Маэстро

Влюбиться в актрису, точнее балерину, это верх безрассудства и юношеского инфантилизма! Любовь актрис наполнена обманом и вечной игрой, как на сцене, так и за её пределами. Никогда не угадаешь их настоящих. Базиль знал о том, что такая любовь не имеет права на жизнь, точно не в его семье. Отец был бы рад видеть рядом с сыном выдающуюся партию, какую-нибудь графиню или хотя бы состоятельную леди, но никак ни балерину. Хотя, Эрвину ли упрекать сына за невыгодную, театральную любовь! Сам женат на швее и мастерице костюмов для актёров. Он бы принял любой выбор сына в любовном вопросе и никогда бы не упрекнул его за это. Возмущался бы, но принял. Любовь была той малой частичкой в устоях Эрвина, которая не имела требований или строгих условий. Правда, Базиль, по детскому опыту, считал иначе. Проходили недели, а Базиль всё больше убеждался в том, что его душа пылает при одной лишь мысли о той балерине. Он проходил мимо афиш и специально задерживался около них. Глядел на её имя и её расплывчатый нарисованный силуэт, пусть и не был уверен, изображена ли там именно она. Фаина Шэриз — имя это стало для Базиля подобно мёду, приторно сладкому и вязкому. Танцующая в свете софитов, залитая позолоченным цветом и её белоснежное, невесомое платье, под которым виделся купальник и тоненькое тело. Мир сжался до одной единственной точки — её. Эфирная красота, ускользающая из памяти. Базиль ловил себя на том, что мысли постоянно возвращаются к ней, к её тонким царственным запястьям, изумрудным глазам и изгибам грациозного тела. Дни превратились в бесконечные поиски. Крупицы информации, походившие на драгоценность или недостающие частички мозаики, он собирал в единую коллекцию. Базиль не решался увидеть её вновь на сцене, траты сейчас были невозможны, просто не по карману. В работе мужчина забывался и находил спокойствие, но выходя за ворота фабрики, в голову вновь врывалась балерина Шэриз. Ему чудился её образ в толпе, ему представлялся её смех и голос. Ему хотелось знать какая она в жизни, когда талия не утянута пачкой и корсетом балетного купальника. Алоиз не разделял такой озабоченности и старался остужать пыл Базиля. Молодость, право, прощает такое помешательство, поэтому и Алоиз не сильно напирал на друга. Может, то было настоящей любовью Базиля, а препятствовать любви ни в коем случае нельзя. Молодой мужчина умел разделять работу и чувства, поэтому мужчины продолжали методично продвигать свои задумки и идеи на Печатной фабрике…

***

Она помнила вкус отвратительной травяной мази на своих губах и её горький вкус. Этот вкус не просто остался на языке, он въелся в воспоминания, пропитал тело и малейший привкус или клочок аромата мог вернуть воспоминания той ночи. В душе не было ни триумфа, ни облегчения, лишь опустошение и сумбурная бездонная пропасть. Вкус низости, отчаяния и бессилия, а самое страшное, в этом вкусе таилась её первая любовь. В приглушённом свете тяжело было разобрать эмоции, но она смотрела на искажённое лицо Владимира и видела в нём не только его собственную боль, но и отражение своей, гораздо более глубокой и безысходной печали. Хотя может ли взгляд брошенного, израненного человека, от которого отвернулся весь мир и который только сейчас смог оправиться, быть более печальным, чем взгляд амбициозной, относительно счастливой, молодой балерины? Задаваясь вопросом, как всё это произошло, и зачем же она это сделала, Фаина никак не могла сосредоточиться на репетиции. Поддалась своим желаниям. Но ведь он ответил ей, поддержал и вёл поцелуй. Владимир делал это так кротко и в тоже время страстно. Он не напирал, не мог поверить, что это происходит в реальности, а не в его пьяном сне. Прислушиваясь к Фаине и её телесным, чуть резким движениям, Владимир старался быть крайне осторожным. На большее он в ту ночь не решился, не сделал бы этого. Потревожить её покой Нижинский бы себе не позволил. Он и так слишком расслабился, разрешил себе слёзы и этот поцелуй. Утром, когда Фаина уже ушла, Нижинский стоял у балкона. Квартира без этой светлой девушки опускалась в мрачную, звенящую тишину. Рука, слегка подрагивая, извлекла из помятой пачки последнюю сигарету. Тонкая и хрупкая. Напоминавшая ему Фаину, словно последняя надежда, за которую он отчаянно и рьяно цеплялся. Резкий, шершавый звук и маленький огонёк зажегся в его руках, покрытых ссадинами и ранками. Зажав сигарету в разбитых губах, он закурил и от затухшей спички вверх потянулся едкий, незримый столбик дыма, который быстро развеялся по ветру. Втягивая