Первые шаги к мечте

Едкий запах травяной мази, большинству казавшийся невыносимым, наполнил комнату. Фаина наносила её на ссадины и раны на лице Нижинского, где-то тонким, где-то толстым слоем. Мазь отлично справлялась с заживлением, но многих отталкивала своим ароматом. ― Почему вас оклеветали? — осторожно поинтересовалась Фаина, изредка поглядывая на учителя. Вопрос вырвался неожиданно, и девушка не ожидала, что осмелиться задать его. С Нижинским они говорили о многом, но когда разговор заходил про его карьеру и прошлое, он грубо осекал её. В этот раз он улыбнулся и приложил к ушибу на руке лёд, который Фаина второпях спрятала в единственную чистую вещь, что попалась на глаза. Этой вещью оказался ей балетный купальник, который она надевала на репетициях. Губы мужчины дрогнули и исказились в недовольной гримасе. Лёд неприятно прожигал кожу до самых костей. Алкоголь уже успел притупиться, к разуму возвращалась ясность. Тянуло курить. В воспоминаниях, что хлынули мощным потоком в напряжённое тело, таилась горькая обида, ненависть и вместе с тем бессилие. ― Оклеветали хорошее слово, учтивое, пусть и броское, с излишней напыщенной драмой, как любят газетчики, — он опустил руки, поглаживая намокшую ткань и перебирая таящий под ней лёд, ― В нашем Королевстве единственная проблема это любовь к сплетням и некачественным газетам. В них столько мусора и недостоверной информации, что никто до сих пор не может точно сказать, чем вызвана, например, болезнь Короля. Писали про наследственность, кто-то упоминал полчища крыс, таящихся в стенах королевского замка. Долгое время всё, что писалось в газетах, люди принимали за чистейшую правду и даже помыслить не могли, что практически все эти газетёнки хуже продажной девки в порту… Смакуя и чеканя яркие слова, он сохранял довольно тихую и спокойную речь. Иногда, особенно на слове «Королевство» и «газетёнка» его голос срывался и поднимался на пару тонов вверх, но затем тут же опускался в привычную мирную тональность. ― А Театр… Они не снимают мой портрет лишь потому, что я ещё отчасти жив, — продолжал он, ― Жизнью это назвать сложно, скорее я просто существую. Они же ждут, эти стервятники всегда меня недолюбливали! Не такой как все, много привлекает внимания, якшается с кем попало, курит не то, ест не так. Лицемеры ждут моей смерти, дабы окончательно вычеркнуть меня из балета и никогда больше не вспоминать. За окном шёл проливной дождь. Он начался задолго до прихода Владимира домой. Крупные капли били в окно, свет фонарей рассеивался и расплывался средь водного потока. Окна исполосовывали расплывчатые линии от дождя. На мостовой мелькнул мутный силуэт. Кто-то мчался по улице, держа над головой саквояж, кто-то запрыгнул в карету и давно промокший кучер, дёрнув поводья, пустил лошадь галопом. Карета умчалась прочь. На вымощенной камнем дороге пузырилась вода, а капли, летевшие с тёмно-синего неба, продолжали бить по всему подряд. Кончики девичьих пальцев, блестевшие от жирной мази, кропотливо касались мужской кожи. Сосредоточено обрабатывая раны, она редко глядела на лицо мужчины целиком. Её внимание обращено лишь на те маленькие участки, что требовали живительной мази. Если бы она смотрела на него, пока он говорил, то увидела бы слёзы, которые мужчина больше не мог держать в себе. Владимир смертельно устал от всего этого, но жить иначе уже не мог. Для девушки, еле слышный всхлип в тишине комнаты, стал знамением и предвестником плохого. Последняя Бастилия пала. Нижинский не позволял себе плакать при ком-либо, считал это ниже своего достоинства и просто неподобающем поведением особенно в присутствии дамы. Фаина окончательно потеряла себя в этом мужчине. Желанные часы встреч становились ей необходимы, как воздух. Даже вытаскивая его из пьяных гулянок, она испытывала нужность и хотела окружать его особенной заботой. Бывало, рука сама тянулась промокнуть пот с его лба, когда он мучался от мигрени или поцеловать синяки, чтобы те поскорее зажили. Избитый и изношенный, зачастую именно избитый. Магическим образом его физиономия постоянно нарывалась на удары. Вытирая кровь с его губ, Фаина терялась больше прежнего, долго засматривалась и касалась непозволительно долго. В этот вечер произошло тоже, что происходило, впрочем, довольно часто. Сознание вернулось к Владимиру не сразу, но всё же сейчас он приходил в норму. Они сидели на диване совсем близко друг к другу. Из камина, единственного источника тепла в квартире, доносился треск дерева. Настроение было паршивое, так же как и репетиции в Театре. Владимир погрузился в уныние, само воплощения этого греха и лени. После короткого разговора из него словно ушли все силы. Глаза то и дело закрывались от усталости, тянуло в сон от монотонных прикосновений и звуков камина. Их жизнь не отличалась от заевшей пластинки, которую раз за разом, забывая, ставили в проигрыватель и слушали какофонию из сломанных звуков и прерывистых голосов. Владимир вдруг посмотрел на Фаину. Юная, по-своему прекрасная, полная жизни и стремлений. Её глаза всегда горели огнём, доселе невиданным этим миром. Владимир задавался вопросом: «Неужели так выглядит богиня Афина или Фемида?». Нижинский смотрел на неё, что постоянно была рядом, что не оставляла его ни в каком, даже