитывая его простыни, ногти впиваются в него, куда угодно, до чего могут дотянуться. Она чувствует, что внутри что-то непоправимо ломается, что-то выходит за рамки простого, воображаемого представления о девственности. Кажется, что она привязана к нему так, что не знает, как это исправить. После этого Сукуна быстро кончает вслед за ней, постанывая ей в грудь, когда его движения сокращаются, а всё тело напрягается, в самый последний момент он вырывается из ее влагалища, чтобы оседлать ее бедра, и жестко кончает на живот с судорожными вздохами и хриплыми стонами. Его семя ощущается восхитительно горячим на ее коже, греховным и грязным, что может только доставить удовольствие. Он дает ей время, пока она тяжело дышит и дрожит, отдышаться и попытаться успокоиться. У нее кружится голова, но тело удовлетворено, всё еще гудит от последствий, усталость приносит полное удовлетворение. - Ты это серьезно? - Он спрашивает тебя, на мгновение пугая. - Я имею в виду, когда ты сказала, что будешь скучать по мне. - Да, - вздыхает она немного раздраженно, проводя кончиками пальцев по его рукам, которые сейчас лениво лежат на ее бедрах. - Конечно, я буду скучать по тебе. Он полеживает с минуту, по-прежнему мирно упираясь в изгиб ее шеи, прежде чем приподняться. - Открой, - мягко приказывает он и, когда она подчиняется, оставляет капли своей спермы на ее языке.

***

Сукуна настаивает, чтобы она переночевала у него, и предлагает остаться в его постели на следующее утро столько, сколько понадобится. Он всё равно встанет первым и может просто сказать Юджи, что он спал на диване. Нобара, скорее всего, всё еще будет валяться на полу в отключке и ничего не узнает. Девушка испытывает приступ ностальгии, когда он говорит всё это, в последний день, который они могут провести, скрывая свой маленький темный секрет. Он дает ей возможность первой пойти в ванную, чтобы привести себя в порядок, и ни один из них не упоминает о желаниях, которые он высказывал, когда был еще глубоко внутри нее, о желаниях, с которыми она с энтузиазмом согласилась. Нет, они были всего лишь отчаянными выражениями, основанными на вожделении, произнесенные вслух, чтобы подвести ее ближе к краю, подлить масла в огонь, который и без того бушует. Это облегчение. Любая правда в них только усложнила бы ситуацию. Несмотря на это, Сукуна прижимается к ней до конца ночи и нежно целует в макушку, когда думает, что она уже заснула. Его тело, словно раскаленная печь, окутывает ее, его нежное дыхание настраивает ее собственное на ровный, легкий ритм. В каком-то смысле это заставляет ее желать его ухода больше, чем что-либо другое, и она благодарна ему за то, что он так сильно утомил ее, так что ей не придется долго испытывать неприятные ощущения. Он будит ее утром, играя с ее волосами. Она медленно шевелится, всё еще такая измученная, и всё еще в том абсолютном блаженстве на мягких простынях, окутывающих обнаженное тело. Когда зрение наконец фокусируется, его вид вызывает резь в глазах. Он уже полностью одет, у его ног стоит собранная спортивная сумка. Он сидит рядом с ней там, где она лежит, и его тело мягко освещено теплыми, размытыми красками рассвета. - Я ухожу, - почти шепчет он. В этот ранний утренний час его взгляд опущен, даже нежен, веки отяжелели. Она чувствует, как замирает сердце, а внутри нарастает неприятное беспокойство, от которого она уже пыталась избавиться, но безуспешно. - Хорошо, - шепчет она в ответ. - Свяжись со мной, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо? Я вышлю тебе деньги, как только мне заплатят. - Хорошо. Его глаза, когда он смотрит на нее сейчас, теплые, насыщенные, как растаявшая карамель. Она давным-давно отказалась от попыток расшифровать их и вместо этого решила просто любоваться, когда бы они ни привлекали ее взгляд. - Веди себя хорошо, - его пальцы, запинаясь, скользят по ее голове. - Не жди меня. Она понимает значение его слов, обещание того, что уже было понято, обретает вес благодаря устному изложению. Это пресловутые ключи от оков. Это доброта, возможно, даже большая, чем его деньги, но она не мешает сердцу замирать, как будто кажется, что ее предали. - Хорошо, - голос срывается на полуслове, но он оказывает ей милость, не реагируя на это. Его пальцы опускаются к линии ее подбородка, слегка касаясь кожи там, его взгляд впервые задерживается на ее губах, прежде чем он поднимается и покидает ее. Он задерживается в дверях, таща за собой спортивную сумку. - Увидимся когда-нибудь, - говорит он и уходит.