Первая роль, вечные трудности и много знаков судьбы

      Шли месяцы, подготовка к постановке продолжалась активнее обычного. В костюмерном цехе вот уже несколько недель не утихала работа. Швейные машинки отбивали ритмичный, боевой марш, на пальцах позвякивали напёрстки. Труд не смолкал только к поздней ночи. Костюмы перешивались под актёров, создавались новые, нашивались стразы и бисер, крахмалились пачки и перья.       Создавалось нечто совсем новое, чего ещё никогда не видывал ни Королевский театр, ни балет во всём мире. Знатным людям при дворе и королевской семье рассылались приглашения. Некоторые уже отказали, а некоторые в ту же секунду согласились. Шумиха вокруг непонятного балета не утихала. Король согласился позже всех, обещал прийти, но ухудшающееся с каждым днём здоровье могло ему помешать.       Фаина Шэриз сегодня примеряла свой примерный образ. В костюмы главных партий всегда вкладывалось больше труда и материалов, от них, как впрочем, и от актёров, требовался идеальный внешний вид. В очередной раз девушку рассматривала толпа грузных, взрослых женщин. Швеи с многолетним стажем и мастерицы своего дела. В костюмерном цеху, по неведомым причинам, не работали молодые.       Фаина не была знакома с шитьём одежды. Её мать создавала шляпки и нижнее бельё, их создание требовало иных подходов, поэтому в вопросах одежды Фани положилась на этих женщин. Они уж явно знают больше неё самой.       Стоя на невысоком пьедестале Фаину крутили в разные стороны, иногда грубо хватали за руки, так как уже порядком уставшая девушка двигалась нехотя и медленно. В очередной раз, недовольно закатив глаза, Фаину больно кольнули в бок иглой. Случайно или нет никому не известно. Сквозь зубы вырвался недовольный вскрик, больше походивший на шипение. — Милочка, ну, поактивнее! — проговорила одна, цокнув языком. — Как сонная муха, ей богу, — недовольно отозвалась вторая, которая вероятно и кольнула Фаину. — Тоже мне — плясунья! Как же ты на пуантах танцуешь? — третья издала воображаемый плевок.       Фаина подумала про себя: «Да уж получше твоего!», но промолчала. Хмурое, морщинистое лицо швеи искривилось. Эта женщина постоянно сводила гневно брови и зачастую, такое яркое выражение лица, путали со злобой к окружающим. В морщинах женщины словно залегла пыль, настолько возрастной она казалась Фаине, которая после всех репетиций, классов и примерок крайне вымоталась. Внутри закипал агрессивный огонь, который подобно дьяволу, сидел на одном плече Фаины и нашёптывал ужаснейшие вещи.       Перед глазами этот дьявол рисовал страшные картины, как можно было бы сейчас выплеснуть накопленный гнев. Крупная и длинная швейная игла блеснула на столике, недалеко от Фаины. Зацепившись за этот блеск, перед глаза предстала кровавая картина расправы с ненавистными костюмершами. Игла пронзила глаз одной из женщин, рука другой попала под иглу швейной машинки, и пару стежков залегли прямо под кожей, а потом… Потом Фаина мотнула головой, крепко сжала зубы и выдохнула, усмиряя смерч внутри себя.       Проблемы с агрессией начались ещё в детстве. Взрывной характер в купе с непоколебимой уверенностью часто вставали в разрез взглядам такой же вспыльчивой матери. Но тогда Фаина была ещё маленькой, другие списывали всё на инфантильный, переходный возраст юной мадемуазель. Сейчас же это всё приобретало иные смыслы и требовало большего внимания и смирения. Девушка часто ловила себя на том, как расправляется в своей голове с обидчиками или непонравившимися людьми, которые косо посмотрели или чего хуже что-то не так сказали. Виделось всё это крайне изощрёнными способами, от которых саму Фаину бросало в холодный пот страха и отвращения.       Она осознавала, что никогда не испытывала такой ярой ненависти, но нечто в голове предательски рисовало ужасы расправы. Может то были осколки прошлого, что теперь докучали Фаине таким способом и яркой фантазией? Даже если так, девушка всячески усмиряла её, каждый раз находя всё более действенные способы, от которых на душе оставалось довольное удовлетворение. Но бывали и случаи, когда Фаина переходила от мыслей к действиям. Ей хотелось схватить подушку, заткнуть себе рот и прокричаться, хотелось зверски изрезать одеяло, выплеснуть хоть как-то накопленную ярость. И лишь сделав это, душа успокаивалась. Что будет если, она однажды схватит нож или пистолет? Сможет ли она остановить себя от удара или выстрела?       