6. Пока жива надежда

      Первая муха, жужжа, опустилась на приоткрытые губы Регулуса, и Сириус в ярости отогнал ее. Но скоро их стало больше. Сириус подобрал кожаную куртку и, просунув сквозь решетку, прикрыл ею брата, как саваном. А сам опустился на пол в дальнем углу камеры, уперся локтями в колени и сжал голову руками. Осознание собственного предательства накатывало на него удушливыми волнами, как рвота. Перед глазами встал образ Джеймса, который со светлой улыбкой передает ему на руки малыша Гарри, а в следующий миг тот же Джеймс падает бездыханный от вспышки ядовито-зеленого света.       Откинув голову, намеренно сильно ударившись затылком о каменную кладку, Сириус хрипло зарычал и завыл. Громкие сухие рыдания драли ему горло.       Он предал Джеймса и его семью — теперь по его вине они погибнут. Он не смог защитить младшего брата, и тому пришлось пройти сквозь ад, прежде чем умереть. Обе эти мысли рвали душу так, что Сириус задыхался от крика. Его ногти до крови погружались в кожу головы, словно он сам с себя пытался снять скальп. Раскатистым хриплым криком он звал Беллу снова и снова, проклиная и умоляя о смерти, пока совсем не сорвал голос. Она не пришла.       А даже приди она, не убила бы его, конечно. Слишком большая роскошь.       За два года она оставила от горделивого, хладнокровного и амбициозного Регулуса сломленного, безропотного, полубезумного раба. И Сириус на полном серьезе опасался, что ему предстоит такое же падение. Никогда в жизни он не думал, что существует участь, настолько более жуткая, чем смерть. Однако сейчас с горечью признавал, что это заслуженное наказание. За то, что он сделал. За то, что он сказал.       Была в этом особая чернейшая ирония — в том, что теперь в действиях Беллатрисы он мог углядеть справедливость. Он рассмеялся бы, но из горла вырвался только кашель.       Мысль о том, что за всю вину, за непростительное предательство его ждёт соразмерная расплата, парадоксальным образом успокоила Сириуса. Перекрученный жгут, в который свернулась его душа, немного расслабился. Словно он переложил ответственность за муки на другого палача и теперь мог не терзать так свирепо себя сам. Несколько секунд он прислушивался к этому непрошенному апатичному покою. Что-то здесь было не так.       Новая мысль ударила в голову набатом, ошпарила Сириуса, как раскаленная кочерга. Джеймс и Лили ведь еще живы.       «Как ты посмел раньше времени похоронить их?! Как ты посмел размазывать тут сопли и жалеть себя, когда Сохатый в опасности и ты должен всё сделать, в лепешку разбиться, но предупредить его?! Потом перегрызешь себе горло! Сейчас — борись!»       Поднявшись, он всем весом ударился о решетку, но она сидела крепко. Обратился псом и попытался протиснуться между прутьев — тщетно. Обнюхал всё и нашел участок кладки, больше всего сточенный плесенью. Когтями и зубами принялся выскребать связующее между кирпичей. Поддавалось оно плохо. Рот наполнялся мелкой крошкой и зубной болью, но Бродяга почти ее не замечал. Раскорябав ложбинки вокруг кирпича, он превратился обратно в человека, вцепился в этот блок и стал пытаться расшатать его, выкорчевать. Отстраненно заметил, что один из ногтей содрал подчистую.       Работа продвигалась мучительно медленно, но всё же мало-помалу он приближался к свободе. А еще, занятый делом, он мог почти не думать и не видеть в воображении осуждающих мертвецов, что было невероятным облегчением.       Вдруг снаружи за решеткой раздался хлопок, и Сириус дернулся всем телом и склонился к стене, пытаясь скрыть следы своей работы. Сердце колотилось, как во время магической схватки, когда всюду сверкают цветные лучи, а ты только успевай уклоняться.       Он тревожно обернулся и увидел за решеткой домового эльфа. Верно. Надо было догадаться еще по хлопку. Тирчи — так ведь ее звали? — подняла повыше ведро, которое выглядело громоздким в ее по-детски тонких руках, и растянула морщинистый рот в ехидной гримасе.       — Приятного ужина дорогому гостю! — проскрипела она и резко выплеснула содержимое сквозь решетку прямо на Сириуса. Он снова дернулся, запоздало прикрывая лицо. Это были какие-то помои и объедки.       — Ах ты дрянь!       Он подскочил на ноги, схватил первую попавшуюся кость и швырнул обратно в домовика. Но тот, ловко щелкнув пальцами, испарился в воздухе.       Ярость в Сириусе клокотала с такой силой, что голова, казалось, готова была взорваться. Издав беспомощный взбешенный рык, он принялся остервенело чиститься от липкой грязи, которой его окатили. Пришлось стянуть изодранную футболку и вытереться ею, как тряпкой. До этой секунды он и не думал, что может начать ненавидеть Беллатрису еще больше.       