Род Фертих

      Пока Фаина Шэриз вместе со своими родителями обживалась в новом доме и пыталась поступить в Королевский театр Ковент-Гарден, в маленьком книжном магазинчике, нет, не кипела жизнь. Здесь было умиротворённо и зачастую пустынно. Шелест книг слышался чаще оживлённых разговоров. Запах пыли и старинных страниц смешивался с цветочными и не самыми стойкими духами Сандры Ньюман — вторым продавцом в этом книжном магазине.       Ей нравилось представлять, что это её личная библиотека или даже целый мир, как из тех романов и сказок, которые она особенно любила. Магия, приключения и любовь занимали сердце Сандры с самого её детства. Тут у неё было почти всё, что нужно — книги, атмосфера и красивый, молодой мужчина, который пусть и не Принц и пусть он пока не особо обращал внимания на влюблённую особу, но зато дарил Сандре столько трепета в сердце, захватывающих снов и любовных мечт, что её всё устраивало. Жила в мечтах она не впервой, так что довольствовалась тем, что пока имеет.       Юные продавцы скучали в одиночестве и постоянно читали. Практически не осталось книг, которые эти люди бы не знали. Это было нужно по работе, знать весь ассортимент того, что здесь продавалось и знать сюжет каждой из книг, чтобы умело посоветовать необходимое покупателям.       Очки, от которых тянулась тонкая, серебряная цепочка, сверкнули на аккуратном носу девушки. Они были в шаге от того чтобы окончательно сползти с носа, поэтому девушка быстро вернула их на переносицу, не дав совершить побег. Она в упоении, чуть сгорбившись, читала одну из новых книг, которые привезли пару дней назад.       Старый, потёртый диванчик из коричневатой кожи стоял в крошечном помещении подсобки и занимал практически всё её пространство. Он был мягким и довольно удобным, несмотря на свою старость. На нём продавцы бывало спали, сменяя друг друга на посту, тут же они и ели и читали книги. Ещё в подсобке уместились столик, несколько полок, вешалка и комод, а так же пару подсвечников.       Дочитав последнюю строчку, Сандра закрыла книгу и осторожно отложила её на столик рядом с диваном. Вздох её хоть и был тихим, но в такой тишине любой звук казался в разы громче, чем он есть на самом деле. Базиль чуть покосился на неё, но через мгновение вернулся обратно к большой тетради, в которой велись различные записи о работе магазина.       Прочитанная книга была одной из тех, которые обязательно нравятся молодым и мечтательным дамам. Некоторые скряги считали, что такую литературу нужно изничтожить, дабы она не засоряла женские головы. Сандра же считала таких людей узко мыслящими идиотами, которые ничего не смыслят ни в литературе, ни в любви.       Она и сама что-то писала, когда не могла уснуть по ночам. Выходило скверно, зато на бумаге она могла воплотить все свои мечты. Героями её рукописей становились зачастую хрупкие девушки и галантные мужчины, обязательно в строгих костюмах и желательно злодеи, которые очаровывали своей тёмной харизмой и влюблялись в девушку до беспамятства.       К критике она относилась тяжело, и её собственное мнение было единственным правильным. Сандра педантка, сменяющуюся моду она недолюбливала, вредные привычки презирала.       Единственным неприкосновенным она оставляла свои любовные романы и зачатки будущих книг, которые обычно лежат на полке «уценённое». — Базиль, — вдруг еле слышно, с хрипом в голосе начала она и кашлянула, дабы вернуть голосу былую мягкость и звонкость. — Да, — устало и совершенно незаинтересованно ответил мужчина. — Может, после работы прогуляемся и зайдём в кафе? Оно тут неподалёку. Там варят чудесный кофе! — Ты знаешь, я не особо люблю кофе. Мне лучше бурбон, — рассмеялся Базиль, — Да и записей много, много новых книг, все надо внести в списки. Боюсь, я провожусь с этим до самой ночи… — Я могу помочь! — загорелась вдруг Сандра, — К тому же отдыхать надо, мы всегда успеваем сделать списки, — гордо и радостно заключила девушка, подняв тоненький, но мало изящный пальчик вверх.       