в самом страшном, состоянии. В этот раз мужской светлый взгляд наполнился чувственной нежностью. ― Мы не допустим этого, я вам обещаю, — начала Фаина гордым, но таким обыденным голосом, ― Они ещё вспомнят вас, да так, что при каждом упоминании вашего имени их будет пробивать дрожь. Никогда они не смогут вас забыть, не смогут даже на секунду усомниться в вашем превосходном таланте! Я вам клянусь, я отомщу и вложу в это все свои силы! Фаина права, теперь никто не усомниться в нём, больше никто не посмеет упрекать Владимира в чём-либо. Давно надо было набраться сил и отстоять себя, но он струсил и сдался. Новая жизнь никогда не виделась ему так ясно, как сейчас. ― Ученик превосходит своего учителя. Теперь я понял, какого это… Он признавался, что не сразу поверил в Фаину Шэриз. Из этого гадкого утёнка легко можно было создать настоящего лебедя, главное найти верный подход. Владимир Нижинский нашёл путь и вот этот «утёнок» вырос. Набрался сил и умений, которые иногда специально, а иногда случайно, учитель вкладывал в него. Нижинский взял на себя ответственность за обучение девушки, переступил через себя и собрал остатки своих сил и способностей. Он никогда об этом не жалел. Впервые мужчина глядел на Фаину и понимал, что готов довериться другому человеку. В искреннем удивлении от слов девушки, Владимир прикоснулся к её руке и остановил её. Всё ещё увлечённая и забывшаяся Фаина, что старательно наносила мазь на губы мужчины, замешкалась от такого прикосновения. Её выбили из собственной задумчивости, а пристальный взгляд вводил в ступор. Смущение вмиг залило щёки, внутри всё замерло. ― Зачем я тебе? — спросил Владимир. Невинный взор растрогал Фаину. Слова резанули тишину мягким, но острым, кинжалом. На секунду даже огонь в камине и дождь за окном застыли. Фаине не оставалось выбора, как глядеть на мужчину в ответ. Отводить глаз не хотелось, вот она и разглядывала лицо Нижинского. Взгляд бегал, неуверенно ёрзало тело, захотелось отстраниться. ― Вы мой учитель, — ответ вышел неуверенным. Мужские губы дрогнули в ухмылке. Он продолжал держать её за запястье, иногда сжимая сильнее, иногда мягко поглаживая девичью руку. ― Вопрос был не об этом. Зачем «я» тебе, Фани? — он выждал время, засмотревшись на бившийся свет от огня в глазах девушки, ― Я же не слепой, пока ещё, вижу всё и даже больше. Сердце не обманешь, по опыту знаю… Он не упрекал, напротив, хотел услышать правду и искренность в ответ. Держа руку Фаины, он почувствовал, как девушка дрожит. Она ахнула, когда Владимир назвал её сокровенным, особым именем. Такую форму она не позволяла использовать никому, кроме родных ей людей. В это мгновение Фани, кажется, осознала, что он стал ей родным. ― Вы хотите, чтобы я сказала, что люблю вас? — прямо спросила девушка. Взгляд её приобрёл привычную холодность и самоуверенность. Когда она так смотрела, походила на воина, что мчится в бой, поднимая ввысь знамя. ― Так нечестно, я первым задал вопрос, — мужчина тихо рассмеялся, ― А если и так, Фани? Хочу убедиться, что не потерял нюх. Девушка открыла рот, но произнести слов так и не смогла. Поджав губы, она расслабила тело и немного поникла. Она могла бы вскочить с дивана и уйти, бросая гневные взгляды вслед, но Владимир держал крепко и не отпустил бы её. Сначала робкий взгляд Владимира превратился в требовательный. Он наполнялся строгостью, Фаина не смогла выстоять перед ним и опустила глаза. Она вздохнула несколько трагично и вернула взгляд на Владимира. Несмотря на его беспомощность, она чувствовала себя с ним в безопасности. Помогая ему и вытаскивая из разных передряг и тяжёлых состояний, невозможно было не сблизиться. Столько дней прошло и практически каждый день они находились рядом друг с другом. Ещё не знавшая мужского тепла и любви девушка не понимала как себя правильно вести. Любовь отца это иное, Нижинский стал для Фаины чем-то другим и неизведанным. Ему самому не хватало женской ласки. День встречи с Фаиной виделась ему теперь лучиком света, что ворвался в замусоренную мужскую берлогу. Встретились в нужное время и именно тогда, когда были нужны друг другу. Удача то была или простое совпадение неизвестно, но главное они нашлись и теперь сидели напротив друг друга боясь признаться. Фаина сдалась первой, сердце предательски быстро забилось, дыхание стало тяжелее и громче. Эта реакция не скрылась от глаз Владимира. Стало душно. Отблески огня играли на лицах и создавали незамысловатые узоры. Младые, алеющие губы чуть приоткрылись, и она инстинктивно потянулась к мужчине. Владимир сдался следом. Как бы он не гнал от себя всякие пошлости и непристойности, будем честны, когда к тебе тянется прекрасная дама, к которой ты испытываешь самые тёплые чувства, устоять невозможно. Вот он и не устоял, опередил Фаину и первым поцеловал её. Коснувшись краешка её губ, он не смог остановить себя от продолжения поцелуя. Он понимал, что все эти дни просто сдерживал себя и не задумывался об очевидных вещях. Баночка с травяной мазью выпала из рук Фаины и рухнула на пол. Владимир взял её лицо в свои руки, бережно, но в тоже время по-свойски. Он целовал и целовал, пока хватало воздуха. Лишь недолгие поцелуи, на другое не осмеливался, боялся. Не хотелось пугать или напирать. В жилы