дым, глубоко, до самого дна лёгких, он пытался вдохнуть саму суть забвенья. Первая затяжка вышла резкой и обжигающей, но за ней последовало странное, почти мазохистское облегчение. Никотин медленно проникал в раны. Каждая трещина на губах отзывалась легким, но отчётливым покалыванием. Словно яд, никотин просачивался, исцелял или, по крайне мере, заглушал боль. Затем дым, выдыхаемый медленно, обволакивал пальцы, которые держали ценную сигарету. И здесь, на царапинах и мозолях, никотин тоже находил свой путь. Он нежно, но настойчиво проникал в открытые поры, в тонкие надрезы, вызывая едва заметное жжение. Кожа вокруг повреждений покраснела, и мужчина чувствовал, как эта химическая горечь впитывается в кожу. Он глянул вниз усталым, сонным взглядом. ― Второй этаж, низко… Много раз он задавался этой мыслью и столько же раз его печалил итог. Смог бы он убить себя? Мужчина не мог ответить на этот вопрос. Может, когда-то он не побоялся бы и сделал это, но теперь он рассуждал иначе. Жизнь была дана ему в начале марта и всё что происходит с ним, это чей-то замысел. Сколько отмерено земной жизни, неизвестно ни одному человеку, так что незачем лишать себя возможности увидеть все её чудеса. «Нужно отпустить её и не портить её жизнь собой…» — раздался гомон нравоучительных голосов. Безумие проснулось, но на сей раз, оно было удивительно праведным. Голоса в голове и муть перед взором, что заставила Владимира пошатнуться, взывали мужчину одуматься, отбросить то, что можно было смело назвать чувствами. Голоса говорили о Фаине, у которой вся жизнь впереди. Владимир уже всё прожил. Он ещё не осознавал этого, но уже был согласен со своими навязчивыми голосами. Они говорили и говорили, сбивали с ног своим шумом. Голова ужасно кружилась и гудела. Мужчина выронил сигарету и отшатнулся в комнату, практически упав на пол. Присев на кровать, Нижинский схватился за голову и вновь заплакал… Экспериментальный балет, на мистическую тему, нашёл отклик у узкого круга зрителей, но особенной любви у народа не получил. Короля он и вовсе напугал. Королевский театр принял решение больше не браться за нечто подобное, ориентироваться на классические произведения. Быстро сняв этот балет с проката, в театре началась работа над новым, точнее старым, балетом. Решено было поставить «Ромео и Джульетту». Как раз когда завершатся все приготовления, в Королевстве наступит лето. Эта прекрасная солнечная пора стала бы идеальной для подобной постановки. Нежаркое и не знойное, а напротив удивительно мягкое, ласковое, словно прикосновение к шёлку. Лето в Английское королевство приходит неспешно, с тихим шелестом ветра в кронах старых дубов и с робкими лучами солнца. Пора тихой радости, любви и прогулок. Щедрое, умиротворённое солнце заливает цветастые улочки Королевства. Дни становятся длиннее, и вечерний свет задерживается на небе, окрашивая его в розо-фиолетовые оттенки. Чистые, звёздные небеса открываются, когда время уже совсем позднее. Оно показывается любителям ночных променадов и свиданий под ясной, серебристой луной. Фасады домов оживают благодаря цветущим розам и петуниям в оконных ящиках. Парки и скверы, становящиеся центрами притяжения. Они наполняются смехом детей и шелестом страниц книг, покачивающихся в руках отдыхающих. Уличные кафе возвращают столики на мостовые, и в воздухе зарождается смесь из ароматов свежевыпеченных булочек и терпкого кофе. Подобная магия в Английском королевстве происходит ещё зимой, когда люди снуют по бутикам в поисках рождественских подарков, а блестящий, белый снег ложится на крыши зданий и меховые манто горожан. В Королевском театре развязали войну две девушки. Одна алая, словно кровавая роза с золотым, острым стеблем, а вторая стойкая белая лилия, которая способна выжить при любой непогоде. Война их велась незаметно, но их противостояние постоянно витало в воздухе. Взгляды приобретали испепеляющие искры, под которые вряд ли кто-то захочет попасть. Некоронованная королева и самозванка, которая метит занять место этой самой королевы. Когда на горизонте замаячила новая роль, Софья была уверена в том, что именно она исполнит ведущую партию. Распределение ролей всегда было простой формальностью. Она прима, а значит именно ей исполнять главные роли. Но гадкий утёнок оказался изворотливее. Неизвестно, что именно предприняла Фаина, но в один из дней Балетмейстер, объявляя роли, сказал: ― Ромео — Бомонт, Джульетта… — он обвёл взглядом двух девушек, что стояли в противоположных концах репетиционного зала, ― Софья… — и когда та