Глаза её сверкнули детским счастьем и азартом. Может всё случится, может Базиль согласится пойти с ней на это свидание, ведь это могло быть именно оно. Даме не пристало так вести себя, делать первый шаг, это mauvais ton, но куда деваться, когда вот он, сидит рядом, такой любимый и желанный, но сам ничего не делает. Сандра предпочитала так же не замечать очевидного, её глаза туманила розовая дымка, которая делала из Базиля мужчину мечты, того самого Принца.       Базиль лишь нахмурил тёмные брови и одарил девушку не самым тёплым взглядом. У девушки вдруг замерло сердце от этой дьявольщины во взгляде мужчины. Мурашки пробежали приятной волной по телу, прямо как от пикантных описаний в книгах. — Сандра… — после недолгого молчания начал Базиль, — Я не смогу стать ни вашим супругом, ни вашим любовником. Моё сердце навеки в руках другой женщины.       Затем он встал и ушёл в зал, где продолжил работать с тетрадью-журналом. Досада разорвала сердце на части и расцарапала душу юной девушки в очках. Кудряшки поникли, хотя до этого так игриво взвились. Это разбило мечты Сандры Ньюман, хотя она никогда не питала реальных надежд на их союз.       Теперь она окончательно убедилась в том, что ничего не может быть. Единственное она не могла понять, когда Базиль встретил ту самую женщину, что завладела его сердцем, ведь он денно и ночно пропадает на работе! Может он соврал, и девушки нет вовсе? Сандра вновь сгорбилась, а затем свернулась калачиком на диване, поджав под себя ноги. Корсет давил на лёгкие сильнее обычного, кости, казалось, вот-вот захрустят от натяжения.       Базиль и сам не ожидал, что скажет нечто подобное. Он относился с теплом и уважением к своей коллеге, но и сам не понимал, зачем нужна была эта странная речевая формулировка, которая словно сама собой родилась и вылетела из его тонких губ. Какая ещё женщина?!       В его немецко-французской голове всплыл лишь один женский образ. Это не была актриса немого кино или театра, нет, образ предстал из жизни. Правда, мимолётный, точно призрак. Девушка, юная и тоненькая, как стебелёк лилии. В её руках книга про балет, точнее, как вспоминал Базиль, биография одного балетмейстера.       Он так же отчётливо помнил момент, когда их взгляды встретились. Сейчас уже и не вспомнить её лица, осталась лишь туманная, зелёная дымка её живых глаз. Базиль отдал бы всё, чтобы пережить этот момент ещё раз, вернуться в тот день и вновь вспомнить её лицо. Тогда он не придал этому значения, но сейчас эта встреча виделась ему чем-то невыносимо важным и судьбоносным.       От этой задумчивости он не заметил, как перьевая ручка, которую он всё это время держал навесу, капнула и оставила большую, чёрную кляксу, прямо на последней записи в тетради. — Merde! — тихо выругался Базиль на французском.       Базиль имел особенность говорить сразу на трёх языках. И пусть французский давался ему тяжело, не хватало практики, ругался он именно на нём или по-немецки. Английский он знал идеально, но вот из-за множества языков говорил с акцентом, и тяжело было понять с каким именно. Он создал свой особенный акцент, который добавлял его речи интернациональности.       Схватив первую попавшуюся под руку тряпку, он аккуратно удалил каплю с бумаги. Записи были спасены, но всё же чернила успели расползтись. Ничего важного не пострадало, Базиль выдохнул. Подняв голову, он заметил, как солнце уже клонилось к закату. Запустив руку в карман жилетки, он достал оттуда некрупные карманные часы на золотой цепочке.       Потёртые временем золотые часы слабо блеснули в дневном свете. Нажав на выступающую сверху часть, часы открылись. Прозрачное стекло, которое защищало классически циферблат с римскими цифрами, рассекала трещина. На внутренней стенке красовалась размашистая, насколько это возможно, гравировка «Фамильная реликвия семьи Фертих». Базиль легонько улыбнулся, времени было достаточно для того, чтобы закончить записи, а затем благополучно закрыл часы.       Мужчина любил крутить в руках эту явно древнюю вещицу. До сих пор не было понятно, как его отец смог утаить и оставить у себя эти часы. Они принадлежали его роду и, вероятно, его семья была в гневе, когда обнаружила пропажу. Эта маленькая, золотая вещица единственное, что осталось у отца Базиля от некогда родной ему семьи.       