хлынул адреналин, что вернул его к юным и беспечным годам казановы. Впереди вся жизнь, а рядом девушка, прекрасная, словно только что распустившаяся лилия. Осмелев, Фаина запустила руку в его спутанные волосы, другой взялась за его запястье, как за опору. Иногда её рука сползала ближе к локтю, но Фаина быстро возвращалась обратно. Нижинский украл её первый поцелуй и сделал это с былой энергией и мастерством, которое не смогли испортить годы. Внутри трепетала тревога, что смешивалась с умиротворением. Как бы не было ужасно и страшно, Фаине понравилось, приятный жар разливался по телу и ударял в голову. «…Ты олицетворение гнева и похоти!» — раздалось криком в голове. Фаина вздрогнула и поцелуй прервался. ***Тем временем на другом конце Английского королевства двое мужчин шли по улице в неведомом направлении. Одежда их была скорее практичной, чем модной или дорогой. Их разговор походил на дебаты двух министров в королевской палате лордов. Им не мешал дождь, который уже начинал утихать, но всё ещё имел силу и крупные капли лились с небес. Мужчины поглощены разговором и не считались с окружающим их миром. Один из мужчин уже знакомый читателю Базиль Фертих. В те годы юности мужчина хранил шалопайский нрав гуляки, редкие, часто растрёпанные волосы и светлую, широкую улыбку. Он любил уютные, тихие бары, с живой музыкой, где часто выпивал пинту-другую пива или заказывал бурбон, к которому питал нездоровую любовь. Бывали вечера, когда алкоголь и дым сигарет особенно одурманивали Базиля, и он просился сесть за пианино. Эта была его маленькая тайна о которой знал только лучший друг. Касаясь клавиш, он исполнял музыку по настроению, музыку, которую требовала душа. Иногда начинал резко, и быстрый темп заставлял посетителей вскакивать со своих мест и выходить на танцпол. В иные вечера меланхоличное настроение, которое на самом деле переполняло Базиля, рвалось наружу, и он заводил печальные, томные мотивы, шепча себе под нос свои собственные стихи. Он боялся петь громче, хотя при желании легко мог исполнить полноценную песню, какой-никакой голос у него был. Положить давно созданные стихи на импровизационную музыку было сокровенным мечтаньем, о котором Базиль старался не задумываться. Стеснение и неуверенность в собственном творчестве, что поселил в нём отец, были сильнее. Мужчины шли среди темнеющих в ночи домах. Улицы вымощены старинным камнем, а воздух наполнен запахами мокрой земли и ночных цветов. Дома стояли плечом к плечу, словно древние стражи, каждый со своей историей запечатанной в камне и дереве. Фасады, словно искусные кружева, украшены барельефами и фресками. В каждом изгибе, в каждой детали, чувствовалось дыхание старой Англии. Каждый сантиметр окутан незримой дымкой волшебства, где-то она явнее, где-то менее заметна. В некоторых окнах, даже в столь поздний час, горел тёплый, золотистый свет. Он проливался на мостовую мягкими квадратами, приглашая заглянуть в уютные миры, скрытые за стеклом. На мгновение в этом свете мелькали чёрные силуэты. Они появлялись и исчезали так же быстро, как сны, оставляя после себя лишь лёгкое ощущение тайны, делая Английское Королевство ещё более живым и волшебным в объятьях ночи. От Базиля сильно пахло алкоголем и чернилами. Симфония отвращения, играющая на тонких струнах его нервов. Аромат то был не благородного выдержанного виски или вина, а резкой, почти спиртовой удар, от которого сводило скулы. Едкая алкогольная сладость, граничащая с тошнотой, смешивалась с резкой, почти жгучей химией чернил, образуя нечто среднее между запахом старого бара и заброшенной типографии. Этот дух был настолько въедливым, что, казалось, проникал сквозь одежду и кожу. Оседая где-то глубоко внутри, он вызывал лёгкое головокружение и постоянное желание отстраниться, вдохнуть свежий, чистый воздух. Мужчина, который шёл по левую руку от Базиля, подхватил его и поддерживал, потому что ноги Базиля заплетались и не слушались. ― Только не домой, мне нельзя в таком состоянии, — резко осёк Базиль, когда мужчина попытался свернуть на одну из улиц, что вела к дому Фертих, ― Матушка расстроится, — добавил он как-то виновато, оправдываясь. ― Тогда ко мне, — отвечал сухой и глуховатый голос. Второго мужчину звали Алоиз Хофер и он стал, как бы это не было прозаично, опорой для молодого Базиля. На пару лет старше, Алоиз умнее и серьёзнее вечно витающего в мечтах и идеях Базиля. Ростом он выше практически на десять сантиметров. По происхождению скорее англичанин, но нечто еврейское хранилось в его чертах и крови. С Алоизом читатель тоже знаком, однако многое о его персоне остаётся неизвестным. В коротких волосах, заложенных на скорую руку, пролегли серебряные нити седины. Базиль считал, что Алоиз таким родился, и что седина была его верным спутником ещё с малолетства. Крупные, где-то грубые черты сероватого лица, широкие брови всё с той же проседью. Мужчина походил на молчаливого, медлительного и старого волка, который мечтает о тёплом обеде и скучает по домашнему уюту. Он не стремился к модным тенденциям и хотел просто выглядеть хорошо в том, в чём ему комфортно. Молчалив и добр. Его прошлое оставалось тайной даже для Базиля, да он никогда и не расспрашивал, не было надобности. Они привыкли жить здесь и