Светлая печаль

Двое людей, вроде бы незнакомых друг с другом, удивительно быстро нашли общий язык. Они говорили взахлёб, позабыв приличия и чины. Атмосфера, тихий джаз звучащий со сцены и полумрак бара даровали им право на искренность. Им не было дела до того, кто они на самом деле. В эти часы незнакомцы лишь наслаждались мимолётным мгновением и пьянящим вкусом юной свободы. Перебравшись за уединённый столик в одной из ниш и заказав ещё по бокалу, Фаина с лукавым любопытством решила узнать у своего спутника о том, что же тот делал на сцене. — Признайтесь, вы же не музыкант, — утвердительно произнесла она, внимательно изучая его грубые для пианиста пальцы. — Вы так проницательны, мадмуазель, — с мягкой улыбкой отозвался он, — Я поэт. — В таком случае, как же вы оказались в рядах этих доблестных и весьма нетрезвых джентльменов? Пришло время открыть завесу тайны над личностью этого молодого человека, чьё имя до сих пор оставалось в тайне. Этот человек играл на пианино, смертельно любил бурбон и называл себя поэтом, а имя ему Базиль Фертих. Нет сомнений, что это именно Базиль, но Фаина ещё не знала его имени, не помнила, что их пути уже пересекались в книжном магазине недалеко от её дома. Не догадывалась она и о том, что он был негласным свидетелем её личного триумфа и что он влюблён в тот призрачный, недосягаемый образ прекрасной Джульетты, который девушка исполняла на сцене. Фаина подозревала, видела в его светлых, пронзительных глазах осознание и понимание. Складывалось впечатление, что этот человек знает о ней гораздо больше, чем она знала о нём. Это читалось в выражении его лица, в интонациях голоса и в том, как он ловил каждое её слово и движение. При этом Базиль оставался учтивым и галантным. В нём не было ни капли навязчивости одержимого фаната. Он был эстетом, созерцателем, умеющим восхищаться красотой со стороны, не пытаясь её присвоить. Сама же Фаина вопреки привычной сдержанности и отстранённости, ощущала, как внутри неё разгорается живой, почти детский интерес к этому странному, растрепанному человеку без имени. — Это пианино стоит тут ещё с открытия паба, — Базиль кивнул в сторону сцены, — И все, кто желает, может сыграть на нём. А сегодня у группы не задалось с пианистом, вот Джон и пригласил меня выручить ребят. Базиль опустошил свой стакан и добавил с искренним восхищением: — Рекомендую послушать их ещё хотя бы раз. Они отличные музыканты, в жилах которых течёт чистый джаз! Мужчина говорил без хвастовства, не стремясь возвысить свою игру. Он лишь помог знакомым, чтобы их выступление обрело ту полноту, которую они задумывали. — Надеюсь, после сегодняшнего выступления они пересмотрят место своего безответственного коллеги, — усмехнулась Фаина. — Да вы оказывается так расчётливы! — заметил Базиль, приподняв одну бровь, — Не думал, что хрупкие девы вашей профессии могут быть столь суровы в суждениях. — Балет — это не только перья и кружева, — её голос стал серьёзнее, — Это один из самых жестоких и циничных миров. Учиться там надо быстро. Либо ты наносишь удар, либо удар наносят тебе. Иного не дано. — Что ж, в таком случае… — Базиль поднял свой стакан, — За холодный расчёт и за тех, кто умеет держать удар! — огласил мужчина. Раздался мелодичный звон столкнувшихся стаканов, и Фаина, поймав на себе игривый взгляд Базиля, сделала глоток, завершая этот искренний тост. Она поразилась тем, с какой непринужденной грацией этот человек поглощал крепкое спиртное, да ещё и в таких объёмах. Девушке хотелось расспросить спутника о многом. Узнать откуда он родом, что привело его в этот душный бар, но не стала, сочтя подобные вопросы излишними и бестактными. Случайно бросив взгляд на настенные часы, чьи стрелки неумолимо ползли по