В Королевском театре началась пора тяжёлых часов работы, пота и стёртых в кровь ног. Время неминуемо близилось к премьере. Сначала Фаина шла на репетиции в Театр. Там, под предводительством Балетмейстера создавалась коалиция трёх — Ковалевская, Шэриз, Бомонт. Пусть сей тандем и имел переменный успех и вряд ли продолжился бы долго, но пока он работал исправно и приносил первые плоды.       С каждым днём репетиции выходили всё лучше и лучше. На время уроков троица старалась не разговаривать и оставлять за пределами класса свою неприязнь друг к другу. Чувствовавшееся напряжение спадало всякий раз, стоило Добервилю скомандовать его привычное «Sur le parquet» — что значило «На паркет». Он так же часто выкрикивал слово «Attaque» — «Атака», используя его как призыв, которым резко осекал шум в классе.       Военное прошлое, которое, правда, обошло стороной доблестного Балетмейстера всё равно оставило свой след. Говорили, что однажды он попал в госпиталь, куда привезли раненного бойца с контузией. Израненного мужчину несли на носилках, тело его практически полностью покрывали бинты. В бреду, походивший на мумию, он без остановки выкрикивал это слово. — Атака, атака, атака, — то громко, то практически шёпотом.       Эта мимолётная картина запомнилась Жану настолько, что она не оставляла его даже во снах. Просыпаясь ночами, он продолжал слышать, неким призрачным шёпотом, этот загробный клич. Силуэт забинтованного человека представал перед глазами, как тогда, в госпитале. Добервиль слишком долго смотрел и вложил смысл в бред живого мертвеца, который к тому моменту уже явно сошёл с ума. Может он даже забрал с собой душу того человека, поэтому и не мог избавиться от него.       Так говорили в Театре. Фаина пока не спешила узнавать о Балетмейстере что-либо. Она ловила себя на мысли, что хотела бы поговорить с ним тет-а-тет, но такой возможности пока не предоставлялось. Поэтому она наблюдала, узнавала слухи и обрывки информации, чтобы уже сейчас примерно понимать его историю и кто он такой.       После занятий в Театре Фаина спешила к Нижинскому, который стал её куратором, учителем и постепенно становился её лучшим другом. Из-за таких каждодневных тренировок, девушка практически перестала бывать дома, приходя просто поесть и поспать, а с утра вновь исчезала. Бывало, Ален и Нинет просыпались, а дочери уже не было дома. Отец пожимал плечами, а мать раздумывала про себя и в голове её стали взращиваться плоды не самых спокойных мыслей.       Такой образ жизни поначалу тяготил юную Фаину, но теперь она постепенно к нему привыкала. Организм больше не требовал долгого сна или частых приёмов пищи. Он перестроился на новый, совершенно иной и постоянно активный лад. Фаине нравился такой уклад жизни, сидеть дома она не особо любила, хотя семейный уют и быт был ей по душе. Иногда, разрываясь между домом, Театром и куратором, Фаина садилась на скамью в парке, через который часто ходила, и думала. Думала много, а когда мыслей не было, просто глядела на массивный фонтан в центре круглой площади посреди парка. Время останавливалось, и лишь тихий шум водных потоков слышался умиротворяющий мантрой.       Шэриз всё ещё верила в чудеса, не растеряла в них веру, хотя теперь их существование Фаина ставила под сомнение. Многие вещи шли вразрез с её чистой душой и мечтами. Ей хотелось счастья, истинного, запечатлённого на небесах. Моменты наедине с собой становились для девушки самым безмятежным временем. В этой маленькой «шалости», как назвал бы такой уход от реальности Бомонт, стало спасение той Фаины Шэриз, маленькой мадмуазель, что ещё жила в сердце.       