сейчас, чувствовать друг друга на тонком эмоциональном уровне. Понимание с полуслова и общие интересы с самых первых дней знакомства определили их судьбу стать лучшими друзьями. В отличие от Базиля, Алоиз обладал практичным умом и холодным рассудком. Мог с лёгкостью вести дела с финансами и планами по развитию и проектированию какого-либо дела. Алоиз мастерски остужал пыл Базиля, а Базиль напротив вдохновлял Алоиза на новизну и развязность. Алоиз теоретик, который не страшиться работы, Базиль практик, который любит брать на себя ответственность. Тем самым мужчины идеально дополняли друг друга и за короткий срок создали творческо-рабочий тандем. Алкоголь в очередной раз ударил в голову, и Базиль вдруг закричал, создавая боевой клич, который устремил к тёмным небесам. Алоиз громко рассмеялся и поддержал друга стараясь издать похожие звуки, точнее крики. В ночи всё слышалось уж слишком громко, поэтому из окон незамедлительно повылазили сонные головы горожан с негодованиями и ругательствами. Мужчины рассмеялись и быстро убежали с этой улицы. Ночь даровала мужчинам свободу не только от людей, но и от гнетущих мыслей. Веселье лилось через край, сигареты и алкоголь радовали душу и казались нескончаемыми. Каждодневная работа, на которой Базиль пропадал ежечасно, не приведёт ни к чему хорошему. Сил не оставалось, и опускались руки. Редкие взбучки отца поднимали боевой дух Базиля, но лучше всех справлялся человек, которого мужчина мог назвать своим лучшим другом. Когда Базиль решился на рискованный шаг, предложил Алоизу идею печатной фабрики и качественных газет, привёл массу плюсов такого предприятия, друг рассказал ему о трудностях такого дела. ― Даже с деньгами эта затея может обернуться неудачей, друг мой, — говорил Алоиз. ― Твой пессимизм так и лезет наружу, — недовольно буркнул Базиль. ― Это не «пессимизм», а опыт, — после этих слов повисло молчание, ― Базиль, я только «за». Думаю, нас поддержат многие, особенно те, кто пострадал от плохих статей. У тебя есть здание на примете? Сегодня они посетили бар недалеко от книжного магазина, где собственно и работал Базиль. Задумчиво вычерчивая на салфетке план будущей фабрики, он сомневался, стоит ли рассказывать другу о своей затее. Но поделившись, сначала осторожно, а потом и более подробно и рьяно, Базиль увидел в глазах друга азартный огонёк. От радости и согласия Алоиза, Базиль неожиданно и громко что-то воскликнул и это «что-то» прозвучало по-немецки. Вмиг все посетители, кто в этот час неторопливо ужинал, уставились на мужчин. Вероятно, громкий звук привёл посетителей в замешательство, а никак не язык. Друзья же затихли, допили свои напитки и поспешили выйти на улицу. Перейдя на ночные улицы, они продолжили обсуждение задумки. ― На окраине, в рабочем районе, есть территория полузаброшенной фабрики… После этих слов Базиль рванул в один из тёмных переулков и Алоиз неохотно последовал за ним. Петляя вдоль домов, увитых плющом и диким виноградом, который в это время года сменял окраску с зелёной на красную, они вышли на более-менее просторную территорию. Резные, кое-где заросшие плющом, балконы, приглашали задержаться, вглядеться в ночную бездну и в её витиеватые линии. Вдалеке показался массивный забор из красного, обшарпанного кирпича и железные прутья, выступавшие как ворота, кое-где были погнуты и в ржавчине. Мужчины подошли ближе и упиревшись в запертые ворота принялись разглядывать то, что находилось на территории фабрики. На территории находилось минимум три основных здания, где-то двухэтажные, где-то повыше. Кирпичные стены основного здания, когда-то гордые и красные, теперь выцвели до тусклого, болезненного оттенка, а местами и вовсе обвалились, обнажая внутренние рёбра несущих конструкций. Алоиз то и дело выставлял руку вперёд и указывал на недостатки зданий, замечая так много проблем, о которых Базиль никогда не задумывался. ― Да… — протянул Алоиз с усталостью в голосе, ― Работы предстоит масса. Тут и вот там облетела штукатурка, а там вообще обваливается стена. Нужно выкупить территорию и начинать работу. За год не управимся. Ещё спонсоров найти, бумагу закупать, купить и настроить печатные машины… ― Лоло, ну хватит, у меня голова болит от твоих слов! Ты практик и стратег, а я оратор и лицо компании. ― Голова болит от алкоголя и непринятия действительности. Где мы найдём столько средств, чтобы привести сначала здание в порядок, а потом и всё что внутри?! ― Деньги для нас не проблема! — праздно подытожил Базиль и подбадривающе похлопал друга по плечу. Окна, словно пустые глазницы, зияли чёрными провалами, некоторые давно лишись стёкол. Особенно плохо выглядела складское помещение, соединённое с основным зданием воздушным коридором. Он походил на натянутую струну, выполненную из стекла. Это был не просто коридор, а целая артерия, в лучшие времена пульсирующая жизнью, ныне же она застыла в ожидании и практически не использовалась. Лишь ветер, проникающий сквозь щели, насвистывал в воздушном коридоре свои печальные мелодии. Алоиз медленно провёл рукой по шершавым прутьям забора. Его глаза блуждали по обвалившимся стенам, словно пытаясь прочесть историю этого полузаброшенного здания. Базиль же скрестил руки на груди и смотрел более цепким, оценивающим взглядом. Он