Он хотел отшвырнуть футболку, но сдержался и аккуратно сложил в относительно чистом углу камеры. Мало ли еще понадобится… Вдруг его взгляд упал на обломок крупной кости, вроде говяжьей, лежащий возле решетки. «Приятного ужина», значит… Что ж, спасибо, кузина.       Он обратился псом и в несколько злых укусов разгрыз кость так, что из нее получилась длинная и острая заточка. Перекинувшись обратно в человека, взял ее и вернулся к злосчастному кирпичу. Теперь дело двигалось гораздо быстрее. Вскоре он смог извлечь первый кирпич, а вслед за ним следующие стало выкорчевывать еще легче.       Наконец, расковыряв в стене достаточно широкую дыру, Сириус снова сделался псом и протиснулся в лаз между решеткой и кладкой. Было страшно поверить в успех: слишком многое стояло на карте.       Вернув человеческий облик, он тихо взбежал по ступеням к двери подвала. Предсказуемо заперто. Если ломиться, его схватят, и всё будет тщетно.       Вернулся вниз. Взгляд то и дело цеплялся за тело Регулуса, чьи грудь и голова были прикрыты кожаной курткой. Труп всякий раз сбивал Сириуса с мысли, но надо было сосредоточиться. Регулусу он всё равно ничем уже не поможет.       Он пошел вдоль коридора, планомерно заглядывая во все камеры — пустые. Других пленников у Лестрейнджей не было, и это, наверное, хорошо. В конце коридора нашлась дверца с железными укреплениями, которая по удаче оказалась не заперта. Сириус настороженно вошел внутрь. Небольшая каморка со сваленными в кучу щётками, тряпками и орудиями пыток. На одной из полок стояла коробка с надписью «Сжечь». Сириус заглянул внутрь и не сдержал ликующего возгласа. Среди всякого хлама там лежала его волшебная палочка — черно-эбеновая, угловатая, словно вырубленная из камня. Он схватил ее и бросил гневное Эванеско на всё прочее в этой комнате — всё, кроме коробки. С тихим шипением щипцы и клейма развеялись серым дымом.       Проходя мимо своей бывшей камеры, он взмахом палочки вернул все кирпичи на место, чтоб было труднее понять, как он сбежал. А кожанку, укрывавшую Регулуса, трансфигурировал в полноценный саван. Затем снова взбежал по ступеням и методично начал накладывать отпирающие заклятья. Третье сработало. Накинув на себя чары невидимости и держа палочку наготове, он осторожно приоткрыл дверь. Издали слышались треск камина, вздохи и хихиканье. Сириус беззвучно двинулся в ту сторону.       Зайдя в гостиную, он застал Лестрейнджей полуголыми на меховом ковре перед камином. Их потные тела сплелись змеиным клубком, ритмично вздымаясь и оседая в такт пылким вздохам. В других обстоятельствах, застав кого-то, пусть даже врага, за чем-то столь интимным, трудно не смутиться. Но сейчас Сириус чувствовал только отвращение и ненависть.       Он поднял палочку. Ах, с какой лёгкостью непростительное сорвалось бы сейчас с его губ! Оно буквально набухало ядовитым зеленым бутоном где-то внутри кулака, там, где ладонь сжимала палочку. Он ненавидел Беллатрису так сильно, что готов был бы пытать сутки напролет. Ненавидел настолько, что смерть казалась слишком простым наказанием для нее. Нет уж, пусть её судят, пусть запрут с дементорами, и пусть те щипцами вырывают из нее черную душу! Тогда Регулус хоть на малую долю будет отомщен.       Поэтому из невидимости Сириус метнул не Аваду, как страстно хотелось, а два мощных оглушающих. Они сорвались с палочки с разницей в секунду, оба попали ровно в цели, и супруги Лестрейндж повалились на ковер без чувств. Действуя четко и быстро, Сириус забрал их палочки, связал чарами и левитировал обоих через входную дверь в сад. Стоило ему выйти следом и ступить с крыльца на землю, как особняк за спиной с тихим хлопком испарился. Здесь действовал свой Фиделиус.       Лестрейнджи лежали полуголые, на их обнаженных предплечьях явственно чернели метки Пожирателей. Сириус поспешно кинул в небо красные искры — сигнал тревоги. Пускай авроры обнаружат их тут и схватят. Дольше задерживаться он не мог.       Из сада можно было бы аппарировать, но изготовившись к «прыжку», Сириус понял, что сил и концентрации на него попросту не хватит. Он совершенно не мог ясно мыслить и сфокусироваться на цели назначения. Если попытаться, его просто размажет где-то вне пространства, и он уже точно никому и ничем не поможет. О том, чтоб вызвать сейчас патронуса и передать информацию через него, не могло идти и речи. Сириус был настолько далек от счастья, насколько это, наверное, вообще возможно. Ненавидя себя и свою медлительность с каждой секундой всё больше, он обратился псом и на всей собачьей скорости бросился в сторону города.       

