Ночь в лесном поселении

"Мой дражайший племянник не должен узнать историю своей матери. Я не для этого взращивал в нем кровожадного убийцу и тирана. Он обязан чувствовать удовлетворение, что убил эту шлюху. Фейд-Раута не должен вернуться безликим мальчишкой," — я слышала слова, словно произнесённые бароном Владимиром Харконненом. Эти мысли были глубоко укоренены в их семье. "Я возлагаю на него огромную ответственность — по добыче специи и уничтожению фрименов."

Эти слова звенели в голове, как напоминание о том, каким Фейд был в глазах своего дяди. Для него Фейд не был человеком, а лишь инструментом для достижения целей — жестоким и беспощадным правителем, который должен подавить любые очаги сопротивления. Однако передо мной на террасе сидел не тот Фейд-Раута, которого видел его дядя, а растерянный юноша, разрываемый внутренними противоречиями.

Вырезка из дневника врачевательницы Йо

Как я и предполагала, Фейд замкнулся в себе. Он стал похож на тряпичную куклу, беспрекословно выполняющую все мои указания. То, что я испытывала к нему теперь, было жалостью. Больше не было той скрытой радости от разноцветных витаминов, не было привычных кривляний во время неприятных процедур. Фейд перестал отказываться от еды — каждое утро я всё так же встречала его с завтраком, который он съедал молча, а затем уходил на пару часов, чтобы просто смотреть на морскую гладь. Через неделю мы вернулись к медитациям. Теперь, сидя на коврике, Фейд научился постепенно погружаться в себя, но выход из полутрансового состояния всё ещё сопровождался дезориентацией. В эти моменты он поворачивался ко мне, чтобы убедиться, что я всё ещё на своём месте, а затем вновь обращал свой взгляд на горизонт. Я видела, как он изменился, и это вызывало во мне смешанные чувства. — Вода теплая, ты мог бы искупаться. — Как-то заметила я, кивая в сторону моря после очередной медитации. — Или хотя бы войти по пояс. — Нет. — А если я составлю тебе компанию? Фейд замолчал, его взгляд был устремлён на море. Я заметила, как в его глазах мелькнуло желание окунуться в воды Нарвы, почувствовать солёный вкус моря на языке, но что-то его удерживало. Он лишь отрицательно покачал головой и пробормотал, что хотел бы позавтракать вишнёвым пирогом, который я готовила неделю назад. Я улыбнулась, понимая, что это был его способ отвлечься от того, что его тревожило. Я приготовила завтрак, поставила завариваться ароматный чай и села напротив Фейда. Он сидел, погружённый в свои мысли, его взгляд был зафиксирован на одной точке, но периодически скользил в левый верхний угол, как будто он что-то вспоминал. Нам нужно было поговорить о его галлюцинациях — я знала, что именно они стали поворотным моментом в его изменениях. — Что ты видел в тот день? — А разве это так важно? — Завтра мы отправляемся в поселение, расположенное в лесу, где и похоронена твоя мать. Расскажи мне, что гложет тебя, чтобы, будучи перед ней тебе было легче. — Я видел ее. — Прошептал Фейд. — Она сидела передо мной и говорила. Я вспоминал урывками свое детство, когда еще не попал под влияние дяди. Она говорила, как мы часами могли гулять по парку у дворца, и я рассматривал каждый кустик, задавая кучу странных и несуразных вопросов. Она рассказывала о том, как учила меня читать, и как я зачитывал ей стихи из моей любимой детской книги. Она рассказывала, как укладывала меня спать, напевая колыбельные. Она восхищалась тем, каким я стал. Но я же психопат. Как можно восхищаться таким как я? — Но твой народ же превозносит тебя. — Он это делает только из чувства страха. Все они рабы, которые неподвластны своим эмоциям. Стадо баранов, которое за любое удовольствие готово продать семью. — А она чем восхищалась? — Моей силой духа. Она говорила, что перенеся столько боли, я все еще держался бодрячком. Она восхищалась моим упорством, ведь