словно видел сквозь ржавчину и разруху, пытаясь разглядеть потенциал и оценить размер предстоящей работы. Глаза его блеснули расчётливым интересом. После похода к фабрике, Базилю поплохело. Решено было заночевать у Алоиза, а на утро отправить Базиля домой. Как они попали домой и как легли спать, Базиль помнил смутно. Утром голова ещё болела, но уже не так как ночью. Ближе к полудню Базиль отправился домой. Запах алкоголя выветрился, голова очистилась, но его всё ещё штормило. Ночью, когда Алоиз попытался отвести его домой, Базиль не на шутку испугался. От отца он получал за совершенно разное, иногда пустяковое, но никогда эти обвинения не были безосновательными. Ещё больше вчерашней ночью он боялся раздосадовать матушку. Если бы Базиль появился в таком нетрезвом виде, то точно бы получил пару затрещин от отца, а испуганные охи матери растревожили бы душу. Лучше не нарываться, решение верное. Дверь открыл дворецкий, и Базиль вошёл в отчий дом. Он часто думал о покупке своего собственного жилья. Чтобы приходить в любое время и не думать о чувствах родителей. Да и в голове всплывали образы прекрасной дамы, с которой он бы мог построить семью, устраивать семейные ужины, приглашать друзей. ― Сэр, ваш отец ожидает вас в своём кабинете, — учтиво и вкрадчиво сообщим дворецкий. Базиль кивнул и, скинув пальто и полуцилиндр в прихожей, поднялся к отцу. Возле двери, непомерно тяжёлой, словно отлитой из свинца, он замер. Стоя перед входом, Базиль долго не решался прикоснуться к холодной, бронзовой ручке. Каждый раз ощущая, как по спине пробегает неприятный холодок. Это было не просто нежелание, а почти физическое отторжение, предчувствие удушья, которое ждало за массивной преградой. Тёмное дерево и коричневая, почти чёрная обивка мебели, каждая вещь давила своей массивностью и молчаливым присутствием. Даже подушки виделись ему неподъёмными валунами, которые невозможно сдвинуть с места. Крупный письменный стол, как алтарь, на котором приносились в жертву часы и дни работы, стоял перед высокими книжными шкафами, уходившими практически под самый потолок, Входя туда, в нос часто ударял сильный запах кожи, неуловимой горечи и древесно-амбровых духов отца. Само пространство здесь сжимается, выталкивает всё живое, не позволяя свободно дышать. Постучавшись, он всё же открыл дверь, перед этим собравшись с духом. Кабинет встретил Базиля полумраком, который не рассеивался даже в самый солнечный день. Свет сюда проникал неохотно, крупными, бледными лучами, словно через толщу вековой пыли и чьих-то невысказанных мыслей. Кабинет отца был не простой комнатой, а воплощением его тяжёлого, властного духа. Входя сюда, Базиль чувствовал себя пойманным в ловушку, пленником этой давящей, удушающей тяжести. Он так же отмечал, как идеально подходит это место его отцу и хотел создать в своём будущем доме нечто подобное, только уже олицетворяющее свой характер. ― Ах, мой мальчик, вот и ты! — добродушно проговорил Эрвин, когда сын вошёл в кабинет и улыбнулся ему иначе обычного. ― Здравствуй, отец, — спокойно ответил Базиль и слегка склонил голову. Отец восседал, иначе не скажешь, за рабочим столом с королевской выправкой. На мизинце правой руки Эрвина блеснул фамильный перстень-печатка. Работа искуснейшая, созданная семейным ювелиром. Гравировка на нём не стёрлась от времени. Эрвин получил это кольцо на своё четырнадцатое день рождение и с того дня не снимал его. Он думал, что после отречения от семьи те захотят вернуть «фамильность», но ни гневных писем, ни полицейских к Эрвину так и не пожаловали. Сейчас от рода Фертих остались лишь крупицы, жалкие крохи, разбросанные по Германскому королевству. Взгляд Базиля часто цеплялся за этот перстень. Отец собирался расстаться с ним лишь на смертном одре, о чём однажды сообщим сыну. Такие старинные вещи никогда не могли очаровать Базиля, он питал любовь к новинкам и модерну, но никак ни к этой древности. ― Проходи, — отец указал на одно из кресел, что стояло перед широким рабочим столом, ― У нас гости. Ты помнишь Альберта? Только сейчас Базиль перевёл взгляд и заметил, что на соседнем кресле сидел мужчина. Гость обернулся, и широкая улыбка расползлась по его простодушному лицу. ― Как же ты вырос, мой маленький поэт! — раздался звонкий, ломаный голос с сильным немецким акцентом. ― Дядя Альберт! — воскликнул Базиль. Этот голос и пушистую седеющую шевелюру, что словно облако обрамляло его морщинистое лицо, он узнал бы из тысячи. Широкие усы, которыми мужчина гордился, всегда веселили Базиля своими движениями, вот и сейчас он не мог сдержать улыбки. Забавный мужчина средних лет редко посещал дом семьи Фертих, но каждое его появление было запоминающимся и ярким. В душе затрепетало старое и давно забытое чувство детской радости, непринуждённой и лёгкой жизни. Рядом с Альбертом все неосознанно чувствовали себя детьми, даже Эрвин, который даже в самых стрессовых ситуациях не проявлял особо никаких эмоций. Дядюшка Альберт, как его звали все кому не лень, ведь называть этого милого мужчину иначе нельзя было, имел странную силу, не поддающуюся объяснениям. Базиль тщетно пытался разгадать его и разгадать трюки и уловки, но каждая попытка оказывалась тщетной. Дядя Альберт для всех своих знакомых, друзей и