Перевернув часы, на их задней стенке, была ещё одна гравировка, явно более свежая, чем та, что скрывалась внутри. «На тебе всё закончится» гласила надпись, которая всегда пугала Базиля своей тайной и предзнаменованием. Он чаще всего смотрел именно на эту короткую, но такую страшную надпись. Прокручивая часы в ладони, он неминуемо возвращался к ней и слова отбивали ритм в его напряжённой голове. Подобно барабанам на параде, ритм усиливался и тогда Базиль возвращал часы в карман.       Постоянное чувство, что он разочаровывает родителей, что он обуза, что оборвёт род, висело над Базилем каждый день, все года его жизни. Перечитывая вновь и вновь, он набирался энергией, силой и вместе с тем страхом, который тщательно скрывал. Это была его сильнейшая мотивация на свершение любых задач, которые вызывали у Базиля сомнения и одновременно самая сильная тревога.       Шестнадцать лет назад, 31 декабря 1889 года в Английском Королевстве родился крепенький и довольно пухлый ребёнок. Базиль Фертих. Его фамилия имеет еврейские корни и значение мастера какого-то дела.       Телосложение мальчика уже к 5 годам кардинально изменилось. Он вытянулся и стал больше походить на своего отца. В его же национальности всё было 50 на 50 — половина немца, половина француза. Получилось так, что его отец Эрвин Фертих являлся наследником древнего и чистокровного немецкого рода. Они чтили чистоту своей крови и даже не брезговали связями с родственниками ради сохранения этой самой «чистокровности».       Когда Эрвину сосватали его же кузину, он признался, что уже обвенчан с другой девушкой перед Богом. Это стало концом всего для его семьи! Единственный наследник их династии оборвал «путь чистоты» таким варварским методом. Упрёки, ох, сколько же их было, а потом выставление без вещей из родного дома. Отцу Базиля пришлось отречься от семьи, молча, без скандала и жить, как велит ему сердце.       Он отказался от наследства и принялся зарабатывать на жизнь своим честным трудом. Эрвин и раньше подрабатывал, старался тайно заиметь собственный достаток, так как знал, что никогда не сможет жениться на родственнице для продолжения чистокровного рода. Эта традиция изжила себя, но понимали это далеко не все. Семья оставила в нём отпечаток аристократии, они успели поселить в мальчике множество установок, не самых хороших, которые Эрвин впоследствии стал проецировать на своего сына.       Но сейчас мы поговорим о молодом Эрвине и его жене Бернадетт Арно — возвышенной женщине, немного недалёкой и витающей в облаках. Она походила на городскую сумасшедшую, большую часть времени молчала и творила. Крайне спокойная и медлительная, движения её заторможенные, но в тоже время невыразимо нежные и искусные.       Подобно изящной иве, с тонкими, поникшими ветвями и узкими листьями, что спадают до самой земли. Подле неё течёт тихая река, что поблёскивает в лучах восходящего солнца и омывает крепкие корни дерева. Тишина и умиротворение!             Она очаровала стойкого и железного Эрвина за рекордно короткий срок, а ведь тогда они были даже не знакомы, редкий раз пересекались по работе, не более. Родители Базиля познакомились в одном из Театров в Английском Королевстве. Эрвин трудился с декорациями, различными опорами и тяжёлым оборудованием для кулис и сцены, а Бернадетт работала в костюмерном и грим цехах. Она делала актёрам грим, разрабатывала и шила костюмы. Особенно ей нравились постановки для детей. Там она творила сказку, не жалела ярких красок и блеска.       Тогда был обычный день, без спектакля. Бернадетт шла через подсобные помещения с новой партией тканей для костюмов. Тяжёлые рулоны по размеру практически как сама юная девушка. Ей было ужасно жалко волочить ткань по полу, так ведь и испортить можно, поэтому она передвигалась медленно, перебежками. Шумно пыхтя, она упорно продолжала свой тягостный путь до мастерской. — Я помогу, — раздался твёрдый мужской голос за спиной девушки.       Это был не вопрос, а констатация факта. Бернадетт только попыталась обернуться, как из её рук выхватили сразу все рулоны тканей. Так же стремительно мужчина закинул их себе на плечо, будто они ничего не весили.       