я всегда добивался того, чего хотел. Она восхищалась тем, что я приехал сюда несмотря на то, что наотрез отказывался сделать это ранее. — Фейд удивленно на меня взглянул. — Разве можно этим восхищаться? — А где в твоих словах есть описание психопата? Разве сила духа и упорство являются плохими качествами? Разве забота о здоровье удел психопатов? Нет, Фейд, она видела в тебе только хорошее. Или ты сам видел в себе только хорошее. — Сам? — Я напомню, что ты был под воздействием тяжелого галлюциногенного вещества, которое вызвало в твоем подсознание самые значимые образы в твоей жизни на данный момент. Это был дядя, который олицетворял тебя внешнего, и твоя мать, которая была твоим внутренним отражением. — Я убивал и буду убивать. Я насиловал и буду насиловать. Я тиран и… — И что с этого? Будь им дальше, но ты хотя бы начал понимать, что это далеко не весь предел твоих возможностей, верно? — Может быть. — Фейд замолчал, но впереди его ждал тот самый интересующий меня вопрос. — Был кто-то еще. Как думаешь, что олицетворял третий персонаж? И помнишь ли ты, кто это был? — Помню. — Односложно ответил он. — Но не могу понять какую роль играл именно этот персонаж. — И кто же это? — Сестра Гессера, которая приезжала на мое совершеннолетие. Ложь. Наглая ложь, Фейд-Раута. Это была далеко не она, и я знала это. Но я не стала дальше допытываться, не хотела давить на него. Вместо этого, я тихо достала из духовки свежеиспечённый пирог, тот самый, который он запросил. Краем глаза я заметила, как он внимательно наблюдает за моими действиями, его глубокое задумчивое выражение лица смягчилось лишь тогда, когда я поставила тарелку с пирогом перед ним. Он сделал глубокий вдох, наслаждаясь ароматом, и на его лице появилась легкая полуулыбка — это была одна из тех редких минут, когда Фейд позволял себе расслабиться. — Витамины? — Я улыбнулась в ответ. — Красные, твои любимые. — С чего ты это взяла? — Не скрывай. Я же вижу, как они тебе нравятся. Обещаю, это останется только между нами. Фейд ещё несколько мгновений недоверчиво смотрел на меня, но в конце концов принял предложенное. Вывести его на разговор оказалось хорошей идеей — я смогла хоть немного растормошить его. Наш диалог, казалось, смягчил его состояние, и это отразилось на его поведении. Он снова начал кривляться после процедур, возвращаясь к своей прежней манере. Это было нечто знакомое и даже обнадёживающее — его внутреннее сопротивление медленно спадало, и он начинал проявлять себя таким, каким был до всех этих изменений.

***

На следующий день, собрав повозку с вещами на пару дней, мы отправились в сторону лесного поселения. Последний мой визит туда оставил неприятные воспоминания — смерть одной из жительниц Гьеди Прайм оставила глубокий отпечаток на моей памяти. И эта поездка обещала быть не менее тревожной, ведь Фейду предстояло впервые встретиться с памятью о своей матери, пусть и на её надгробье среди могил других врачевателей. Фейд специально попросил у меня что-нибудь почитать, чтобы занять себя на несколько часов в дороге, а я тем временем погрузилась в отчёты по его здоровью. Было немного времени на то, чтобы разобраться в состоянии на-барона, тем более что я задолжала барону Владимиру уже два отчёта по состоянию здоровья его любимого племянника. — И что ты будешь ему писать? — Фейд переключился с книги на меня. — И откуда у вас вообще здесь книги? — Я напомню тебе, мой юный на-барон, что Нарва считается местом сохранения древних культур. И здесь предпочитают читать именно их. А писать я буду, что с тобой все хорошо и лечение идет строго по плану. Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Конечно, я не собиралась писать, что Фейд чувствует себя прекрасно. Каждое утро я видела его разбитое состояние после ночей, наполненных болью и бессонницей. Однако оставался один важный вопрос: что он пытался скрыть от меня, той, кто видит все его анализы? В отчёте я, естественно, указала, что на-барону становится хуже, и вскоре в его рационе появятся обезболивающие, чтобы он мог хотя бы ненадолго избавиться от боли и спокойно спать. Но я знала, что это лишь временная мера — через пару-тройку недель ожидается резкое ухудшение состояния. Я ждала момента, когда его организм начнёт сдавать, и он начнёт падать в обмороки. Мы прибыли на место после обеда. Ближайшие несколько дней нам предстояло жить под одной крышей, что не внушало мне особой радости. Дом был небольшой, одноэтажный, но благо, что спальни находились в разных частях коридора — это давало мне немного пространства и спокойствия. В то же время я могла внимательнее следить за состоянием Фейда. Заняв одну из комнат и разложив документы на рабочем столе, я села дорабатывать отчёт. Фейд решил составить мне компанию, скучающе поглядывая на лес за окном. Погода здесь была холоднее на несколько градусов, и все жители носили утеплённые варианты формы. Мы не были к этому подготовлены, поэтому приходилось слегка мерзнуть. Дом находился на окраине поселения, чтобы избежать лишнего внимания к на-барону — фигуре, которая привлекала слишком много интереса. Это также делалось из соображений безопасности, ведь основными пациентами здесь были жители Гьеди Прайм, и близость к ним могла быть опасной. — Когда мы направимся к ней? — Спросил Фейд, уже откровенно помирая от скуки. — Сегодня вечером, когда основной народ закроется в домах. Нечего нам привлекать лишнего внимания. — Я, дописав отчет и поставив пару печатей, закрыла папку. — Я сейчас отойду, чтобы отправить бумаги твоему дяде. Будь паинькой. — Естественно, госпожа. — Он усмехнулся, наблюдая за тем, как я собираюсь выйти на улицу. Меня не было около часа. Сначала пришлось пешком добираться до местного центра приёма врачевателей, а затем ещё около двадцати минут ушло на всю эту бесконечную бюрократию. Неожиданно для себя, я начала замечать косые взгляды других врачевателей. Все знали, кого мне поручили. И также не было секретом, что недавно на-барон получил своё первое наказание за вопиющий проступок. Некоторые даже осмеливались с сожалением похлопать меня по плечу или ободряюще кивнуть, словно говоря, что понимают, через что я прохожу. Это раздражало до невозможности. Они считали, что Фейд, в их глазах — полный псих, изводил меня как мог. Что я покрываю большую часть его нарушений, чтобы не попасть в немилость барона или своей семьи. Никто из знакомых врачевателей даже не удосужился поинтересоваться процессом лечения. Они делали выводы только из того, что видели. А что они могли наблюдать? Правильно, почти ничего. На людях Фейд вёл себя сдержанно, а всё, что происходило за закрытыми дверями, оставалось в тени. Косые взгляды сопровождали меня на протяжении всей моей жизни, но сейчас, в долине, они ощущались особенно тягостно. Эти люди не знали правды, они лишь строили свои догадки, не задумываясь о том, что на самом деле творится за кулисами. — Врачевательница Йо. — Ко мне подошла женщина, лет сорока на вид. Передо мной стояла врачевательница Мира, которая когда-то была моей преподавательницей. Сейчас она находилась в этом поселении, так как её подопечный не смог поправиться. Мира выглядела болезненно и устало, словно вся тяжесть её работы отразилась на её лице. Я знала, сколько она вкладывает в своих пациентов, и мне становилось жаль её. Её доброта и забота уходили тем, кто, скорее всего, со временем забудет её имя, но Мира запомнит каждого. Она всегда гордилась своими подопечными, несмотря на все трудности, и выпускала их на парад лилий с гордостью, даже если они не осознавали, сколько усилий она вложила в их исцеление. Я видела, как многое в ней изменилось, и эта усталость только усиливала