В один из таких насыщенных дней Фаина в очередной раз спешила на урок к своему учителю. Взметнувшись по лестнице, она услышала отдалённую музыку. Войдя в квартиру, Фаина первым делом обнаружила, что Нижинский стоит у плиты и варит кофе. Он легонько покачивался из стороны в сторону в мягком танце. Запах кофе разносился на всю квартиру и уже начинал захватывать подъезд. Дверь, ведущая на кованый балкончик из спальни, была открыта. Там на лёгком ветру колыхались белые, свежевыстиранные рубашки, с которых иногда стекали прозрачные капли ледяной воды.       На маленьком столике в углу зала стоял увесистый граммофон. Медный, потёртый рупор весь был покрыт мелкими царапинами. В резных узорах, украшавших эту часть граммофона, залегла пыль времени. Фаина не помнила его и вообще редко видела эту вещь у кого-либо. Владимир достал граммофон из кладовой, в которой девушка бывала всего пару раз. Казалось, что в том маленьком, узком и тёмном пространстве скрывался отдельный неизведанный мир, полный древностей и артефактов, которым позавидует любой музей, коллекционер или расхититель гробниц.       Пластинка медленно кружилась и издавала шершавые звуки. Из рупора доносился тихий мужской голос, поющий на известном языке. Голосу из глубины аккомпанировало пианино. Слышался в этом голосе надрыв и декаданс. Иногда мужчина пел тонким голоском, иногда выделяя отдельные слова особенно громкими или басистыми нотами. В этом таилась странная, скрипучая магия, явно понятная немногим.       Подле граммофона лежал бумажный, квадратный конверт. В таких как раз хранят пластинки. На пожелтевшей бумаге красовалось лицо трагичного Пьеро. Небольшое чёрное жабо, мрачное платье или скорее туника и белые помпоны, заменявшие пуговицы. Руки человек держал поднятыми в замке подле груди, словно в молитве. Грим, его глаза и выражение лица передавали всю боль, что присутствовала в голосе. На матовой белоснежной коже выделялись массивные брови и острые, подведённые губы. — Это Саша Вертинский, — раздался голос с кухни. — Кто? — переспросила Фаина.       Нижинский обернулся на вошедшую Фаину и, заметив её неподдельный интерес, усмехнулся. Девушка как зачарованная глядела на поблёскивающую неровную поверхность пластинки и не сводила с неё своих зелёных глаз. Ей показалось, что такая музыка всегда олицетворяла её молчаливые посиделки в парке. Кофе зашкварчало в золотистой турке. Разлив напиток в две разные по цвету кружечки, Владимир с довольным лицом понёс их к обеденному столу. Чашкой Фаины негласно стала бежевая чуть вытянутая, изящная и отделанная золотом, а вот чашкой Владимира была и осталась скромная и простая в своём исполнении чашечка, украшенная незамысловатым коричневым узором. Как-то он упомянул, что все эти миленькие чашки достались ему как наследство, после смерти матери. Практически вся посуда, из которой ещё можно было есть и пить, была частью сервизов его покойной матушки.       Фамилия, которую как бы между делом озвучил мужчина, показалась Фаине знакомой, но повторить её она не смогла бы. Она продолжала глядеть на пластинку, пытаясь разобрать хоть одно слово. — Вертинский — русский певец и поэт, шансонье поющий романсы, — начал Нижинский, — Я познакомился с ним на гастролях в Ницце. Он тогда посетил нашу постановку «Фауста». Представили нас друг другу позже, на вечеринке после балета. Часто бывает, что на такие мероприятия приглашаются люди искусства, ну и вельможи, куда без них, — он коротко улыбнулся и сев за стол, отпил кофе, — Да, Саша замечательный, он своего рода гений! Даже не знаю где он сейчас… — последнее мужчина проговорил с печалью в голосе.       Песня закончилась, и в рупоре граммофона раздались приглушенные овации. Тогда Фаина смогла оторваться от неизвестного голоса и сесть за стол, напротив Нижиского. Запах свежесваренного кофе ударил в нос. Отпив напиток, на языке растекся приятный жар. Кофе был не самым лучшим, но хорошего сейчас невозможно было достать. По крайне мере с прилавков торговцев он быстро пропал, оставалось лишь ждать новых поставок. Король спешил разобраться с этим. — Понравилась песня? — спросил мужчина и взглянул на Фаину.       Кофе выпит, но дурманящий запах до сих пор наполнял квартиру. На дне фарфоровых чашек образовались тёмные круги кофейного осадка. На таком умелые женщины могут прочитать судьбоносные предсказания. С балкона доносились голоса и шум улицы, мокрые рубашки поблёскивали на редких лучах солнца. — Понравилась! Она такая необычная, а про что там поётся? — глаза девушки загорелись ярым интересом. — О, Фани, это очень красивая песня! — ответил он почти влюблённо, — Правда, моя любимая другая композиция с этого альбома. Саша поёт по-русски, но он так же отлично говорит по-французски. Возможно, твоя мать знает его. А песня…