довольно выдохнула и улыбнулась, мужчина добавил, ― В этот раз не ты. Хочу поставить на главную партию Фаину, — он посмотрел на юную особу, ― Не подведи меня! Фаина распахнула глаза и неосознанно перевела взгляд на Приму. Увидев её негодование и шок, который так ясно отобразился в её глазах, Фаина вернула лицу привычный высокомерный вид. Внутри она ликовала, но снаружи осталась холодной и лишь немного радостной. Почтительно склонив голову и поблагодарив Добервиля, девушка добавила: ― Je ne vous laisserai pas tomber, Jean! Впервые она обратилась к Балетмейстеру по имени, что вызвало ещё больше негодования со стороны Примы. Жан же усмехнулся, нрав Фаины был ему по душе. Выступление в мистическом балете убедило Балетмейстера в том, что он не ошибся в своих чувствах. В юной француженке скрывался божественный талант. Можно было бы подумать, что немаловажную роль сыграла родная, французская кровь, но это было вовсе не так. Добервиль далеко не француз и вообще не имеет ничего общего с соседним Королевством. Софья подняла глаза и сурово свела брови. Хоть у неё и так было множество выступлений, в которых она задействована, она всё равно посчитала это своим личным проигрышем. Софья не хотела терять ни крупицы своих ролей. Её предали, променяли на молоденькую девчонку, балерину из первого состава! Это было не просто разочарование, это был шок, который пронзил Софью до самых костей. Кровь отхлынула от лица, оставляя его мертвенно бледной маской. В этот короткий момент годы трудов на благо Театра обрушались на неё. Старая, словно брошенная у ветхого причала яхта. Она никак не хотела мириться с проигрышем! Фаина появилась неожиданно в жизни их труппы. Молодая, дерзкая, с глазами, полными необузданного огня и амбиций. Поначалу Софья снисходительно ей улыбалась, спускала ей с рук многое, наблюдала за новенькой и держала дистанцию. Никогда бы в её голове, до сих пор, не родилась бы мысль о том, что этот «гадкий утёнок» способен занять её место. Сощурив глаза, Прима затаила горькую обиду. В голове закружились интриги, которыми она желала опорочить имя Шэриз. Она уже проворачивала подобное, ей это не составляло труда, а скорее забавляло. С год назад в Театре тоже появлялся самородок, но грязные слухи буквально уничтожили карьеру той молоденькой балерины. Софья решила, что теперь наступила очередь Фаины Шэриз. Одной из явных интриг было то, что Директор Королевского театра обожал юных девушек. Это была его слабость, страсть и самый главный порок. Он часто вызывал к себе в кабинет миленьких леди, и что там творилось неведомо никому, лишь вековым стенам Театра. Он заманивал их сладкими речами о главных ролях, о деньгах и уважении в творческих кругах. Но ничего не давалось даром, за это девушки платили своим телом. Из-за этого по Королевству расползались ужасные слухи о том, что если девушка получает главные партии, неважно балет то был или опера, она обязательно прошла через кабинет Директора. Тучный, сальный мужчина, низкого роста сидел за своим широким столом. В небольшом кабинете всегда было накурено, а в пепельнице тлели сигары. Дым тяжело выходил из малюсенькой форточки в углу единственного окна. Одним вечером, когда репетиции закончились, а на улице сгущались сумерки, Фаину позвали в кабинет Директора Театра. Девушка никогда не задумывалась о том, кто же управляет этим местом. Директор был призраком Театра. Он всегда скрывался в тени, избегал зеркал и не присутствовал на важных встречах. Может, боялся встретиться со своим жабьем отражением и критикой окружающих? В кабинете царил полумрак, горело ничтожно малое количество свечей. Аромат старых книг и театральной пыли, обычно вдохновляющий, здесь казался тяжёлым предвестником угрозы. Рабочий стол стоял прямо напротив входной двери. Фигура мужчины виделась монументальной фигурой, объятой гнетущей темнотой. Лицо привычно скрывал мрак. Он пригласил Фаину сесть на кресло, что стояло подле его рабочего стола. Даже так девушка не смогла разглядеть его лица, лишь в один момент, когда дверь захлопнулась, в отблеске мужских глаз свернул сомнительный огонёк. Директор завёл разговор о Театре, спросил, как Фаина устроилась. Девушка отвечала спокойно, коротко и неохотно. Она чувствовала как Театр медленно, но верно, покидали люди и как они с Директором остаются одни в звенящей тишине покинутого здания. После мужчина завёл разговор о таланте Шэриз, о том, как ему понравилась её первая, масштабная роль и как она хороша на сцене. Взгляд то и дело скользил по телу Фаины, девушка прекрасно