Долина Скуфф

Доротея с детства отличалась редким для дворянства качеством — непритязательностью. Но я всегда знала, что под её спокойной внешностью скрывается настоящий огонь. Бунтарский дух в ней бурлил, хотя она умела мастерски скрывать свои истинные эмоции. Мне всегда было горько за неё и её судьбу. Она, как никто другой, не заслуживала того ублюдка в мужья. Но, увы, против воли Преподобной восстать было невозможно. Даже если сердце рвалось на части, власть её приказов не подлежала обсуждению.

Леди Есимира Груверг История правления Йорданских

Мать сидела по правую руку от меня, как всегда во главе стола, но в этот раз её лицо было затуманено печалью. Её дрожащая губа предательски выдавала внутреннюю борьбу, хотя она упорно избегала разговоров, каждый раз отмахиваясь от моих вопросов. За завтраком нависла тяжёлая, гнетущая тишина. Обычно наш утренний ритуал был полон разговоров, мы строили планы на день, обменивались новостями, но сегодня всё словно застыло. Казалось, сама атмосфера пропитана невысказанным. — Не хочешь прогуляться сегодня до подножья Скуфф? Говорят, будет парад лилий. — Я допила стакан сока, переводя взгляд на мать. И вновь ее губы пробрала дрожь. — Нет. Возьми Эбигейл. Её короткий, холодный ответ пробудил во мне беспокойство, которое не давало покоя. Желая её поддержать, я осторожно протянула руку, чтобы коснуться её ладони, но она резко отдёрнула её, словно не желая даже малейшего прикосновения. Сердце сжалось — казалось, что моя собственная мать отдаляется от меня, но я не могла понять, что случилось. Вчера вечером мы тепло обсуждали скорый приезд Атрейдесов и весело попрощались на ночь, а сегодня её взгляд был полон отчуждения, будто между нами за ночь выросла невидимая стена. — Что происходит? — Дрожащим голосом спросила я. — Что-то случилось? Мать сидела молча, не делая попыток уйти, но в её голубых глазах мелькала боль — не физическая, а гораздо глубже, моральная, словно что-то невыносимо тяжёлое тяготило её сердце. Она хотела что-то сказать, её губы уже дрогнули в начале фразы, но вдруг, будто остановив себя, резко встала и, не сказав ни слова, вышла из небольшой столовой, соединявшей наши покои. Я осталась наедине с тишиной, бессмысленно перебирая пальцами узор новой скатерти на столе. Мысли метались в голове: что могло так её напугать? Что она узнала от отца? Вздохнув, я решила последовать её примеру и уйти в свои покои, но не успела подняться, как дверь с громким стуком распахнулась. Вошёл наш ментат Григорий. Его фигура казалась напряжённой, но он, как всегда, был учтив: слегка поклонился и подошёл к столу, его шаги звучали как эхом в пустой комнате. — Через двадцать минут отец ждет вас в своем кабинете. — Ровным тоном проговорил Григорий. — По какой причине? — Поинтересовалась я. — Что случилось? — Не могу дать вам точный ответ, моя госпожа. — Григорий пожал плечами. — Знаю только то, что я лично не причастен к тем решениям, которые принял герцог. — По этой причине моя мать такая странная сегодня? Она даже не говорила со мной. — Скорее всего она уже знает. Прошу, не задерживайтесь. Григорий вышел так быстро, что оставил после себя лишь растущую тревогу. Это было необычно — ментат всегда был в курсе всех решений отца и, как правило, становился неотъемлемой частью важных обсуждений. Но сейчас он оставил меня в полном единении, один на один с догадками.