«Темнеет дорога приморского садаЖелты до утра фонариЯ очень спокойный, но только не надоСо мной о любви говорить! Я верный и нежный — мы будем друзьямиГулять, целоваться, старетьИ лёгкие месяцы будут над нами, Как снежные звёзды лететьТемнеет дорога уснувшего садаЕщё далеко до зариЯ очень спокойный, но только не надоСо мной о любви говорить!»

      Некоторые строчки Владимир напевал, подражая манере исполнителя, в нескольких местах красиво картавил. В своё время, когда кокаин только набирал популярность, мужчины часто собирались на пьянящих разум вечеринках. Читали стихи, пели песни и вели философские беседы. Всё это окутывал серо-зелёный дым абсента, сигарет и наркотиков.       Владимир, бывало, вспоминал то время с особенной теплотой. В этих ярких воспоминаниях до сих пор слышал смех и голоса друзей, до сих пор всё было так ярко и прекрасно. О, как они веселились, и как же прекрасна была та пора! Они не пропускали ни одного кабака и ни одной хорошенькой девушки. Сколько сердец разбилось в те годы, сколько вредных пристрастий отравило кровь. Глаза Владимира заблестели от ностальгии по временам, которые больше никогда не вернутся. Всё что ему осталось это проживать годы жизни, что отвела ему судьба или господь бог. В последнего он не верил или верил слабо. Он пока сам не определился.       Фаина впервые посмотрела на Нижинского и почувствовала в сердце странную лёгкость и тяжесть одновременно. Слова, пропитанные нафталином и ладаном, смешивались с хриплым голосом Владимира и создавали гипнотический эффект, практически такой же, как голос исполнителя, что звучал всего пару мгновений назад. Фаине хотелось хватать каждое слово, хотелось говорить и любоваться. Текст песни ещё оставался бессмысленным набором ажурных слов, но что-то подсказывало, что вскоре эти строки обретут символизм.       Владимир выглядел иначе обычного, Фаине теперь так казалось. Он часто встречал её уставшим, даже утомлённым. Под его глазами лежали тёмные круги недосыпа и извечной усталости. Иногда он выходил к ней пьяным, иногда срывался на наркотики, от которых Фаина при одной из уборок попыталась окончательно избавиться. Ноздри и белки глаз мужчины краснели, капилляры становились заметными и часто лопались, особенно когда он злился или страдал после приёма таблеток. Иногда Фаина могла предугадать, каким её встретит Владимир. Чутьё то было или интуиция девушка не задумывалась. Даже догадываясь, что мужчина мог быть не в состоянии провести урок, она всё равно шла к нему. Ноги вели именно в этот район и именно в его квартиру, к Владимиру. Ей казалось, что так она проявляла заботу и могла быть нужной при необходимости. И пусть он в порыве гнева кричал ей: — Убирайся! Оставь меня, девчонка, что ты здесь забыла! — смешивая английские слова с отборным русским матом.       Она всё равно, не смотря ни на что, оставалась с ним. Эмоции Нижинского начали переходить грань и руки его доходили до крушения всего вокруг. Помня это, Фаина неосознанно взглянула на граммофон. Необходимо сберечь его. — Не бойся, его не трону, — успокоил Владимир, — Это мой клочок памяти, что возвращает в прошлое, где я ещё жив. Если трону, пусть это значит, что я умер и не стоит меня спасать… — короткая улыбка исказила страдальное лицо.       Тяжёлый и трагичный вздох разнёсся по комнате. Он сказал это обыденно, как бы между делом, но Фаина испугалась ещё сильнее. Раньше он бы не заметил её взгляд или не смог бы предугадать мысли, в которых Фаина частенько утопала, но сейчас он прочитал её.       Фаина вновь посмотрела на Нижинского. Его голова была опущена, а взгляд, что скрывался под чёрными ресницами, устремился в пустую чашку. В девичьей груди ощутимо забилось сердце. Оно билось об грудную клетку и как барабанные палочки отстукивало по рёбрам быстрый ритм.       