циферблату, Фаина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Часы показали четыре часа утра. — Mon Dieu! (Боже мой!) — невольно вырвалось у неё. — Qu'est-ce qui s'est passé? (Что случилось?) — отозвался Базиль, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Фаина вмиг забыла о времени и о том, что уже скоро рассвет, а у неё ведь завтра репетиции, точнее уже сегодня. Незнакомец говорил по-французски, ей не могло почудится. А может это алкоголь, влитый в организм за всю ночь, заговорил на ином языке? — Простите, я что же напугал вас? — Базиль чуть смущённо улыбнулся, заметив удивление на лице спутницы. — Нет, вовсе нет, — выдохнула Фаина, — Вы говорите по-французски? — Ах, это, — он небрежно повёл плечом, и в его голосе послышалась легкая усталость человека, привыкшего объяснять одно и тоже, — Я, если угодно, полиглот от своего происхождения и воспитания. Французский я впитал от матери, немецкую речь унаследовал от отца, ну а английский от учителей. Он произнёс это так обыденно, словно знание трех языков было не талантом и результатом труда, а лишь набором поношенных пальто в гардеробе. Щёки Фаины, от мысли что мужчине уже все надоели с данным вопросом, окрасились красным. Базиль поднялся, отодвинув стул с тихим скрипом. — Позвольте мне проводить вас. Час уже, как вы верно заметили, «ранний», и мне тоже пора возвращаться домой, в труды. Фаина благодарно кивнула. Разговор их ненадолго зашёл в тупик, но затем вновь зажегся с новой силой. Они понимали друг друга, а если нет, то старались понять. Было приятно осознавать, что двое людей могут найти такое взаимопонимание и пожаловаться на всё на свете. Тяжёлая дверь «Красного льва» захлопнулась за их спинами. Перестали слышаться хриплый смех, звон бокалов и ненавязчивый ритм джаза. Фаина и Базиль оказались в объятьях предрассветного города. Луна скрылась, а солнце ещё не вышло из-за горизонта. Королевство замерло в странном, почти сакральном безвременье. Воздух успел остыть за ночь и теперь казался удивительно прозрачным и чистым, особенно после спёртой атмосферы бара. Вокруг пахло мокрым камнем, утренней прохладой и осенней листвой. Улица, по которой они шли, была вымощена щербатой брусчаткой и уходила вдаль, мерцая в тусклом свете редких фонарей. Их желтоватое и догорающее пламя робко дрожало в стеклянных колпаках. Где-то уже вышли старички-фонарщики, которые открывали стекло и специальными палочками тушили огонь. Незнакомцы брели медленно и их голоса притихли, практически опустившись на шёпот. Не хотелось разбудить мирных граждан, что сейчас спали в своих постелях последние часы перед подъёмом на работу. Каблучки Фаины мерно стучали по мостовой и этот звук гулко отдавался от стен старых английских особняков. Походило на прогулку среди декораций забытой и снятой с репертуара пьесы. В баре они не ощущали себя вульгарно, там, среди толпы, ты мог быть кем угодно и говорить с кем угодно. Но здесь, в тиши улиц, Базиль и Фаина впервые ощутили, что слишком открылись друг другу. В голову ударила трезвость и ярое смущение. Они не смели посмотреть друг на друга, мыслей прикоснуться не возникало. Утро было настолько хрупким и поэтичным, что любое громкое слово или неосторожное действие могло разрушить сие очарование. Дыхание само собой подстраивалось под шаги, а мысли облекались в рифмы. Базиль шёл рядом, на разращённом расстоянии и руки его были спрятаны в карманах пальто. Он лишь на мгновение взглянул на Фаину, когда они проходили мимо спящего сквера. В этом синем сумраке её лицо показалось мужчине высеченным из бледного мрамора, а её зеленоватые глаза отражали ту самую тьму, что предшествует свету. — Момент располагает к чтению стихов… — вдруг проговорил Базиль стараясь избавить спутницу от излишнего напряжения.