***

Спустя двадцать минут я вошла в кабинет отца. Он сидел за своим столом, привычно погружённый в работу, перебирав бумаги, как будто ничего не происходило. За его спиной, как тень, стояла Есимира, смотря на меня с холодной, почти презрительной строгостью. В её взгляде читалась причастность ко всему, что творилось. Я поняла: причина всех этих решений — она. Внутри меня медленно нарастало раздражение, перерастающее в гнев. Я всегда с уважением относилась к сёстрам Гессера, особенно к моей тёте Джессике. Но Есимира! Её холодная стальная выдержка и резкие, колючие слова всегда вызывали у меня неприязнь. Она словно наслаждалась своей властью над ситуацией. И сейчас, стоя в этом кабинете, я чувствовала только ледяное отвращение к ней. Мать сидела в кресле по левую руку от отца, сжав в руках лёгкий платок, которым безуспешно вытирала слёзы. Отец, как всегда, был невозмутим. Ему не было дела до её боли. Он даже не взглянул на неё. Ублюдок. — Присаживайся. — Тихим басом проговорил отец, указывая рукой на кресло. Я послушно села напротив него, чувствуя, как внутреннее напряжение нарастает. Отец аккуратно сложил документы в ровную стопку, отодвинул их на край стола. Его взгляд скользнул к Есимире, как будто они без слов понимали друг друга. Затем он сложил руки на столе и посмотрел прямо на меня. В этот момент я почувствовала, как по спине пробежал холодок — его пронизывающий взгляд был полон непонятного мне намерения, и от этого становилось не по себе. Словно он видел меня насквозь, не оставляя ни капли места для скрытых мыслей. — Доротея. — Назвав мое имя, мужчина замолк. Он не знал, как подобрать нужные слова. — Тебе недавно исполнилось пятнадцать, и ты знаешь о том, что после этого возраста каждый житель Нарвы должен выбрать свой путь. Ты определилась? — Нет. — Честно ответила я. — Отлично. — Брякнула Есимира, на что получила угрожающий взгляд моей матери. — О, Христиана, не строй из себя великомученицу. — Не смей так со мной разговаривать. — Угрожающе ответила Христиана. — Молчать. — Чуть прикрикнул отец. — Доротея, не утруждайся. Мы взяли на себя решение о твоем будущем. — Мы? — Недовольно пробухтела я. — Мы, или гессеритка? Я заметила, как челюсть Есимиры напряглась — она ненавидела, когда её называли именно так. Для неё это было проявлением неуважения, своего рода оскорблением. Я знала об этом и специально не стала любезничать. Отец, однако, не осадил меня за это дерзкое поведение. Он лишь тяжело вздохнул, словно все происходящее уже порядком утомило его. Тишина между нами повисла, напряжение росло, но никто не решался первым нарушить этот хрупкий баланс. — Ты отправишься в долину Скуфф учиться врачеванию. — Отец попытался выдавить улыбку для разряда обстановки. Я никак не могла понять причин печали матери. Врачевание всегда пользовалось у нас большим уважением, и я сама не раз задумывалась, что этот путь мог бы стать для меня лучшим выбором. Это искусство не только исцелять тела, но и приносить душевное спокойствие — разве это не благородное занятие? Но если так, почему тогда моя мать, которая сама воспитывала во мне любовь к этому делу, вдруг погрузилась в такую горечь? Что её так угнетает? — И в чем причина грусти? — Тебя отправляют туда на пять лет без возможности вернуться в город. — Всхлипнув, мать прижала платок к глазам. Это был долгий и непростой путь обучения. Обычно студенты проводили в долине около двух лет, а на праздники возвращались домой. Однако существовали и другие, более суровые условия для избранных — тех, кого отправляли на пять лет в полное «отшельничество». Это касалось только тех, кто должен был войти в совет врачевателей. Для них долгие годы в уединении означали полное посвящение своему делу. Но разве это не был великолепный шанс? Такой путь открывал двери не только в мир высшего врачевания, но и к дальнейшему владению файфом. Казалось бы, что может быть лучше для того, кто стремится к власти и знаниям? — Я могу догадаться, о чём ты думаешь. Да, я жду тебя в совете через пять лет. — Отец всё же улыбнулся, но улыбка его была совсем не доброжелательной. — Хватит тянуть! — Вскрикнула мать. — Так и скажите ей, что ее туда отправляют далеко не за советом. Что будет она там ждать какого-то отпрыска великого дома, которого отправят к ней свататься! Так и скажите, что сядет она на свое место только после того, как согласиться стать женой Ф… — Молчать! — Есимира использовала свой Голос, чтобы заткнуть мать. — Не тебе это решать. — Как вы посмели… — Прорычала я. — И ты молчи, девчонка. Указ пришел от самой Преподобной, и наша задача только выполнить его. — За кого меня решили выдать? — Я подлетала со своего места, опираясь руками на стол отца. — За кого, отец? — Рано тебе это знать. Сегодня в ночь ты отправляешься в долину Скуфф. — Отец одним взмахом руки дал понять, чтобы его все покинули. Приказ отца не оставлял мне выбора — я должна была подчиниться и увести мать, которая едва передвигала ноги под тяжестью своего горя. Её шаги были настолько медленными и тяжёлыми, что казалось, она несёт на себе непосильный груз, невидимый для других. Я взяла её за руку, чувствуя, как её пальцы дрожат, но не смогла сказать ни слова. Позади нас, с холодной, почти безразличной грацией, шла Есимира. Её шаги были размеренными, будто это не касалось её вовсе, и она просто наблюдала со стороны. — Кто он? — Я резко остановилась, поворачиваясь на гессеритку. — Ты хоть можешь мне это сказать? Мать резко замотала головой, словно пытаясь отмахнуться от собственных мыслей, и опустила взгляд в пол чтобы отвлечь мое внимание. Её плечи сгорбились ещё сильнее, будто мир давил на них невыносимой тяжестью. Я могла видеть, как внутри неё происходила борьба. Но мой взгляд продолжал упираться в Есимиру, натыкаясь лишь на тотальное игнорирование. — Ну и катись вон тогда! Я проводила мать до её покоев, и, чтобы помочь ей быстрее успокоиться, дала успокоительное. Она приняла его молча, словно уже смирившись с собственным страданием. Когда её глаза начали закрываться от усталости, я аккуратно уложила её на кровать, заботливо поправив одеяло. Выйдя в столовую, я с тяжёлым сердцем опустилась на стул. Мой взгляд невольно остановился на семейном портрете, висевшем на стене. Мы все там — большая, казалось бы, неразделимая семья. Но теперь эта картина казалась мне обманом. Внутри меня нарастала глухая ненависть к сёстрам Гессера, которая, как я знала, рождалась от непонимания и боли. Возможно, Есимира не была виновата, но тот факт, что от меня скрывали столь важную информацию, не давал мне покоя. Кто этот человек? Почему никто не называет его имени? Почему он не может явиться здесь, открыто? Вопросы один за другим вспыхивали в голове, и никто не давал на них ответа. Гнев нарастал с каждой минутой. И только поздно ночью, когда орнитоптер уже готовился взлететь, чтобы доставить меня в долину, Есимира внезапно появилась перед моим взором. Она подбежала ко мне и, не говоря ни слова, схватила меня за рукав платья, её пальцы дрожали, как и мой разум, раздираемый тайнами, которые я так отчаянно пыталась понять. — Фейд-Раута Харконнен.