Многое изменилось с их первой встречи, изменился и сам Владимир. Стал ответственным, трудолюбивым и начал тщательнее следить за собой. Он делал это спокойно, знал, что это надо делать, дабы соблюдать дома чистоту и уют. Теперь и себя ему не хотелось запускать. Ходил только в чистой одежде, укладывал волосы и даже начал пользоваться духами, о которых он уже успел забыть. Если бы не частые срывы, его можно было бы назвать идеальным джентльменом.       Расслаблен и выглажен, словно готовился к их встрече или к неведомому празднику. Белоснежная рубашка расстёгнута на несколько верхних пуговиц, оголяя ямочку под шеей. Рукава небрежно, но так чувственно, закатаны до локтей. Видные вены тяжело пульсируют. Пальцы, всё ещё хранившие былую утончённость, постукивали по чашке. В этой крошечной вещи скрывался сам Владимир — утончённый и архаичный снаружи, а внутри звенящая пустота без дна. Пытаясь заполнить эту пустоту, он испробовал всё подряд, но всё это оказалось тщетно.       Их встречи с юной Фани часто проходили по одному и тому же сценарию. Они обменивались новостями, затем шёл урок, в конце они иногда ужинали. Фаина, неожиданно для себя, ощутила странное родство с этим мужчиной. С каждой новой встречей она находила в нём всё больше схожего, понятного и притягательного. Родственная душа, единственный кто всецело понимал её. В этом было нечто такое, что Фаина не могла описать словами, но стойко чувствовала в душе и сердце. Может от этих самых чувств она всегда так к нему спешила?       В Королевском Театре пока никто даже не подозревал, кто являлся учителем у Фаины. Она чаще стала получать похвалу от участников труппы и даже сам Добервиль и Бомонт восхитились её улучшенным мастерством и навыками, которые раньше были ей не под силу. Прыжки удавались всё лучше и выше. Она почти доставала до летающего чертёнка Бомонта, который завоевал всемирную известность именно за свои прыжки, что не поддаются законам балета и физики.       Урок начался как всегда. Фаина переоделась в ванной и превратила косу с аккуратный пучок. Нижинский подготовил балетный станок и поставил новую пластинку с музыкой, походившей на джаз. Этот музыкальный стиль набирал популярность у молодёжи. По залу растекались ненавязчивые звуки пианино, труб и контрабасов. Фаина вышла к Владимиру с невольным волнением, которое возрастало. Тело напряжено сильнее обычного.       Движение, за ним ещё одно. Растяжка и выпады не выходили, что напрягло Нижинского. Вновь и вновь его строгий голос командовал новые упражнения. Фаина немного наклонилась и вытянула правую ногу назад. — Выше, Фаина! — недовольно отозвался мужчина.       Он подошёл к ней и, прикоснувшись к щиколотке, потянул девичью ногу вверх. На удивление вышло это легко. У самой Фаины это не выходило, но маленькая помощь помогла ей и привела упражнение в надлежащий вид. — Вот так! — похвалил куратор.       Фаина не улыбалась, была сосредоточена на занятии, как и её куратор. В дело они оба уходили с головой и полной отдачей. Мужская рука неосознанно скользнула ниже. Теперь она лежала практически на внутренней стороне бедра, продолжая помогать Фаине в растяжке. Они не сразу поняли, что в помощи и касании больше нет необходимости. Владимир легонько сжал пальцы, продолжая корректировать балетное па. — Может, стоит перейти к следующему упражнению? — неуверенно кашлянув, спросила она. — Ах, да, конечно! — чуть вздрогнув, отозвался мужчина.       Только сейчас Владимир понял, где лежит его рука и что лежит она там неуместно долго. Краска тут же хлынула к щекам обоих. Урок приобрёл невыносимую окраску. Всё это время Нижинский держал свои руки за спиной и поспешил закончить занятие на пару часов пораньше.       У Фаины вновь в груди забилось сердце, да так, что когда она вошла в ванну, то с трудом смогла успокоиться. Какое-то глупое недоразумение! Владимир же занимал себя любыми делами, что попадались под руку, лишь бы не оставаться наедине с юной девушкой.       После того вечера они, пусть и не сразу, но довольно быстро вернулись к прежнему общению. То недоразумение негласно забыли и постарались больше не вспоминать о том дне. Владимир теперь осекал себя всякий раз, когда руки сами тянулись прикоснуться, помочь или просто подбодрить Фаину.       