Эрвин давно заметил красивую и такую невинную девушку в Театре. Она выделялась среди остальных какой-то особенной святостью и светом. Заботливое отношение к коллегам по Театру, альтруистические помыслы и внешняя красота в купе с внутренней, очаровали Эрвина несколько месяцев назад. Сам он работал тут недавно, ещё не было года, поэтому мужчина вёл себя осторожно и закрыто с коллегами.       Его суровое и безэмоциональное лицо таило под собой особенную печаль и одиночество. Эмоции Эрвина граничили между добродушием величественного льва и замкнутой тихостью мыши. Бурлящий в его груди шторм, больше был похож на тёмное небо в летнюю пору, когда собирается гроза. Контраст всё ещё выглядывающего солнца и огромной, тёмно-синей тучей, которая вот-вот закроет солнце. На зелёную, молодую траву уже накрапывают крупные капли дождя и воздух словно застыл.       Девушка ненадолго замерла на месте, рассматривая массивные и быстро удаляющиеся плечи мужчины, который уносил куда-то её ткань, добытую кровью и потом. Его кремовая, льняная рубашка, с закатанными рукавами, хранила рельеф помятой ткани. — Постойте же, сэр! Куда это вы? — растерянно пролепетала Бернадетт.       Она догнала мужчину и легонько прикоснулась к его плечу. Для Эрвина это прикосновение стало таким неожиданным и странным. Приятная теплота разлилась по телу каким-то дрожащим и трепетным чувством. Показалось, что это маленькое создание проникло в его естество и мигом оттуда сбежало, может, испугавшись того, что там увидело. Бесконечное одиночество и пустота души отображались в уставших и грустных глазах мужчины. Брови Эрвина дрогнули. Он побоялся опустить взгляд на ту, что плелась рядом с ним. Вероятно, испугался мужчина впервые в своей жизни. — Помогаю вам донести рулоны бумаги до мастерской, мадам. Вы же оттуда? — Да, но какая бумага? Это же ткань! — с придыханием и влюблённостью отвечала Бернадетт, что продолжала крутиться под его ногами.       В один момент она оступилась и чуть не упала. Такое неожиданное движение выбило Эрвина из глубины своей задумчивой души. Он почти уронил рулоны, потому что потерял равновесие в попытке удержать их одной рукой, а второй поймать Бернадетт. Каштановый локон, с медным отливом, выбился из пышной причёски, похожей на пушистое, взбалмошное облако. Эрвин, наконец, перевёл свой серый взгляд на девушку и пожалел об этом. Игривый завиток подпрыгнул и остановился у лица прекрасной, бледной девушки.       Она взглянула на него в ответ и коротко улыбнулась. В глубине её голубых глаз сверкнул отголосок далёкой, путеводной звезды. Спичка, которую зажгли в непроглядной тьме ночи. Подобно фейерверку заискрились глаза Эрвина. Засмущавшись, он отвёл взгляд и продолжил свой путь. Мужчина не показал своих чувств и своей симпатии, но, кажется, Бернадетт и так всё было понятно. Она восприняла это с привычной ей поэтичностью и своеобразностью.       Мастерская была небольшой, она не обладала уютом, но тут было всё, что нужно для работы. Пол был укрыт мягкими, разноцветными коврами, которые лежат здесь уже очень давно. Несколько зеркал, широкие, простые столы, на которых разбросаны карандаши, линейки, иголки и сантиметровые ленты, для снятия мерок. Перед самым большим зеркалом, в простой деревянной раме стоял пьедестал, вероятно для примерок костюмов и подгона размеров непосредственно на человеке.       Бернадетт открыла дверь и пропустила Эрвина внутрь. Показала где ему оставить ткани. Не задавая вопросов и лишь молчаливо мотнув головой, он исполнил пожелания девушки. Собравшись уходить, мужчина вдруг замялся. Понимал, что нельзя упустить шанс, но не мог исторгнуть из себя ни одного словечка. Бернадетт в это время была поглощена рассматриванием тканей и уже мысленно представляла, какие костюмы сможет из них сделать.       