чувствовала это. Холод отвращения пробегал по спине. ― Ты знаешь себе цену, Фаина, потому что рождена для сцены! ― Благодарю вас за такие лестные слова, — Фаина коротко склонила голову, и тело её вмиг напряглось. Директор встал со своего кресла. Скрип кресла разнёсся по комнате и резанул слух. Он надвигался и что-то говорил, но голос его звучал отдалённо, словно под толщей воды. Запах одеколона становился всё ближе. Фаина краем глаза следила за его силуэтом, что мелькал за спиной. Потом он аккуратно положил свою крупную, потную ладонь на хрупкое девичье плечо и легонько сжал. Фаина чуть согнулась, груз мужской ладони оказался неподъёмным, хотя он пока не давил на неё. ― Ты знаешь, что власть здесь Я? Знаешь. И я уверен, что ты знаешь, как распределяются главные роли. Их согласуют со мной, — его голос приближался к уху Фаины, ― Ты смышлёная девушка, не то, что другие. Все видят в тебе это, и это многим нравится, а некоторым ой как не нравится, — его дыхание и гадкий смешок обожгли кожу шеи, ― Но главное то, что это нравится мне… На участке между шеей и плечом припал влажный поцелуй. Фаина застыла, всё её естество свернулось калачиком в глубине сознания. Внутри засел ком тошноты и пустоты. В мужских глазах сверкнул недобрый огонек, прежде чем он их прикрыл. С наслаждением и вожделением он позволял себе прикосновения к девушке. ― Я возьму тебя и поведу через тернистый путь к вершине театрально олимпа. Тебе нужно лишь ответить мне взаимностью. Ты знаешь, что такое любовь? — он будто разговаривал сам с собой, и от каждого слова несло мерзким душком. Сальные обещания, хищные взгляды, которые бесцеремонно разглядывали спину и волосы Фаины. Он пытался наглым образом завладеть ей, осквернить душу и купить девушку ложными речами. Что-то внутри оборвалось, когда мужская ладонь грубо и больно сжала правую девичью грудь. Фаина резко встрепенулась, ахнула и попыталась закричать. Директор перехватил её и попытался зажать девушке рот, тогда Фаина резко укусила мужчину. Тот гаркнул что-то невнятное и отстранился, потирая рану. Ещё немного и Фаина могла бы оставить на его ладони не только вмятины и синяк, но и кровавые отметины. ― Мой талант не товар, господин! — Фаина вскочила с места и принялась отходить к двери, ― Вы идиот, если считаете иначе. Сколько девушек повелось на ваши тошнотворные, пустые речи, скольких вы опорочили?! Abominable! Опешивший Директор не сразу взглянул на девушку. Некогда самодовольный вид, теперь исказился страхом и яростью. Дикий кабан, который в любую секунду готов был рвануть к девушке и напасть на неё всем своим весом. Фаина понимала всю опасность ситуации, поэтому более уверено начала отходить к двери, не сводя взгляда с этого «кабана». ― Я ошибся. Ты глупа, как и все они! Такая ошибка, деточка, и как же ты будешь жалеть о ней… Он не решался подходить, лишь бросал озлобленные взгляды и пытался запугать. Но Фаина уже не слушала его, в ней самой закипал гнев, столь грозный, что всем лучше держаться подальше. Ей хотелось схватить Директора за голову и разбить его лицо об край рабочего стола, хотелось выжечь ему глаза тлеющими в пепельнице сигарами. ― Я лучше буду танцевать в самом маленьком и никудышном театре Королевства, чем стану вашей игрушкой. Мои роли я заработаю сама, своим трудом, а не вашей милостью! — отрезала девушка. Слова дались Фаине тяжело, она выплюнула их ему в лицо, и с гордостью подняв голову, смерила жалкого, пухлого мужчину презрительным взглядом. Сейчас он виделся ей жуком, которого не жалко раздавить, но марать обувь не очень-то хотелось. Дрожащей рукой, нащупав ручку двери, она быстро её открыла и выскользнула из кабинета. Директор остался с синяком на ладони и разбитым самомнением. Фаина же вдохнула полной грудью воздух Театра, который за пределами злополучного кабинета, успокаивал встревоженные нервы. Только сейчас она осознала, как на самом деле боялась, как бешено колотилось сердце и как тело бросало в холодный пот. Грудь болела и ныла, дыхания не хватало. Отойдя подальше на ватных ногах, Фаина принялась жадно глотать воздух. Она казалась себе грязной, поэтому девушка мечтала лишь о горячей ванне и забытье. Она отдавала себе отчёт, что теперь её могли исключить из Театра, что карьера в этом месте может быть закончена и растоптана в прах. Сидя уже дома, в горячей воде, она в задумчивости натирала правую грудь жёсткой мочалкой. Кожа раскраснелась и начинала кровоточить сквозь маленькие порезы, которые оставляли монотонные движения и грубая поверхность слабо мыльной