Премьера мистического во всех смыслах балета наступила. Фаина готова! Она это знала как никогда. Слова куратора придавали сил, а его вера окрыляла. Фаина могла бы свернуть горы, если бы он сказал, что уверен в ней. За несколько дней до премьеры, вместо тренировок, Нижинский дал отдохнуть своей ученице, а Фаина настолько привыкла к вечной работе, что даже не знала, чем себя занять. Придя домой, она помогла матери с домашними делами, затем немного поговорила с отцом. В эти напряжённые дни она так от них отдалилась. Но долго находиться дома не могла.       Вечерняя прогулка вновь привела Фаину в парк. Сев на одну из витиеватых, деревянных скамеек, она прикрыла глаза. Через несколько секунд послышались шаги, а затем нос зацепился за вкусный аромат одеколона. Странная смесь хвои и кожи. Аромат был явно новым, хотя знания Фаины в парфюмерии были слишком малы, чтобы рассуждать о новинках и старых ароматах.       Она открыла глаза, но мужчина уже прошёл мимо. Девушка успела заметить лишь длинное пальто, под которым скрывался костюм и короткие, тёмные волосы, что выглядывали из-под полуцилиндра. Аромат ещё долго находился в воздухе, и Фаина ощутила шлейф из запаха книг и чернил. Смесь напомнила ей отца и маленький книжный магазин средь улочек около окраинного района Английского Королевства.       День премьеры. Все вокруг суетятся, а гулу нескончаемых голосов нет конца. Запахи духов, косметики, костюмов и канифоли смешивались в такую ужасную смесь, что впервые входившие за кулисы люди зажимали носы. Фаина уже принюхалась, ароматы не были для неё проблемой, даже самые невозможные и тошнотворные. Она игнорировала те, что ей не по душе и уже начинала различать ноты, которые наоборот нравились. Это было одним из советов Бомонта. Уже сейчас замечать для себя понравившиеся нотки, чтобы потом найти свои идеальные духи.       Общая гримёрка опустела. Тоненькие, глупые балерины одна за другой утекали из душной комнатки и спешили поближе к сцене. Троица же главных героев никуда не спешила. Они появлялись позже по сюжету, поэтому времени, чтобы собраться с мыслями и привести макияж и наряды в порядок, было достаточно. Костюмы вышли идеальными, сидели как влитые и сияли ярче звёзд на ночном небосводе. Фаина долго восхищалась их красотой и стоя перед зеркалом, не могла поверить, что всё это происходит с ней. Она на верном пути и это только начало.       Тишина этажа сохранялась недолго. Вскоре послышались шаги, неторопливые, мягкие, словно вышагивала львица или пума. Дверь гримёрки открылась и в дверном проёме показалась Прима. Женщина вошла, делая вид, что не замечает сидевшую за одним из столиков Фаину. Её пачка, причёска и украшения в разы роскошнее, чем у Фаины и вероятно самого Бомонта. Сомнений не было, она приложила руку к созданию своего костюма. — Простите, мадам, вы что-то потеряли? — спросила Фаина, смотря на Приму в отражении. — Я одолжила шпильки одной из «этих», — последнее слово она произнесла пренебрежительным тоном. — Ах, одной из кордебалета, посмотрите тогда вот здесь, — Фаина поправила Приму и указала на один из столиков недалеко от себя.       Софья проигнорировала поправку, хотя и удивилась пониманию со стороны Шэриз. Она долго стояла у столика, иногда бросая на девушку странные взгляды, но нашла то, что искала. С каждым разом Софья всё пристальнее и дольше глядела на Фаину и о чём-то явно размышляла. Напряжение приобретало материю. Шэриз понимала, что Прима просто так не уйдёт, поэтому пошла в наступление. — Что-то ещё? А то вы во мне дыру прожжёте, — шутила Фаина, пытаясь начать назревший разговор. — И что же он в тебе нашёл… — тихо спрашивала Прима. — Зависть — грех, — безучастно ответила Фаина, — А вы им вся пропитана, да так, что душок тянется с самого начала коридора! — Ты со мной о грехах поговорить решила, деточка?! Ты-то?! — усмехнулась Прима.       