членов семьи оставался загадкой, волшебным магом, который способен сделать нечто такое, что обязательно принесёт радость всем вокруг. Базиль готов был броситься к Альберту в объятья, но увидев безэмоциональный взгляд отца, скупо пожал гостю руку. О чём мужчины говорили до этого, Базилю было не известно, но как потом рассказал дворецкий, говорили они долго, иногда из кабинета доносились гневные крики. Поверить в то, что отец проявлял столь яркие эмоции, не мог поверить ни Базиль, ни слуги. Странный визит дядюшки переменил Эрвина, в нём явно что-то надломилось. Базилю хотелось верить, что после ухода Альберта, отец изменится, но то были простые мечты. Недолгий, спокойный разговор ни о чём и Базиль, выйдя из кабинета, спустился в зал. Внутри мужчины закружились странные мысли, настороженность предлагала Базилю всё новые детали, о которых он молчаливо раздумывал. ― Подойти-ка ко мне, — необычный голос дяди окликнул Базиля из коридора, ― Не бойся, отец занят, а мы пока пойдем, поговорим, — добродушная, тёплая улыбка растянулась по его лицу. ― Давайте выйдем во внутренний сад, — предложил Базиль. Внутренний сад их дома был общим сразу для нескольких домов. В летнее время тут вывешивали и сушили одежду. На праздниках этот сад становился местом сбора соседей. Тут было особенно тихо, не слышался конный топот и шум редких машин. Тишина нарушалась шелестом листвы и нежным щебетанием птиц, что любили ютиться в кронах деревьев и на бельевых верёвках. Умиротворённый и скрытый уголок, в котором любили сидеть старики и играли дети. Мужчины уселись на грубо сделанную скамью подле невысокого дуба. ― Ты писал ещё что-нибудь, мой маленький поэт? — поинтересовался Альберт. ― К сожалению, нет, я больше не пишу. Отец как-то нашёл стихи и раскритиковал их в пух и прах, — он горько усмехнулся. ― Твой отец плотник, он ничего не смыслит в искусстве! — Альберт ухмыльнулся и провёл рукой по усам, ― Холодает, усы всё жёстче и жёстче становятся. Базиль рассмеялся. Альберт имел над ним некую власть, во многих наставлениях он заменил ему отца и именно благодаря ему Базиль в детстве верил в чудеса. Теперь уже не так, юный мужчина отрицал существование магии и зарёкся больше никогда в них не верить. Каждую встречу Альберт пытался его переубедить, но не выходило. ― Что это у тебя там? — спросил как бы невзначай Альберт. Пока удивление владело Базилем, мужчина протянул руку и достал из кармана пальто собеседника два билета в Театр. Базиль усмехнулся, но взяв их в руки понял, что они пустые. В местах названия, даты и времени белели пустые места. Лишь витиеватая, ало-золотая рамка выдавала то, что это были билеты в сам Королевский театр. ― Что это? — удивлялся Базиль. ― Узнаешь, пока не время, мой мальчик, но ты следи за ними, они у меня такие непредсказуемые, — свой таинственный тон Альберт подкрепил подмигиванием. Он всегда так делал — оставлял после себя тайну, какую-то фразу или вещь над которой юный Базиль ещё долго ломал голову. К вечеру дядюшка Альберт покинул дом семьи Фертих. После ужина, который прошёл превосходно, Базиль отправился в свою комнату. Он слышал стук копыт возницы Альберта и то, как она умчалась прочь. Он сидел на кровати и продолжал разглядывать билеты с разных сторон, крутил их, просвечивал над свечой, но бумага не сдавалась. Тогда он бросил эту затею, оставил билеты на видном месте, дабы наблюдать за ними, как и велел дядя и закурил. Возвращаясь после работы, Базиль всегда закрывался в своей спальне, где было высокое окно с узеньким балконом, на котором матушка высадила прекрасные нежно-розовые, практически зефирные цветы. Там он иногда курил спрятанные от семьи сигареты. Отодвигал глиняную плитку и из образовавшейся маленькой дыры доставал пачку сигарет. Курил он дома крайне редко, лишь в моменты сильных эмоций. В последние месяцы на некие «препараты», что расслабляли лучше всяких сигарет, пошла мода, а Базиль, увлекающийся всеми последними тенденциями, старался идти в ногу со временем, но с наркотиками предпочитал дела не иметь. Понимал и осознавал их опасность, поэтому избегал их как мог. Компания друзей, что вместе с Базилем были завсегдатаями баров, как-то дали ему попробовать. Это был последний раз такого опыта с не самыми приятными ощущениями и воспоминаниями. После одной из таких посиделок в любимом баре у него остался пакетик с белоснежным порошком, который неплохо разжижал мозги и избавлял от волнения. Теперь для самых критических и стрессовых ситуаций у Базиля был запасной вариант, нечто лучше обычных сигарет и алкоголя. Забытья ему не хватало, как и дела жизни. Книги, чернила, газеты… Время шло и в один из дней лучшие друзья, собрав достаточную сумму, выкупили фабрику и прилегающую к ней территорию. Документы подписаны, печати поставлены и ключ, такой тяжёлый и холодный, лёг в ладонь Базиля. Он на мгновение замер, а потом подкинул их в воздух и радостно поймал. Ключ от целого мира был для них лёгок и долгожданен. ― Это наше! — удовлетворённо произнёс Базиль глядя на друга. ― Твоё, Базиль, твоё! Мондраж пробирал до костей, момент поистине грандиозен. Их мечта, хотя нет, его мечта, мечта Базиля в этот день исполнилась. Дерзкая идея, которая обрела кровь и плоть. Огромная территория предстала перед