***

      Лили дочитала третью сказку из сборника Барда Бидля, Гаррину любимую, и заглянула в лицо малышу, сидевшему у нее на коленях. Он уже сладко спал. Она тихонько отложила книгу и подняла Гарри, чтоб переложить в манеж. «Скоро, — подумала она с рассеянной улыбкой, — пора будет покупать кроватку».       Мальчик завозился, когда она опустила его в постель, причмокнул, но не проснулся. Укрыв малыша, мягко подтолкнув одеяло, она залюбовалась тем, насколько счастливым он выглядит, улыбаясь во сне.       Вдруг странный шелестящий звук заставил ее вздрогнуть и обернуться к двери. В темном проеме стоял мужской силуэт. Лили громко вскрикнула, вжавшись спиной в стенку манежа.       

***

      Мышцы и легкие горели, как угли в костре, от затяжного бега, кости передних лап ломило, но Бродяга не позволял себе замедлиться. Каждая секунда могла быть решающей.       Наконец он примчался в низину Годриковой впадины. Последний километр был сильно под горку, что дало разогнаться, и черный волкодав просвистел между коряжистых деревьев, как скользящая тень.       Коттедж Джеймса возвышался в ночи мрачным силуэтом, почти сливаясь с небом. Бродяга почуял едкий запах паленого, и сердце горестно заныло. Перейдя на трусцу, тихо скуля, он подбежал к входной двери и ткнулся в нее носом. Она со скрипом отворилась, и изнутри явственно пахнуло пепельным ужасом, смертью и темнейшей магией.       Он опоздал. Слишком долго выбирался из темницы, слишком долго бежал сюда... Жалкое подобие друга!       Вскинув голову к безлунному пасмурному небу, он протяжно завыл, и вой разнесся по всей Годриковой Впадине, отражаясь от склонов долины и возвращаясь искаженным, словно издевательским, эхом.