Она даже не подумала о том, что Эрвин мог уйти, она была занята изучением материала и голову её занимали мысли вовсе не о том, кто ей помог. Нечто внутри, это точное предчувствие, что всегда попадало в точку, дало девушке осознание, что мужчина всё ещё находится здесь. Она чувствовала его изучающий, внимательный и в тоже время смущённый взгляд из-под лобья. Он смотрел с утайкой, не хотел её пугать. Театр тем временем опустился в какую-то интимную тишину. — Подойдите сюда, потрогайте… — вдруг раздался женский шёпот.       Могло показаться, что она сама боится спугнуть момент, но нет, Бернадетт или как её нежно называли «Бети», попросту так разговаривала в спокойной обстановке.       Тонкий, словно шёлковая серебряная нить. Голос разрезал тишину и задумчивость Эрвина. Девушка села на пол, рядом с разношёрстными рулонами ткани. Эрвин подошёл и молча повторил за ней. Он выглядел таким смятённым, не знал, что ему делать и боялся совершить ошибку. Беглый взгляд по увлечённому лицу, по приоткрытым аккуратным губам и по сияющим глазам. Эту секунду он смог позволить себе, прежде чем снова вперить взгляд в эти ткани, которые так много значили для девушки.       Бернадетт прикоснулась к одному из рулонов и немного развернула его, положив ткань на соседний рулон. Её рука заскользила по бархатной, красной ткани. Из этого вышел бы искусный халат, который отдавал бы чем-то театральным, напоминал бы портьеру и неплохо подошёл бы какой-нибудь актрисе. Изящные, маленькие пальцы создавали тёмные узоры на том, что Эрвин посчитал «бумагой». Извилистые линии гипнотизировали мужчину и внутри него всё неосознанно сжалось. — Ну же! — улыбнулась Бернадетт.       Она потянулась и взяла правую руку Эрвина, так мягко, как будто могла раздавить. Его рука ещё не успела огрубеть, но уже начинала приобретать эти совсем не аристократичные черты. Женская же ручка немного шершавая, вся в каких-то ранках и порезах. Кое-где виднелись красноватые точки, вероятно от уколов иголками. Эрвин скользнул взглядом выше, к женскому запястью. Там виделся бледный ожог неизвестного происхождения.       Еле касаясь, Бернадетт направила руку Эрвина и положила её на мягкий бархат. Для него что бархат, что её рука всё было одно. Мужские руки не знали ничего приятнее, чем тепло женских рук, этих рук. Он практически не дышал, забывая мысли, забыв слова. Напряжённое тело постепенно расслаблялось. От Бернадетт веяло домашним уютом и магнолией, что росла недалеко от дома Эрвина. Теперь этот аромат будет напоминает ему о ней.       Рука девушки до сих пор покоилась на руке мужчины, словно они пытались почувствовать что-то под покровом этой ткани, а может даже под паркетом, там, на нижних этажах Театра, да и под самой толщей земли! Бернадетт смотрела на руку мужчины и лишь иногда поднимала взгляд, дабы взглянуть в его серые, усталые глаза. Она вздохнула и ощутила приятный древесный аромат, почти неразличимый и запах воска. Такая интересная смесь ароматов принадлежала Эрвину, и это восхищало девушку. Что ж, их особенные запахи очень подошли друг другу!       Эрвин легонько оторвал пальцы от бархатного покрова. Его рука задвигалась. Сначала пальцы, а затем и вся ладонь. Это походило на гадание на доске Уиджи, пока Бернадетт не убрала руку. Тогда они посмотрели друг на друга и поняли одну простую истину, что закралась в их сердца.       Среди мрачных туч и тумана, вдруг пробился лучик весеннего солнца, девственного и яркого. Он переливался на изумрудных листьях молодой ивы, а потом пробирался под ароматную кору дерева и грел растение изнутри. Луч смог разбудить в жилах кровь, что густо хлынула к лицу и вызвала румянец на щеках.       Через несколько месяцев они обвенчались, после того как это открылось, от Эрвина отреклась семья. Тогда он решил начать своё собственное дело. Доказать им и в первую очередь себе, что он сам волен выбирать свою судьбу и лишь он управляет ей.       Эрвин купил лесопилку, уволился из Театра и принялся трудиться сначала в одиночку, а вскоре к нему присоседились друзья. Прибыли было много, и очень быстро лесопилка разрослась в крупное и богатое предприятие, которое приносило отличный доход.       Когда Бернадетт забеременела, она тоже уволилась из Театра и стала домохозяйкой. День первой встречи они часто вспоминают, как и день начала войны двух соседствующих Королевств. Эрвин отправился на службу, был ранен, и теперь его вечным спутником стала трость.       