мочалки. Мыслей в голове совсем уж не осталось. Голова опустела и перед глазами всё плыло. Фаина продолжала натирать себя до тех пор, пока практически не сняла верхний слой кожи. Всю ночь она не могла уснуть, так как оголённая кожа невыносимо ныла. Наутро она втайне от родителей забинтовала рану. Но если кожу ещё можно было спасти, то вот душу вряд ли. Сказочная магия, теплящаяся внутри, утекала сквозь багровые раны. Фаина опасалась возвращаться в Королевский Театр. Было чувство, что стоит ей переступить порог, как все остервенело набросятся на неё и она умрёт у подножия величественных колонн, а статуи, украшавшие стены Театра будут презрительно глядеть на её изуродованное тело и вырванные волосы. Пересилив себя, и найдя остатки сил, она всё же вернулась, посетила репетиции и ничего не произошло. Никто и ничего не знал о том вечере. Фаине даже показалась, что об её вызове к директору никто даже не догадывался. Тогда Фаина поняла, что знает о домогательстве только она и Директор и что тот не распространялся об этом. Разумеется, кто хочет портить себе жизнь и грязнить собственное имя, когда оно и так уже много лет возится в каше слухов. Увольнения так же не последовало. Все вокруг удивлялись изнеможённой Фаине, справлялись о её здоровье и нервных тиках. В тот день домой она ушла раньше всех. Добервиль разволновался и отпустил её. Фаина вновь взялась за усердную работу, и успех настиг её случайно. В этот день Балетмейстер сообщил о распределении ролей, чем ошеломил всех вокруг. Фаина получила роль без грязи, обещанной Директором. Софья же решила это изменить, поэтому очень скоро по Театру поползи логичные слухи, которые мало кого удивляли. О наклонностях Директора знали все, но помалкивали, дабы не лишиться вакантного местечка в самом Королевском театре. Деспотизм и тщеславие тянулись из кабинета Директора, который располагался на четвёртом этаже, словно щупальца страшного монстра. Фаина поняла, что с этим нужно было что-то сделать. Таким местом как Театр должен управлять человек совершенно иных качеств. Может такой же глуповатый, чтобы его власть не мешала актёрам жить. Прошло полгода. Английское королевство окрасилось в сочный зелёный оттенок. Заработали многочисленные фонтаны, которые принесли с собой приятную, влажную прохладу. В Театре всё готово к приёму гостей! Премьера «Ромео и Джульетты», пусть и не принесла Фаине Шэриз ошеломительной славы и любви народа, (всему своё время дамы и господа), зато она имела поистине исторический масштаб. Владимир Нижинский отважился на невозможное, по крайней мере, раньше ему бы так точно показалось. Он вошёл в главные двери Королевского театра, прошёл по просторному, мраморному холлу, взял с подноса бокал шампанского и принялся рассматривать толпу гостей. Он стоял внизу лестницы и старался не привлекать к себе лишнего внимания, но взгляды то и дело летели в его сторону. Натянув пониже шляпу, подарок Фаины, он опустил голову и рассматривал всё вокруг с импровизированного маскировочного пункта. Из верхнего кармана старого пиджака выглядывал шёлковый, золотистый платок. Работа не самая дорогая, но явно искусная. Это был ещё один подарок Фаины и в такой знаменательный день он впервые достал его из крошечной коробочки, которую он аккуратно хранил в верхнем шкафчике прикроватной тумбочки. Волнение играло в жилах, и всякий раз тревожило нервы. Нижинскому показался удушливым галстук, перевязанный, кажется, раз пять, а пиджак и вовсе представился в его фантазии средневековыми, тяжелейшими доспехами. Нервно схватившись за одну из пуговиц пиджака, он резко расстегнул его. Стало полегче. Ему помогали и успокаивали слова Фаины: «Забудьте о них и ведите себя как прежде, как вёл бы себя великий Премьер Владимир Нижинский!». Это внушало уверенность и вот он уже глядит на всех в ответ и взгляд этот непоколебим и силён. Шёпот разносился по Королевскому театру и долетал до самых отдалённых помещений. Все быстро узнали о его приходе, и его появление навело массу шума. ― Теперь понятно, кто твой учитель. Я была права, — бросила Софья, прежде чем занять почётное место в зале. Даже она хотела поглядеть на дебют юной Шэриз, лелея в сердце надежду, что всё это окажется для юной балерины провалом. ― Как и всегда, — усмехнулся Бомонт и потянулся поцеловать руку Примы. Его замечание вышло не поддерживающим, а скорее саркастичным, что немало разозлило Софью. Фыркнув, она выдернула свою руку из руки мужчины и ушла в зал. Её привычно алый образ скрылся в конце коридора, а терпкий, дорогой аромат