чувство сожаления. — Мира. — Улыбнулась я, крепко обнимая женщину. — Как ты? Устала, видимо. — Да, ты права. — Она, отпрянув от меня, развела руками. — Осталось всего пару недель. — Сочувствую. Ты сделала все, что было в твоих силах. Мы решили пройтись по местному саду. Это место считалось самым тихим и умиротворённым во всей долине, по крайней мере, так говорили остальные. Здесь можно было укрыться от любопытных глаз и на мгновение забыть о давлении, которое окружало нас повсюду. Чтобы не привлекать лишнего внимания, мы нашли небольшую террасу, скрытую от случайных наблюдателей, и затаились там. Тишина, которая царила в саду, словно смягчала все тревоги и усталость. Здесь, вдалеке от суеты и постоянных взглядов, можно было спокойно поговорить. — Ты знаешь, что о тебе говорят? — Вкрадчиво спросила Мира, укладывая свою небольшую ладонь на мое бедро. — Честно, и знать не хотела. Но, видимо, мне стоит тебя выслушать? — Я накрыла ее руку своей, чуть сжимая от наступающего волнения. — Они говорят, что это твой последний пациент. Говорят, что как только Фейд-Раута выйдет отсюда, нас ждут большие изменения. Это правда? — Мира обеспокоенно глядела на меня. — Ничего не могу утверждать, так как и сама не знаю всей правды. А что еще говорят? — Он тебя истязает. Это правда? Он бьет тебя? — Она бегло начала осматривать открытые участки моего тела. — Он унижает тебя? — Откуда вы взяли эту информацию? — Я возмущенно отпрянула от нее. — Кто? — Су. Он недавно был здесь по личному вопросу. Моему возмущению не было предела. Я искренне верила, что Эл не станет разглагольствовать на эту тему и проведёт своё расследование тихо, просто поставив меня перед фактом. Но этот ублюдок, иначе его не назвать, распустил слухи — и о моей работе, и о личности Фейда. Он осмелился выставить меня в слабом свете перед самым моим назначением в совет, очернив и без того непростую историю на-барона. Чувство справедливости горело во мне синим пламенем. Я чувствовала, как злость растекается по всему телу неприятной патокой, пробуждая желание разобраться с длинным языком Эла. Как он мог так легко предать доверие и подорвать мою репутацию? — Ложь, Мира. — Прошипела я. — Никто не смеет осквернять мою работу, мои методы и то, что я делаю со своим подопечным. Как он посмел? — Никто не знает. Но выглядел он, довольно-таки, несобранно и дёргано. У вас все хорошо? — У нас? — Вскрикнула я. — Когда это появилось местоимение «нас»? — Учитывая то, как он трясся за тебя, все подумали о ваших возможных отношениях. И что он, как подобает мужчине, пытается тебя защитить. Прошу, Йо, не надумывай только! — Это вы не надумывайте! Этот мужчина заплыл в своей ревности, понимая, что не светит ему ничего. — Тебя заметили с герцогиней на днях. — Она лишь хотела узнать о здоровье на-барона. — Его замечают каждое утро на пути в твой дом. — Я имею полное право следить за его рационом, ведь это входит в мои обязанности. — Вас видят постоянно на прогулке по побережью. — Ему нужен свежий воздух. И с какого это перепугу обычные действия толкуются как что-то иное? — Мы все беспокоимся за тебя, Йо! — И не нужно этого делать! — Я подлетала со своего места. — Лучше беспокойтесь о том, что ждет Арракис, если я не смогу выполнить свою работу качественно. Беспокойтесь за себя, ведь гнев Фейда может обрушиться на всю долину, если он что-то узнает. — Но, Йо! — Доброго вечера, Мира. Я не стала продолжать этот бессмысленный разговор, который уже затянулся. Время поджимало, и все мысли были о том, что мне нужно вернуться к Фейду и приготовить ужин. Я ощущала, как раздражение нарастает, но понимала, что сейчас есть только одна задача — вылечить его. Всё остальное должно отойти на второй план. Эл и его длинный язык — это проблема, с которой я разберусь позже. А сейчас, мой долг перед Фейдом был важнее всего.