После стольких переживаний за семью, жену, сына и за свою жизнь, Эрвин изменился ещё больше. В нём словно сработало то, что он так усиленно пытался забыть для Бернадетт и своего маленького Базиля. Всё было тщетно, он огрубел на войне. Постоянные упрёки сменялись угнетением и ужасными нагрузками. Базиль рос в «спартанских условиях» несмотря на слова матери. Отец стал непреклонной и непоколебимой скалой, которую и обойти нельзя, и уничтожить не представлялось возможности… — Базиль! — слышался тяжёлый голос отца, который не внушал ничего хорошего, — Это что? — строго спрашивал он.       Десятилетний сын подходил к отцу и непонимающе глядел на него. В тонком дневнике, который вёл домашний учитель, стояла плохая оценка. Подчёркнутая чернилами, она горела адовым огнём. Базиля пронзил холод разоблачения. Он прятал дневник уже несколько дней, понимая, что за такое отец будет страшен и ужасен. Его гнева невозможно будет избежать. Теперь всё вскрылось, бежать некуда. — Я исправлю, честно! Отец, я тебе никогда не вру… — заговорил Базиль.       Резкий, несильный удар пришёлся на щёку провинившегося мальчика. Хорошо, что в этот раз не тростью. Щека тут же окрасилась в багровый, а глаза заблестели от слёз, которые вот-вот готовы были хлынуть из глаз. — Только попробуй заплакать. Ты мужчина! Я рощу тебя стойким, а не трусом и мямлей. Не позорь свой род, сын, и будь сильным. Ты знаешь наказание… — Да, отец… — прикоснувшись к щеке и посмотрев прямо и отважно в глаза отцу, ответил Базиль.       Слёзы ещё блестели на глазах, но их подступивший поток вмиг испарился. Базиль собрал в своём детском, невинном и чувственном сердце всю свою отвагу, всю свою силу и мужество, которому так отчаянно учил его отец.       На удивление упрёки отца вдохновляли Базиля. Да, в какой-то мере эти издевательства наложили неизгладимый след на маленького мальчика. Его кожа с юных лет сохраняла глубокие шрамы, которые кое-где рассекали частые веснушки и родинки на теле Базиля.       Он уже тогда решил для себя быть во всём первым, достойным отца, чтобы только добиться похвалы от самого важного человека в его жизни. Мальчик боготворил отца и мать, не замечал сначала плохого и считал, что все эти испытания делают его сильнее, закаляют его. Что ж, в каком-то страшном смысле это и правда было так. Базиль повторял судьбу отца, повторял его характер. И пугало это обоих мужчин…       Базиль резко встряхнул головой и убрал назад упавшие на лицо короткие, каштановые волосы. Оглядываясь на прошлое, Базиль вспоминал всё до мельчайших подробностей. Каждую ошибку, за которую он получал от отца, каждый порыв детских чувств, что закипали от проигрыша. Он боролся с миром, через колючий терновник пробирался наверх и как только подворачивались возможность пользовался ей.       Голод сковал живот, как тогда в детстве. Его иногда лишали еды в качестве наказания. Из-за этого сейчас он забывал есть или специально не ел, чтобы перебороть голод, дабы не тратить на это время.       «На тебе всё закончится» — громко и часто звучало в голове Базиля. Он страшился своего будущего, боялся сам себя и своего выбора. Боялся совершить ошибку и встретиться с презрением отца. Все его переживания хранились внутри, и он не позволял им выйти наружу. Это было одним из учений отца, и Базиль считает это очень полезной способностью скрыться под маской беззаботности и радости.       С годами он решил так же, что никогда не будет так воспитывать своих детей или вообще никогда их не заведёт, дабы не сорваться в один момент. Обида внутри никуда не делалась, она свернулась калачиком вокруг его сердца и мирно спала там до поры, до времени. Поэтому-то Базиль Фертих принял решение раз и навсегда, что не выпустит детские эмоции. Не допустит, чтобы обида завладела его сердцем окончательно и никому не доставит таких же страданий, которые выпали на долю его отца и его самого.       