испарился только спустя какое-то время. Духи напоминали о присутствии Примы всего пару мгновений, об этой недовольной и оскорблённой женщине, но даже этого хватило, чтобы Фаина вновь ощутила триумф своей победы. Законная роль Примы досталась балерине из первого состава, такое было просто невозможно! Верхушку иерархии балета занимала Прима и Премьер, их разнообразие ролей было самым обширным. Следом за ними шли актёры первого состава, за ними второго. В самом же низу находился кордебалет — некий фон для главных актёров. ― Не бойся, дорогуша, страх никчёмен по сравнению с нами! Играй и вложи всю себя в роль. Так ты докажешь Софье, что это роль только твоя и ничья больше! — подбадривал Бомонт. ― Я и не боюсь, — соврала Фаина, пытаясь убедить себя в том, что ложь сейчас это правда. ― Ну конечно, Фаина, конечно! — понимающе продолжал мужчина, ― Тебе право следует присматривать за ней. Видишь ли, Софья у нас обучена стрельбе из лука и множество раз выезжала на охоту в английские леса. Если она возьмёт в руки свой лук, будь уверена, она не промахнётся, — добавил он как бы между делом, ― Ты мне лучше скажи, правда, что в зале твой учитель? Тот самый Нижинский? ― Да, это он, — отвечала девушка, ― Владимир Нижинский стал моим учителем с первых дней моего поступления сюда. ― Что ж, значит он ещё на что-то да годен, — смеялся Бомонт, ― И раз ты сегодня будешь исполнять главную партию Примы, это можно считать его возвращением и победой! Довольно сносным возвращением прошу заметить. Фаина сомневалась, называя себя ученицей Нижинского, ровно так же сам Владимир боялся называть себя учителем Фаины. Эти слова витали в воздухе и воспринимались, как нечто само собой разумеющееся. Во сне она звала его никак иначе, как маэстро, а он в свою очередь, в этих девичьих снах, называл Фаину просто Фани. Между ними протянулась столь прочная нить, разорвать которую не способно ни время, ни пространство. В тот день на премьере присутствовали двое мужчин, смотревших на Фаину с искренним и любовным восхищением. Один сидел на балконе и глядел на неё сквозь театральный бинокль, а другой в партере. Тот второй, Нижинский, нервно ёрзал и не мог усесться на своём месте. Он поглядывал по сторонам и терялся всякий раз, когда глаза его встречались с кем-нибудь. В зале стало совсем некомфортно, а навязчивые голоса норовили всё ему испортить. Успокоился он, когда началось представление. Занавес медленно открылся, и он вновь увидел некогда родную сцену. Он отдал служению Театра практически всю свою жизнь, знал там каждый уголок. Мало что изменилось в обустройстве театра с его уходом. Глядя на сцену его то и дело донимали демоны прошлого. Они назойливыми призраками мелькали перед глазами, от чего ему приходилось часто моргать. Один раз он так мотнул головой от болезненного воспоминания, что рядом сидевшая женщина грубо на него шикнула. Наконец сцена засияла, не от многочисленных софитов, а от появления на ней Фаины Шэриз. Призраки улетучились, голова тут же прояснилась, голоса замолчали. Фаина была его лекарством от боли, от видений и от всего плохого, что постоянно донимало израненного мужчину. Его взгляд вперился в неё. Он видел в Фаине частичку себя, вспоминал многочасовые тренировки и уроки. Эти воспоминания были настолько ему дороги, что по щеке потекла тоненькая слеза. В этой влаге отражался силуэт родной сцены, которая, Владимир точно чувствовал, не отвернулась от него и изящной Фаины, которая очаровывала всех своим изяществом и мастерством. Постановка приближалась к концу. Финальной партией, которая завершала балет, было па-де-де двух влюблённых. Тёмный, траурный фон, дымка, что расползалась по сцене. Бомонт и Фаина в белых, ангельских одеяниях, соединённые на века в раю Ромео и Джульетта. В моменте их трагичного танца девушка вдруг подошла к краю сцены и протянула руку Нижинскому. Он распахнул глаза, и удивление пронзило его и без того напряжённое тело. Мужчина огляделся по сторонам, но все продолжали заворожённо глядеть на сцену. Вложив свою руку в её, Владимир поднялся на сцену. Одежда магическим образом изменилась, он перевоплотился в юного Ромео. Пыл любви вновь будоражил кровь адреналином. Они с любимой теперь вместе, пусть и в реальности они были уже мертвы, но здесь, на небесах, они всё так же живы. Подхватив Фаину-Джульетту, он закружил её в каком-то искусном па. Поражаясь, откуда он знает все необходимые движения, мужчина продолжал играть, словно готовился к этому так же усиленно, как и Шэриз. И вот финальное па-де-де, учитель и его