***

Ужин прошёл в тишине. Каждый из нас был погружён в свои мысли. Если Фейд, вероятно, размышлял о предстоящей поездке, то меня тревожило поведение Су, которое могло привести к катастрофическим последствиям для плана сестёр Гессера. Стало очевидно, что нужно как можно быстрее разобраться с Эллом, и если разговор с ним не даст результата, я буду вынуждена обратиться к отцу. После ужина, выждав пару часов, мы отправились на кладбище. Там нас уже ждал местный гробовщик, который, не говоря ни слова, повёл нас по узким тропинкам между надгробиями. Я краем глаза заметила, как состояние Фейда быстро ухудшалось. Его растущее волнение негативно сказывалось на организме, но он, как обычно, пытался скрыть боль. Выдавали его лишь выступающие вены на лбу. Дорога до могилы его матери заняла немного времени, но по мере того, как мы приближались, Фейд выглядел всё более подавленным. Когда мы наконец добрались, гробовщик безмолвно удалился, оставив нас наедине с прошлым и тем, что ожидало впереди. — Мне тебя оставить? — Тихо спросила я, укладывая свою руку на плечо Фейда. — Нет. Останься. Я отошла на пару шагов, давая Фейду больше пространства. Сначала он стоял чуть поодаль, всматриваясь в портрет своей матери, но затем, сделав один уверенный шаг, рухнул на колени. Я видела, как начали дрожать его плечи, как крепко сжались кулаки, опущенные вдоль тела, как голова склонилась в немом поклоне перед утратой. А потом я услышала тихий всхлип. Один короткий, но глубокий, словно сломивший его на мгновение. Этот всхлип сподвиг меня сделать то, чего я не ожидала от себя. Будто под гипнозом, я приблизилась к Фейду, опустилась на колени рядом с ним и осторожно взяла его опущенный кулак в свою ладонь. Мне было искренне жаль человека, который сидел по правую руку от меня. Он имел право на свои чувства, право на их выражение. Это был его маленький, но важный шаг вперёд, ведь, воспитанный в жестоких условиях, Фейд смог переступить через свои убеждения и страхи. Эти слёзы были доказательством того, что даже в его жёсткой оболочке скрывалась ранимость. — Я с тобой, Фейд. — Шептала я, крепко сжимая его руку. Он, расслабив кулак, сжал мою ладонь в ответ, едва заметно кивая себе под нос. Я почувствовала облегчение и тихую радость, что работа Бене Гессерит принесла свои плоды. На-барон не оттолкнул меня, позволив своим чувствам выйти наружу. Это был знак доверия, момент, когда даже такой сильный и жестокий человек, как Фейд, смог ослабить свою защиту. Это был важный шаг, и я понимала, что в такие моменты не может быть никаких слов. Я просто была рядом, позволяя ему прожить этот момент так, как ему нужно. — Я так виноват перед ней. Это все из-за меня! — Срывая голос говорил Фейд. — Я ее убил. У меня не было права останавливать поток его мыслей. Он был виновен в смерти своей матери, и это наказание, хотя и моральное, он должен был понести. Его будет пожирать эта боль ещё долгие годы, но он, возможно, сможет её пережить. Да, он может остаться тем же безжалостным психопатом, который убивает, не моргнув глазом, насилует и управляет с железной рукой, но больше он не сможет причинить боль тем, кто действительно близок ему. Эта его слабость — способность чувствовать — останется скрытой от остальных. Возможно, только я во всей галактике смогу видеть его таким, уязвимым. А может, если он убьёт меня, то эта сторона его натуры исчезнет навсегда, и больше никто не увидит ни малейшей капли человечности в нём. — Пойдем домой. — Вновь тихо проговорила я. — Сделаю горячий чай, и мы с тобой ляжем спать. А завтра отправимся на горячие источники. — А пирог будет? — С некой надеждой в голосе задал он вопрос. — Если обещаешь, что не заплывешь как твой дядя. — Никогда.