Базиль восхищался и стойкостью Эрвина, его проницательностью и дальновидностью. Благодаря вероятно не самым легальным методам и заручившись помощью различных людей, Эрвин открыл лесопилку. С тех самых пор эта ветвь семьи Фертих медленно, но верно возвращала себе влияние. Теперь отец Базиля был богат и знаменит, их приписали к буржуазии, и они заимели власть, от которой Эрвин когда-то самолично отказался ради любви.       Глядя на этот долгий и тяжёлый путь, Базиль собирался и сам создать нечто подобное. Нечто такое, чтобы стать знаменитым отдельно, не завесить от семьи и фамилии. Построить свой путь и неважно насколько трудным он окажется. Его это всегда тяготило, особенно зная отцовский род. Базиль хотел сменить фамилию, поскорее оторваться от корней, жить так, как велит ему сердце!       Рано повзрослевший и мыслящий далеко не на свой возраст. Он был твёрд и уверен в том, что делает. Не боялся ошибок, но проигрыши воспринимал близко к сердцу. Часто сомневался, но не показывал этого. От этого создавалось впечатление, что Базиль уже родился «взрослым», но это было совсем не так.       В эту пору в газетах печаталась одна чушь. Не было структуры новостей, масса ошибок и слухов, которые выдавали за чистую монету. Базиль замечал, как люди негодовали и впадали чуть ли не в отчаяние от неизвестности, что происходит в мире и в их родной стране. Впервые Базиль серьёзно задумался об этом, когда прогуливался по окраинам Королевства и наткнулся на средних размеров полузаброшенную фабрику.       Он не знал, для чего использовалось это здание и что тут производили. Находилось это место вдали от праздного центра, чтобы не засоряло экологию. Но людей, точнее целый окраинный район, это не касалось. Люди здесь проживали простые. Цветастые, но скромные, маленькие домики украшали цветы. Их высаживали в деревянные кашпо прямо под окнами. В закрытых двориках были фонтаны. Повсюду пахло конфетами и карамелью.       Фабрика представляла собой несколько зданий из красного, обшарпанного кирпича, обнесённые высоким забором из такого же кирпича. Железные ворота, из толстых, витиеватых прутьев привлекли внимание Базиля, и подойдя к ним, он смог лучше рассмотреть территорию.       Его внимательный дымчатый взгляд заметался по окнам и стенам, по трубам уходящим ввысь и выпускающих вялые клубы серого дыма. Здесь ещё что-то работало. Огонь загорелся в глазах и сердце Базиля. Идея зародилась так стремительно, что он не мог больше ни о чём думать. Всю дорогу до дома из головы не исчезала безумная затея, которую он видел исключительно удачной.       Этот шанс, шанс не зависеть от отца и сделать то, к чему Базиль был уже давно готов. Предприятие и любимое дело жизни. Газеты! Печатать, редактировать новости, отбирать только самое важное и сделать всё для народа. Доставлять людям нужную и правдивую информацию, чтобы развеять неизвестность о том, что же на самом деле происходит в мире. Ведь даже о революции в Английском Королевстве знало ничтожно мало людей.       Вернувшись в настоящее, Базиль сталкивался с реальностью. Денег пока не хватало на покупку такого масштабного предприятия, а ведь там ещё столько забот! Ремонт, закупка бумаги, покупка печатных машин, нанять персонал, найти инвесторов… Только вдуматься! Всё начать с нуля в старом, обветшалом здании и тем самым вернуть его к жизни.       Базиль отказывался от финансовой помощи отца, ни взял от него ни цента. Это был его принцип, и теперь он в каком-то смысле от него страдал. Эрвин этим поражался и гордился. Работая в книжном магазине, много не заработаешь. Да, практичный Базиль, с половиной немецкой души зачастую всё сводил к деньгам. Он верил в то, что когда у него будет стабильный доход, он посвятит себя жизни, развлечениям и любви, а сейчас он не мог в полной мере этому отдаться.       Пару дней назад Базиль нашёл подработку. Тяжёлую, но платили много, а это сейчас самое главное. Долгие месяцы изнуряющей работы, он забыл о барах и друзьях, забыл обо всём, даже о моде, что была ещё одной страстью Базиля. Работа и только работа, до изнеможения.       Хорошо, что рядом с Базилем в этот момент появился мужчина, на несколько лет старше, который имел такие же взгляды и идеи, как Базиль. Они быстро нашли общий язык, и дело стремительно набирало обороты!