Она глядела на Фаину пристально, как смотрит хищник на свою жертву или на такого же хищника, который по силе и уму находится наравне. В глазах свернуло глубокое презрение, а сбившееся дыхание выдавало эмоции, которые Приме с трудом удавалось сдерживать. О ком именно говорила Софья, понять было трудно. Либо она ревновала Бомонта, который постоянно крутился возле Фаины, либо Добервиля, который с год назад взял опоздавшую девочку в свою труппу и рассмотрел в ней какой-то там потенциал. — Что ж, — продолжила Ковалевская, — Тогда позволь и мне высказать свои наблюдения на твой счёт, — она осмотрела Фаину с ног до головы, слегка прищурившись, — Если я рассадник алчности и гордыни, чего не стану скрывать, то ты олицетворение гнева и похоти!       Фаина опустила пуховку в баночку с пудрой и замерла. Из головы вдруг предательски исчезли все слова, оставив после себя зияющую пустоту. Эмоций ей никак нельзя было выдавать. Избегая смотреть на своё отражение, Фани боялась обнаружить там прогнившего грешника, ведь Прима попала в самую глубь девичьего нутра. — Согласна с вами, — выдавила, наконец, Фаина и натянуто расплывшись в улыбке, продолжила, как ни в чём не бывало наносить сценический грим.       Прима улыбнулась, скрыв за улыбкой и эмоции и нервный смех, который рвался наружу и даже уважение, которое она испытала к этой девушке. Всё же они были равны, что значило лишь одно — кровавой схватки за место примы не избежать и каждая понимала, что биться они будут до самого конца одной из них. Исход этой битвы не известен даже богам.       Час пробил. Фаина стоит между алыми, бархатными занавесами, в которых скрывались актёры перед выходом на сцену. Из оркестровой ямы доносится тревожная музыка, которая отдаётся в груди боем военных барабанов. Кто-то нежно коснулся её плеча. Обернувшись, Фаина обнаружила Бомонта, они выходили практически одновременно. — Как ты? Вроде бы хорошо идём, главное не сбить удачу, — спросил он, вглядываясь в сцену.       Вопрос показался риторическим. Мелодии меж тем сменяли друг друга и в одну из таких смен, на сцене появился Добервиль. Его костюм сохранял простоту. Он был незаметным и вовсе не блестящим, но зал всё равно залился долгими овациями. Его худощавый силуэт грациозно извивался на сцене и завораживал не только зрителей, но и актёров. Каждый выход Балетмейстера на сцену производил фурор, даже если этот выход комедийный. — Добервиль? — искренне удивилась Фаина, — Но он же не…       Она не успела договорить, Бомонт опередил девушку. — А ему и не нужны репетиции, дорогуша! Он больше не исполняет главные партии, зато нашёл развлечение в таких эпизодических ролях, — шептал Премьер и тихонько посмеивался с удивлённой Фаины, — Приготовься, наш выход.       После этих слов Фаина машинально размяла ноги, расправила руки в мягком положении и, дождавшись очередной смены музыки, встала на пуанты и выплыла на сцену. Следом за ней показался Бомонт. Исполняя пируэты и па-де-ша настолько пластично, что голова кружилась от их красоты и мастерства. Этот нарцисс не просто так стал Премьером Королевского театра и его красота тут вовсе не причём. Годы работы над собой, труд, который давался мужчине с лёгкостью и непринуждённой удачей являлись его главными козырями. Софья, что скрывалась в противоположной кулисе, появилась раньше них. Движения Примы пропитывала паника, а вокруг её тела распространялся мрачный ореол. Сейчас на сцене находились сразу три главные звезды. Точнее звезды было всего две. Дерзко и резко появившись на сцене, зал вновь разразился восхищёнными овациями. Так же зал отреагировал на появление Бомонта, а вот Фаина пока оставалась без внимания публики.       Новенькая из труппы Добервиля отыграла свою первую роль превосходно! Фаина Шэриз парила по сцене словно бабочка, таяла в руках Премьера, словно ягодный шербет под палящим солнцем. На сцене в ней открывалась та самая магия, которая завершила постановку неизвестного режиссёра. Если говорить о нём, то он сидел в одной из лож, подле сцены. Это было такое место, которое в основном бронировалось для Директора Театра, продюсеров или режиссёров-постановщиков. Отсюда всё виделось как на ладони, казалось, что актёры вот-вот выпрыгнут со сцены прямо в эту ложу.       