«В полночный час, под серебром луны,

Блуждаю я, где тени спят глубóко,

Мир погружен в объятья тишины,

И звездный хор сияет одиноко…»

Он читал эти строки, родившиеся, казалось, в само мгновение их встречи с предутренней прохладой. Взгляд Базиля устремлён вдаль, туда, где тесные ряды кирпичных домов расступались, открывая взору далёкий горизонт, травянистые холмы и извилистые реки. Эти видения, рождённые в хмельном и поэтическом тумане, стали в тот миг реальнее самой столицы Английского королевства. Голос Базиля, несколько охрипший от долгих разговоров, звучал негромко и обретал почти магическую силу. Резко налетевший ветер подхватил последние слова и унёс их в лабиринты переулков. Фаина плотнее запахнула свой плащ. Холод не пугал её, ведь сердце согревало мимолётное совершенство, в котором поэзия спутника вдруг осветила серость города. — Звучит красиво! — искренне восхитилась Фаина, — Кто автор этого четверостишия? — Ваш покорный слуга! — с мальчишеской радостью отозвался мужчина. Он оббежал девушку и, сорвав с головы шляпу, отвесил театральный, чересчур глубокий поклон. От выпитого бурбона движения Базиля потеряли точность. Он покачнулся, запутавшись в собственных ногах, и едва не потерял равновесие. Но вовремя собравшись, он выпрямился и с достоинством продолжил путь подле Фаины. — А вы… Простите, но я всё ещё не знаю вашего имени, — заметила Фаина, взглянув на своего спутника. — О, мадмуазель! Вы покинули паб с незнакомцем, чьё имя не удосужились узнать? — Базиль всплеснул руками, — Вы так беспечны и совершенно не заботитесь о своей безопасности! — А мне стоит бояться? — поддержала шутку Фаина, — Вы показались мне крайне интеллектуальным и добросовестным джентльменом. Неужели ошиблась? Она улыбнулась, по-кошачьи хитро, и свет фонарей вспыхнул в её глазах зелёным огнём. Базиль замешкался, сражённый этой улыбкой и испытывающем взглядом. Только сейчас он понял, что должен был сам представиться и сделать это первым, но в баре он напрочь об этом забыл. Отступать было некуда. — Не ошиблись! Я и правда самый настоящий джентльмен. Позволите? Он остановился и протянул Фаине открытую ладонь. Та, немного помедлив, вложила свои пальцы в его руку. Мужчина мягко сжал их и склонился, чтобы запечатлеть поцелуй на тыльной стороне девичьей ладони. В этот миг он замер, изумлённый тонкостью её царственного запястья и невероятной нежностью кожи. Его поразила и собственная смелость, с какой он решился прикоснуться к ней. Согласно этикету, на который в этот вечер оба наплевали, при таком поцелуе мужчине полагалось прятать левую руку за спину. Но Базиль намеренно пренебрёг правилом. Его руки были на виду, открытые, рядом с рукой девушки. В негласном языке жестов это считалось верным признаком искреннего расположения, почти признаком любви. Фаина вскинула брови, заметив ненавязчивое нарушение, и уголок её губ дрогнул. — Моё имя Базиль Фертих. Я искренне рад познакомиться с вами лично, мадмуазель Шэриз, — произнёс он, всё ещё не выпуская её руки. ― Так и знала, что моё имя вам известно. Никакой таинственности! — рассмеялась девушка, но вдруг осеклась, ― Постойте, Фертих… Ваш отец владелец лесопилки? Она невольно сильнее сжала ладонь Базиля. ― Да, Эрвин Фертих, — подтвердил он, вглядевшись в её лицо, — А ваш отец, вероятно, чертёжник? ― Да, Ален Шэриз… ― Как интересно, — протянул Базиль, ― Пути вселенной так непредсказуемы! Значит, мы с вами знакомы заочно. А может быть… может быть, вы помните день, когда зашли с семьёй в книжный магазин? Вам тогда, помню, приглянулась книга о балете. ― О Владимире Нижинском! — воскликнула девушка и её глаза вновь засияли, ― Я помню её, как сейчас! Эта книга стала для меня предсказанием, определившим мою жизнь. Базиль широко улыбнулся, и радость озарила его лицо, раскрасневшееся от алкоголя. Он продолжал держать её за руку, чувствуя ту неожиданную силу, с которой она, от