ученица летали над сценой. Не зря Нижинского в своё время называли чертёнком, ведь он никогда не мог вовремя с музыкой приземлиться на сцену, предпочитая лишние секунды задержаться в воздухе. В его руки приземлилась Фаина, и он поднял её на вытянутых руках над своей головой. Она глядела куда-то перед собой. Томное выражение глаз влюблённой девы снизу было плохо различимо. Владимиру оставалось лишь рассматривать её контуры и черты хрустального лица. Вдруг она опустила голову вниз, и мужчина уловил невесомую улыбку. Он сильнее сжал девичью талию. Страха уронить столь хрупкое создание не было, он точно знал, что удержит её, что выстоит. Они смотрели друг на друга, ни на секунду не разрывая зрительный контакт. Потом Нижинский медленно-медленно опустил Фани на сцену. Девушка встала и оказалась практически наравне со своим учителем. В нос ударил запах привычного лавандового мыла, которым пользовалась Фаина и аромат канифоли и талька доносившийся из-за кулис. В этой стойкой девушке была некая внутренняя мелодия, которая резонировала с его собственной, давно затихшей музыкой. В моменте зрительный зал погрузился в непроглядный мрак. Они вдвоём, да ещё и на сцене Королевского театра! Это не была страсть юноши, это была глубокая, корневая привязанность, сродни той, что испытывает скульптор к своему лучшему творению, или садовник к своему редкому цветку. Фаина Шэриз была его продолжением, её слова сбылись сегодня. Его лучшее «я» из всех возможных «я». Фаина перевела взгляд в зал. Владимир вернулся обратно на своё место. Он сидел в восьмом ряду, недалеко от сцены, поэтому его лицо было различимо в полумраке. То, что он увидел, оказалось простым видением. Мужчина пропустил финальное па-де-де главных героев, зато получил нечто сокровенное для себя. Владимир подумал о том, что выражение лица Фаины несколько сметённое, словно она увидела тоже, что и он. То видение, как прощальный незримый танец. Она исполняла партию не с Бомонтом, а с ним, с Нижинским. Пусть это и привиделось только им двоим. После он ещё долго рассуждал обо всё и ни о чём. Мысли его заполняло невыраженное счастье и желание гордо обнять свою ученицу. Исполнить это он смог только когда они остались наедине. Никто из них не сказал про видение, предпочли оставить это тайной. Птенцу пора покидать гнездо, Нижинский сделал достаточно, всё, что было в его силах. Танец стал его исповедью перед уходом навсегда. Он выучил Фаину, пусть они и остались далеки друг от друга, как простые слова «да» и «нет». Владимир знал, когда Фаина устала, когда рассержена или опечалена. Он оберегал эту снаружи стойкую, а внутри хрупкую, девчушку с отчаянной нежностью. Родной человек, часть его плоти и крови, хотя между ними не могло быть кровных уз. Увидев её во всей красе на сцене, он увидел себя молодого, полного яростного огня. Он танцевал через неё, каждое движение было его движением, а каждый взгляд, виделся ему своим собственным. Расставаться больно, но Владимир знал и даже предсказывал тот день. Он готовился к нему с тех пор, как однажды Фаина ворвалась к нему с радостной новостью: ― Мне дали партию Джульетты! Она бросилась к нему, и мужчине ничего не осталось, как заключить девушку в свои объятья. Они редко обнимали друг друга и вообще никогда не касались без особой надобности. Девушка всё говорила и говорила, это стало непростым продвижением по карьере, и Нижинский это осознавал. Закружив её в своих руках и смеясь вместе с ней, он внутри себя понял, что скоро ему придётся уйти из её жизни. К этому он успел подготовиться. Прощальным подарком стала пластинка Вертинского, та самая, но ценнее прочих. Именно её впервые услышала Фаина Шэриз и тогда полюбила музыку этого своеобразного исполнителя. Пластинку так же выделял размашистый автограф исполнителя и дружеская подпись:

«Вове — другу, брату и дьяволу! Шура»

Взяв такую ценность в руки, Фаина долго отказывалась принять столь значимый для Владимира подарок, на что тот ответил: ― Самое дорогое, для самой дорогой. Прими его, Фани, прощу! Его молящий взгляд вынудил девушку принять подарок. Она не могла до конца осознать, что сегодня они видятся, наверное, в последний раз. Крутя пластинку в руках, она отложила её в сторону, и смущённо приблизилась к мужчине. Он стоял недвижно, молча, лишь тяжёлое дыхание выдавало в нём жизнь. Нужно было попрощаться, но как это сделать, когда слова застряли в горле, а сердце бьётся так громко, что, казалось, заглушает все звуки вокруг? Преодолевая невидимое сопротивление, Фаина подняла руку. Её