***

Было около трёх часов ночи. Я сидела, уютно устроившись в кресле с ободряющим напитком, в который добавила немного специи. Мысли, как это часто бывает, не давали мне уснуть, особенно после сегодняшних событий. Предрасположенность к беспокойству только усугубляла ситуацию. Книга, на которую я возлагала надежды, тоже не стала решением, но я всё же пыталась погрузиться в строки старого детектива — уникального экземпляра из библиотеки Йорданских, который мать тайком выслала мне пару недель назад. Я была безумно благодарна ей за это. Я скучала по матери. Уже несколько месяцев я не видела её лица, не слышала её голоса. Я знала, что она беспокоится обо мне, и потому всегда отправляла ей письма вместе с отчётами, успокаивая её тревожную душу. Моя милая матушка, скоро я вернусь, и мы наконец сможем насладиться друг другом, как раньше. Не удалось погрузиться в чтение. Глухой удар в другом конце дома заставил меня вскочить с места. Я быстро огляделась и схватила дорожную аптечку, которая к счастью лежала на рабочем столе. Без промедления я бросилась в комнату Фейда. Он лежал на полу, сжавшись в позу эмбриона, крепко прижимая руки к животу. Судя по всему, резкая боль настигла его во время сна, и его затуманенное сознание не позволяло ему полностью осознать происходящее. Это был первый раз, когда я видела его таким уязвимым. Мои руки действовали машинально, подгоняемые чувством тревоги. Я быстро приблизилась к нему, понимая, что сейчас нет времени на раздумья. Он тяжело дышал, жмурясь от резкой колющей боли, пока я, присев рядом, быстро готовила шприц с обезболивающим. — Фейд, я тут. — Полный шприц уже находился в моих руках, и я была на готове сделать укол. — Я помогу, только не дергайся. Фейд не отвечал, но я видела, что он слышал и воспринимал мои слова. Превозмогая боль, он через силу остановил дрожь своего тела и протянул руку ко мне. Чуть навалившись на него, я быстрым движением ввела иглу в вену, пуская по его организму препарат. Это заняло всего несколько секунд, но в этот короткий момент он доверился мне полностью. Отбросив использованный шприц, я аккуратно устроилась рядом с ним, подложив свою руку под его голову. Другой рукой я мягко поглаживала его лоб, пытаясь успокоить. Его напряжение медленно спадало, и хотя боль всё ещё терзала его, между нами установилось молчаливое, но ощутимое чувство поддержки — Все сейчас пройдет, потерпи чуток. — Нашёптывала ему я, наблюдая за тем, как Фейд постепенно приходит в себя. — Ты сильный, ты справишься. Фейд наконец расслабился, но глаза не открыл. Ему явно нужно было время, чтобы восстановиться, и я была готова дать ему столько, сколько потребуется. Капли пота покрывали его тело, и, сняв с себя лёгкий халат, я аккуратно начала проводить тканью по его коже, стараясь собрать влагу, чтобы избежать простуды. Его организм был ослаблен, и даже лёгкое переохлаждение могло стать опасным. Когда халат впитал последние капли, я отбросила его в угол комнаты и осторожно изменила своё положение, положив его голову себе на колени. Мягко коснувшись его висков, я начала выполнять лёгкий массаж, постепенно переходя на шею и плечи. Каждое прикосновение было рассчитано на то, чтобы снять напряжение и помочь ему окончательно расслабиться. — Что со мной? — Не открывая глаз спросил он. — Патология развивается, и теперь тебе придется постоянно колоть обезболивающий препарат. Все идет по плану, не беспокойся. — У тебя нежные руки. — Он чуть усмехнулся, все же открыв свои черные очи. — И ты снова их распустила. — А мне что, по-твоему, спать с шишкой на голове? — Тебе идет, ходи так чаще. Я невольно улыбнулась. Это было странно, но приятно — получать комплименты от Фейда-Рауты, особенно в таком состоянии. Он, уставший, вспотевший и под воздействием препарата, вдруг нашёл силы и время, чтобы сказать что-то тёплое девушке с другой планеты. Это противоречило всему, что я знала о нём, но именно такие моменты раскрывали его с неожиданной стороны. Он был сложным и противоречивым, и такие редкие проявления чего-то человеческого заставляли задуматься о том, кем он мог бы стать, если бы его жизнь сложилась иначе. — Родинка. — Подняв свою руку, на-барон провел пальцем по линии моей челюсти. — Вторая. — Невесомым касанием он перешел на плечо. — А у тебя их нет, держу в курсе. — А у меня их нет. — Повторил он, легко улыбаясь. — Что ты мне вколола? — Это обычный обезбол, Фейд. А что такое? — Ощущение, будто меня напоили жёстким наркотиком, от которого я размяк. — Конечно, ты размяк. Твое тело только что перенесло десять тренировок в минус, о чем вообще идет речь? — Нет, я не про тело. Почему ты такая холодная? — Потому что я врач… — Даже ночью? Разве ты не снимаешь эту свою личину в такое время? — А ты хотя бы раз снимал с себя лицо убийцы и тирана? — Да. — Когда? — Сейчас.