эмоций, сжала его пальцы. В этом тоненьком создании с саркастичным нравом таилась сила, способная сокрушать любые преграды на своём пути. Отпустив её ладонь, Базиль вдруг выпалил с затаённой надеждой: ― Только книгу? Может, вы помните ещё что-то или кого-то? Фаина смутилась. Она замолчала, пытаясь вернуть в памяти образы прошлого. Юноша с короткими, чуть растрёпанными волосами и глазами с сине-зелёной дымкой обретал плоть и кровь в мыслях девушки. Тени былого казались теперь образами из иной, почти забытой и чужой жизни. ― Я… ― начала она, пытаясь надеть привычную маску, ― А что же я обязана всё помнить до мельчайших подробностей? — возмутилась вдруг девушка. ― Нет, разумеется, нет! — мягко успокоил её Базиль, ― Мне хотелось узнать помните ли вы меня. Фаина отвела взгляд. Она прекрасно поняла, на что он намекает, но её защитой выступил напор гнева и претензий, которые были здесь неуместны, зато помогли ей скрыть смущение. ― Не переживайте, Базиль, и не сомневайтесь, — тихо произнесла она, ― Я помню вас. Помню странное чувство внутри, которое после встречи с вами задрожало в самом сердце и как это чувство не покидало меня несколько дней… Глаза Базиля расширились, ресницы дрогнули. Девушка только что описала его собственные чувства, его собственную тоску, растянувшуюся на несколько лет. Неужели она сумела прочитать его мысли? Или же сама испытывала похожие эмоции? Пока Базиль размышлял, пытаясь осознать услышанное, Фаина, испугавшись собственной откровенности, поспешила попрощаться. Прежде чем мужчина успел произнести хоть слово, её неуловимый силуэт растворился в череде узких, тонущих в рассветном тумане улочек. Он остался один. Корил себя за то, что раньше не догадался о том, что Ален Шэриз — отец Фаины, что их фамилия крайне редкая в Английском королевстве. Он поднял голову к небу, где уже виднелись блёклые луки солнца. Даже если бы догадался раньше, что бы это изменило? Базиль не мог просто явится в дом другой семьи без приглашения, это непозволительно. Капризная судьба выбрала для их встречи этот призрачный час, краткое безвременье между зашедшей луной и ещё не рожденным солнцем. В этот момент, когда мир замирает в сером полумраке, границы между возможным и несбыточным стираются. Мужчина стоял неподвижно, глядя вслед ускользающей тени Фаины. Теперь, когда тишина окончательно поглотила стук её каблуков, ему казалось почти кощунственным ругать себя за прошлую слепоту и невнимательность. Разве можно узнать мечту, когда она внезапно обретает плоть, кровь и острый, как бритва, язык? После Базиль рассмеялся. Всю эту безумную ночь он провёл подле девушки, о которой так долго грезил, выстраивая в мыслях её идеальный образ. Но стоило ей оказаться рядом, как он совершенно потерял голову. Вёл себя как восторженный чудак, паясничал и прятал своё оцепенение за стихами и неловкими жестами. Он спотыкался на ровном месте и едва не падал к её ногам. В этом и заключалась ирония жизни: он искал великое в далёких горизонтах, не замечая, что оно идёт с ним плечом к плечу по щербатой брусчатке. Фаина покинула его, но её признание — «Я помню вас» — осталось дрожать в холодном воздухе. Базиль спрятал руки обратно в карманы пальто, чувствуя, как внутри него всё ещё дрожит та струна, которую Фаина задела своим признанием. Город вокруг начинал медленно проступать из тумана, обретая четкость линий и суровость будней. Для Базиля этот рассвет уже не был прежним. Он шёл по просыпающейся столице зная, что этот рассвет навсегда изменит его мир. Тайна, начавшаяся в книжной лавке, наконец-то ожила… Фаина шла быстро. Предстоящий выговор родителей и их неизбежное недовольство утратили всякую значимость. Она спешила прочь от Базиля. В памяти настойчиво всплывали его слова, образованность и тот пылкий юношеский порыв к великому, что сквозил в каждой его фразе. Она вновь и вновь проживала их бесконечные беседы в полумраке