В конце, под оглушительные овации, актёры поклонились залу и режиссеру. Огни осветили его ложу. Это было так окрыляюще и вдохновляюще. В жилах закипела кровь, адреналин приятно разливался по телу, радость рождала на лице искреннюю улыбку. Ноги и головы ныли, но эти неприятные ощущения не мешали триумфу. Фаина часто задумывалась о том, что после премьеры всё закончится. Эти мысли крепко засели в её уме и что ж, она оказалась права. Успешная премьера прошла, о ней писали в газетах и нескончаемо говорил все вокруг. Может этот балет и правда обладал какой-то демонической силой, но видимо магия распространялась лишь на зрителей.       «Триумфа Шэриз» не последовало. Люди шли смотреть и восхищаться Примой и Премьером, а никак не неизвестной девочкой-балериной. Фаина отчётливо это замечала на общих поклонах в конце представлений. Она видела это в глазах людей, что смотрели не на неё. Одинокая и чужая. Фаина улыбалась и глядела сквозь зал, не останавливая взгляд долго на одной точке. Её глубоко задевали эти овации, что обращены вовсе не на неё.       Вскоре Фаине осточертели эти спектакли, этот балет стал проклятие для неё и благословением для Примы и Премьера. И почему тот режиссёр не сообщил Балетмейстеру о таких последствиях?! Как бы поскорее выбраться из этого всего, как бы избавится от гнетущих кандалов! Фани знала, что ещё рано. Она выжидала, но не тратила время попусту. Каждый день полон труда, каждая ночь повод для лишней тренировки и оттачивания навыков. Работа вне сцены стала отдушиной.       К Владимиру Нижинскому она теперь спешила с особенным энтузиазмом и вдохновением. Приходила всегда на эмоциях, и они долго разговаривали. Только он понимал её, только он один мог сказать нечто такое, что снимало груз прошедшего дня. Не было милее места, чем его дом, чем он сам. Они устраивались отдыхать сначала порознь. Он на кресле, она на диване, но совсем скоро они стали садится рядом.       В холодное время такие посиделки принимали вид милого, домашнего уюта. Зажжённый камин слегка грел, колючий, шерстяной плед укутывал от всех тревог, а кофе с каплей алкоголя расслабляло тело и мысли. Фаина поняла, что для неё магия таилась в этом. Одна из таких посиделок могла закончиться бутылочкой вина, чарующей музыкой прошлого и воспоминаниями, если бы не Владимир, который вновь попал в передрягу и был избит в одном из пабов. Распускал руки, не так посмотрел, не то сказал и получил волну ударов. Кто знает, что могло там случиться, настоящая дуэль, как говорили очевидцы.       Дверь с грохотом распахнулась и с трудом удержалась на петлях. Нижинский ввалился в квартиру, весь помятый, одежда кое-где порвана. Опираясь сначала на дверь, а потом на дверной косяк, прошёл в зал. Фаина встрепенулась, глаза её не моргали и глядели на эту картину, ещё не осознавая случившегося. У носа Владимира следы запекшейся крови. На скуле раскраснелась рана и алеющий синяк. Грязные руки, измазанные той же кровью, дрожали. Костяшки стёрты в кровь, он защищался. На рубашке алели красные следы, подобно только что распустившимся бутонам роз. — Mon Dieu, que s'est-il passé?! — вскрикнула Фаина.       Она в ужасе подскочила с дивана. Таким изувеченным, истекающим кровью, она его ещё не видела, и эта картина привела девушку в смятённую панику. В страхе и невозможности пошевелиться она сжала край пледа. На глазах выступили слёзы, впервые за долгое время. Их появление не привлекло внимания. Фани даже подумать не могла, что сейчас твориться на её лице. Взгляд заметался по ослабевшему телу Владимира, который облокотившись на стену, пытался держать себя на ногах. Было видно, как дрожат его ноги и как он борется с тем, чтобы не потерять сознание.       Отбросив плед, Фаина быстро подбежала к Нижинскому. Как смогла подхватила его под руки и поволокла к дивану. Ноша была слишком тяжела, и с каждым сантиметром пути мужчина тяжелел. Поддерживать его становилось неудобно и невозможно. Практически упав вместе с ним на пол, Фаина всё-таки донесла того до дивана. Началось самое трудное. Вновь нужно привести его в порядок, вывести из крови остатки алкоголя и обработать раны. Фаина закатила рукава и принялась за дело, смахнув с щёк слёзы…