пальцы, привыкшие к точности балетных движений, сначала коснулись рукава его рубашки. Лёгкое, практически мимолётное касание, как проверка, некое позволение. Затем, с чуть большей решимостью, её ладонь легла на его предплечье, задержалась, ощупывая мягкую, вельветовую ткань мужского пиджака. Собравшись с духом, Фаина подняла глаза. В этот взгляд она постаралась вложить свою любовь, восхищение и вместе с тем благодарность за всё то, что они прошли вместе. Она знала, Владимир всё понимает. Он глядел с печальной радостью на свою единственную и самую любимую ученицу. Мужчина подался вперёд, и Фаина, сделав последний шаг, заключила его в объятья. В этот раз она обнимала иначе, касалась не так как всегда. Это напомнило их странный вечер, а вместе с тем запах и вкус травяной мази. Владимир возненавидел этот запах. Он ненавидел его за то, что он был неразрывно связан с его собственными ошибками, с бессонными ночами и упущенными возможностями. Этот аромат стал его личным клеймом, которое видел лишь он один. Мужчина мечтал избавиться от него, смыть, стереть из памяти, но этот стойкий аромат никак не хотел его отпускать. Девичья голова уткнулась в мужское плечо, и он с удовольствием зарылся носом в её волосы. Объятье не двух любовников, а двух душ, которые слишком долго жили в резонансе. Владимир обнимал в ответ. Поначалу с особой осторожностью, поглаживая то её руки, то плечи, а затем, осмелев, прижимал к себе крепко, обвивая тело девушки. ― Ты — зеркало моей души, — прошептал Нижинский, ― С тобой я становлюсь всё более похожим на себя, и откровенно говоря, это лучшая версия меня самого. Внизу, на вымощенной крупным камнем улице, уже ждала карета. Её тёмный, поблёскивающий в свете фонарей силуэт, сулил неминуемое расставание. Лошадь нетерпеливо переступала и стукала копытами. Дальше начнётся новая жизнь без него, без неё. Объятье длилось недолго, но в нём уместилась целая вечность. Прощались так тихонько и трепетно. Фаина подняла голову и встретилась с взглядом Владимира. В глазах не было ни мольбы, ни страха, лишь чистое, отчаянное осознание момента. Губы сами потянулись друг к другу и коснулись невесомо. Глубокое уважение к той хрупкой грани, которую Нижинский никогда не позволял себе пересечь. Вкус её губ был для него вкусом терпкого миндаля и свежего снега, вкусом всего того, что он любил и что должен был оставить. Владимир почувствовал, как девичьи губы дрогнули, и это дало ему право углубить поцелуй. Лишь на мгновение, чтобы запечатлеть этот вкус и эмоции в своей памяти навсегда. Запасной ключ от этой квартиры он оставил Фаине. Она взяла пластинку и, выйдя в коридор, Владимир закрыл квартиру. В замке щёлкнуло раза три, и пространство вновь опустилось в тишину. Он взял её за руку и переплёл пальцы. Спускаясь по лестнице каждый их шаг, отдавал глухим стуком в сердце. Шаг, ещё один. Открытая дверь, за ней злополучная карета. Обычно строгие и проницательные глаза, теперь были затуманены. Владимир легонько сжал руку Фаины и, отпустив, подошёл к карете. Багаж уложен, извозчик готов ехать. Последний взгляд, короткая, неуверенная улыбка. ― Всё будет хорошо, я уверен, Фани. Помни о своей силе и не смей о ней забывать. В тебе ведь так много этой магии Шэриз, эта магия настоящее чудо! ― Смогу ли я без вас? — молвила Фаина. ― Сможешь, — бросил Владимир, ― Отбрось слёзы и печаль. Этому нет места в твоём сердце. У тебя впереди столько работы, столько жизни! Не жалей себя и не трать время на мысли об упущенных возможностях и несбывшихся мечтах, поверь мне… Нижинский замолчал, осёк себя, боялся сказать лишнего. Фаина так же молчала, всё глядела на него, стараясь запомнить его образ. Он поцеловал её в макушку и сел в карету. Дверца мерзко хлопнула, и больше мужчина не взглянул на девушку. Карета тронулась, медленно набирая ход. Фаина прижимала к груди пластинку до тех пор, пока карета не скрылась за поворотом. Стук копыт умолкал и остался лишь стук встревоженного сердца, которое никак не могло найти покой. Девушка пошла следом, в направление уехавшей кареты. Заглянув за угол, она ещё могла видеть силуэт быстро удаляющейся кареты. Вот она и осталась одна. Может неправильно, что Владимир Нижинский оставил её. Фаина рассуждала обо всём пока шла домой. Он не объяснил причину своего скорого отъезда, твёрдо и безжалостно сообщил об этом. Знал бы он, как ему безоговорочно верит его ученица. Фаина не спрашивала, не уточняла. Она приняла сей факт и теперь готовилась жить одна, без его поддержки и без его заботы. Они расстались в конце лета…