мужчинами, спящие цеха, заросшие дорожки. Всё это теперь ждало их прикосновения, их идей и вдоха новой жизни. Вместе они нашли спонсоров, Алоиз договаривался и прилагал документы с планами, а Базиль рассказывал и описывал всё настолько ярко и чётко, что люди нашлись быстро. Откликались с энтузиазмом, идея давно витала в воздухе и вот, наконец, нашлись смельчаки, что отважились на её воплощение. Так начались месяцы изнурительных работ. О книжном магазинчике пришлось забыть, Базиль больше не мог там работать так часто и долго как раньше. Сандру Ньюман повысили до главного продавца, чему девушка была крайне рада. С любовью не вышло, зато с работой всё шло отлично. С Базилем они остались друзьями и порадовались за успехи друг друга. И вот однажды, придя уставшим и измотанным домой, Базиль узрел краем глаза поблёскивающие золотом лучи света. Билеты проявились! ― Мы идём в Королевский театр! — заявил с порога бара радостный Базиль. ― Базиль, какой Театр?! — негодовал Алоиз. ― У меня билеты, Лоло! — парировал Базиль. Он быстро подошёл к барной стойке, за которой сидел Алоиз, и в доказательство эффектно вытащил из внутреннего кармана пиджака два билета в партер на предстоящую премьеру в Королевском театре. ― Как ты достал билеты? — удивился Алоиз, взяв в руки цветастые прямоугольники, ― Это же премьера, на неё невозможно достать билеты! ― Надо знать нужных людей, тогда тебе откроются все двери, — победно отвечал Базиль, ― Но знаешь, лучше всё же стать именно тем человеком, который будет открывать эти двери другим. Алоиз в радостном удивлении передал билеты своему другу. Базиль снял шляпу и сел рядом с другом. Жестом руки он подозвал бармена и заказал стакан бурбона. Спустя пару минут, бармен вернулся, положил перед Базилем тканевую подложку и поставил стакан с янтарно-коричневой жидкостью. Это было не просто стекло с жидкостью, а целый янтарный мир, заключённый в хрустальные объятья и остужающийся кусочками льда. Низкий и широкий стакан, с толстым днём и лёгкой испариной на внешних стенках, удобно ложился в ладонь, передавая прохладу стекла и едва уловимое тепло от алкоголя. Бурбон переливался золотом и медью в хрупком свете свечей. Этот напиток напоминал об осени, когда разноцветная листва облетала с деревьев и заполоняла мостовые. ― Мы обязательно такими станем, Лоло, верь мне! У нас всё ещё впереди, вот увидишь! — радостно воскликнул Базиль и похлопал друга по плечу. Мягкий, обволакивающий и сложный букет ароматов, что сходил из поблёскивающего стакана привлёк внимание. Ноты пряной корицы, сладкого клинового сиропа и гвоздики соединялся с дубовым дымом и ванилью. Базиль пил понемногу, растягивая столь любимый рецепторам напиток. Он был вдохновлён и хотел передать своё вдохновлённое настроение лучшему другу. ― Я всегда говорил тебе чаще отдыхать, иначе скоро переработаешь и развалишься. А я, знаешь ли, не собираюсь терять лучшего друга по таким пустякам, — Лоло покрутил свой стакан с ромом в руке, ― «Ромео и Джульетта» значит, ну и выбор у тебя, Базиль! — он рассмеялся, ― Новая постановка и дебют новой балерины если не ошибаюсь… ― Новая говоришь? — заинтересовался Базиль и на секунду задумался, ― Вот и поглядим на хорошеньких, молодых леди! «Узнаешь, пока не время…» — сказал ему дядя Альберт при последней их встрече и таинственно подмигнул. Алоиз подумал, что Базиль сам выбрал этот балет от любви к Шекспиру, но на самом деле билеты, как бы нереально это ни звучало, сами выбрали представление. Ещё и в самый первый день премьеры, когда в Королевском театре царит аншлаг. В Театре на такие даты всё раскупалось ещё за год или полтора до назначенных дат. Королевский театр был местом крайне популярным, там мечтали побывать все кому не лень. Большинство жителей Английского королевства заядлые театралы, а премьера для них лакомый кусочек. Сам Театр всегда старался поражать своих зрителей, меняя старые постановки и внося в них нечто новое, что обязательно покоряло сердца зрителей. Сейчас как раз было нужное время для покупки билетов. Премьера ожидалась не раньше, чем летом следующего года. Время пролетело быстро. Реставрация фабрики почти закончена, дело за малым. Судьба благоволила молодым людям, которые взялись за столь сложное дело. Измазанные в краске и штукатурке, они стояли и смотрели на проделанную работу. На улице тепло, распускались цветы, и Королевство утопало в красках раннего лета. Время премьеры столь романтичного и трагичного балета настало. На отложенные деньги Базиль покупает себе изысканный фрак, туфли и шляпу. Одетый с шиком, с модным веянием приближающейся эры арт-деко, он стоял у одной из колонн Королевского театра и ожидал Алоиза, тот должен был приехать с минуты на минуту. Внутри засело какое-то волнение и трепет. Оно поселилось где-то глубоко в груди, под рёбрами и тонкой нитью тянулось к желудку, вызывая лёгкое, едва уловимое покалывание. Предчувствие столь роскошного события будоражили Базиля и вместе с тем пугали. Собираясь дома, Базиль пытался сосредоточиться на выборе подходящих туфель и завязывание галстука на кремовой рубашке, но руки подрагивали, а взгляд то и дело соскальзывал к билетам. Это не был страх, не было и обычного предвкушения. Скорее это было ощущение, будто нечто важное, нечто неизвестное и неясное, витало в воздухе, ожидая своего часа. Ему виделось лицо дядюшки Альберта, он словно дирижер уже поднял свою палочку и вот-вот должна начаться симфония. Это был его непонятный план, но для чего он это всё начал, как проявились билеты? Призрачное ощущение внутри не отпускало Базиля, и даже встретившись с другом, это странное чувство не исчезло, лишь немного притупилось. Театр был наполнен запахами цветов и шампанского. Ликование и роскошь. Мраморные лестницы увешены композициями с лилиями и глицинией. Они подобно реке стекали с перил и сливались в нежно-фиолетовый оттенок. Могущественная люстра сияла и освещала просторный зал. Партер медленно заполнялся людьми. Мужчины прошли к своим местам и сели на кресла из красного бархата. Места находились в первом ряду балкона, с левой стороны от сцены. Вид открывался фантастический! Интересно, сколько Альберт мог отдать за эти билеты, вероятно целое состояние. Спустя некоторое время представление началось. Оглушительные овации, трепет в душе перекликался с эмоциями множества людей вокруг. Взяв в руки бинокль, Базиль принялся рассматривать сцену, декорации и ловить лица актёров. Джульетта появилась на сцене под громкие, но короткие аплодисменты. Всё же новая актриса, люди шли узнать, кто она такая и что из себя представляет. На этой хрупкой девушке лежала непосильная ноша. Сыграть нужно было так, чтобы запомниться людям, полюбиться им и покорить их пресыщенные сердца. Чем дольше Базиль следил за главной героиней, тем яснее видел в ней девушку, чей мимолётный зеленоватый взгляд засел в уме. Он вспомнил её, юную, лет четырнадцати. Ей не хватило денег на книгу о балете. Теперь она подросла, возмужала, имеет скромную известность, и никакие книги ей не понадобились. Почему-то это зрелище и неожиданное видение никак не укладывалось в голове. Он на миг убрал бинокль, перевёл дыхание и вновь поднёс бинокль к глазам. Постарался снова поймать её лицо, сердце забилось чаще от желания взглянуть в её глаза и убедиться в своих мыслях. Духи дамы, что сидела рядом, приняли вид удушающего облака, который смертоносно приближался к Базилю. Облако желало задушить его и воздуха вдруг стало крайне мало. Это она, точно она! Её глаза, которые Базиль не в силах был забыть, хотя прошло уже два года с той встречи. Казалось, память уже давно должна была стереть эти глаза, но нет. Она назло ему не сделала этого. Часы представления показались бы вечными, но теперь, с появлением Джульетты, Базилю стало в разы интереснее следить за сюжетом. Он не был человеком искусства, но любил музыку и атмосферу театра. Он не помнил своего первого и последнего похода в театр, но отчётливо знал, что все те разы ему не понравилось, он чуть не уснул. Теперь же он ловил каждое движение и каждый виток музыки, что звучал из оркестровой ямы. Он смотрел лишь на неё, хотел таким методом заставить её взглянуть вверх, озарить балконы своим светом и покорить актёрской игрой. Базиль старался не моргать и не дышать, чтобы не упустить ни секунды её появлений на сцене. Конец. Влюблённые мертвы. «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте!». На поклоне Базиль вскочил с места и аплодировал, как ему казалось, громче всех. На его глазах выступили слёзы. После мужчины вышли на улицу, на свежий летний воздух. Алоиз вдохнул полной грудью и, подняв голову к чистому небу, пробежался по холодным звёздам каким-то задумчиво-пустым взглядом. Стрекотали сверчки, которые скрывались в тёмных уголках меж зданий. ― Как тебе постановка? На мой взгляд, вышла слишком слезливая, но то заслуга актёрской игры. Да и новая актриса очень мила, как думаешь? ― А? — не расслышал Базиль, ― Постановка хорошая, я, знаешь ли, в Театре последний раз был лет шесть назад, — он тихо и коротко рассмеялся, ― Балерина та… Такое чувство, что я её где-то видел. ― Почему нет? Я допускаю это. Может она являлась тебе во снах, как и многим другим, кто взгляда не сводит с юных балерин? — Алоиз усмехнулся и ударил Базиля локтем в бок. Мужчина чуть шатнулся в сторону и вновь рассмеялся, ударив друга в ответ. Базиль постарался выбросить из головы мысли, которые так резко набросились на него, что он явно не был к этому готов. Лёжа в своей кровати, он вдруг осознал эти чувства, чувства удовлетворения и ликования души. Словно все эти дни он стремился к чему-то неясному, чему-то непонятному и расплывчатому. Следил за билетами, работал над мечтой, и каждое из его затей сопровождала удача. В этот вечер, наконец, случился финал его тяжб. Странное волнение он испытал ещё тогда, когда в груди вдруг что-то кольнуло, и билеты странно сверкнули. Тогда он взглянул на них и обнаружил текст, которого раньше не было. Базиль счёл это хитростью дяди Альберта, который мог использовать проявляющиеся чернила или нечто подобное для того, чтобы создать подобный эффект. Верить в магию Базиль категорически отказывался и отмахивался от любой скупой мысли на этот счёт. Только как ему теперь уснуть, если душа всё никак не может успокоиться, а фантазия возвращается к представлению и перед глазами появляется видение прекрасной зеленоглазой балерины. Он узнал её имя, внимательно рассмотрел афишу и сжимал в ладони театральную программку с описанием сюжета, музыкантов и актёров…