бара, восстанавливая в мыслях всё до мельчайших подробностей, вплоть до момента их расставания у сквера. Вечер, который они неосознанно провели вдвоём, был окутан до последней минуты такой тонкой интимностью, что его невозможно было отличить от настоящего свидания. Горько лишь то, что это открытие настигло их слишком поздно, уже после расставания. Внезапная мысль о Владимире и о его сходстве с новым знакомым, заставила Фаину замереть на месте. До дома оставалось всего пара метров, но она застыла посреди улицы, пораженная этим неожиданным сходством. До этого момента Фаина твёрдо была уверена, что воспоминания об учителе больше не властны над ней. На самом же деле, Нижинский никогда не покидал её сознания и при каждом удобном или неудобном случае всплывал в памяти. Раны прошлого отказывались затягиваться, а Фаина всё никак не находила в себе сил окончательно отпустить человека, который когда-то был ей ближе всех. И вот теперь в её уме вспыхнуло прозрение, что именно так в молодости вёл себя сам Нижинский. Базилю, безусловно, недоставало той властной наглости и дерзкой смелости, которыми Владимир обладал в пору своего расцвета, но юноша выигрывал за счёт своей природной стати и особого очарования молодости. Его манера изъясняться на трёх языках, пусть и не всегда безупречно, вызывала в Фаине искреннее восхищение. Девушка вдруг осознала, что никогда не могла позволить себе столь долгих бесед с учителем. Робость, точно невидимый заслон, сковывала её, запрещая говорить открыто, как бы сильно она ни жаждала этого диалога. Фаине так же открылась и другая горькая истина. Она совершенно не знала Владимира. Вероятно, он, как и Базиль, владел несколькими языками, но утверждать наверняка она не могла. С учителем они общались скупо, предпочитая понимать друг друга без лишних слов. Многие разговоры лишь чудились Фаине, виделись ей в девичьих снах, наутро после которых она ощущала в душе любовное окрыление. В этом молчаливом единении была своеобразная прелесть, но как же целительно наконец встретить того, кому можно доверить всё, о чём просит душа. За всю ночь они с Базилем ни разу не коснулись темы работы. Эта часть их жизней осталась в тайне. В такой приятный вечер, наполненный философией и поэзией, мысли о делах сами собой уходили из головы. С Владимиром же напротив, почти любой разговор неизбежно возвращался к профессиональному поприщу. Пытаясь воскресить в памяти их редкие мгновения душевной близости, Фаина смогла насчитать лишь пару подобных случаев за всё время знакомства. Она тщетно пыталась вспомнить подробности его жизни, выходящие за рамки пустых фактов, случайных фраз или пьяного бреда. Как могло случиться, что она знала так мало о человеке, которого любила, и почему только сейчас это обрело для неё значение? Может, появилось с кем сравнить? Базиль стал для Фаины подлинным открытием. Чем дольше она размышляла о нём, уже в стенах дома, тем отчётливее видела в его облике черты великого маэстро Нижинского, обретшие новую форму. Владимир был для неё вечным бременем заботы. Его приходилось постоянно вызволять из передряг, оберегать от пагубных пристрастий и буквально вытягивать из той бездны, в которую он с пугающим постоянством стремился. Базиль же не нуждался в спасителе. Напротив, он и сам готов был оказывать людям помощь и поддержку. Вслушиваясь в его речи, в то, с каким упоением он делился своими сокровенными мечтами и решительными планами, Фаина осознала, что такой человек, как Базиль Фертих, не только никогда не опуститься до просьбы о поддержке, но и с достоинством отвергнет любую жалость к себе. Эта горькая и одновременно освобождающая истина заставила Фаину по-новому взглянуть на собственную жизнь. Она так долго привыкла быть опорой, нести на своих плечах тяжесть чужих пороков и слабостей, что теперь, столкнувшись с непоколебимой самостоятельностью Базиля, ощутила странную, почти пугающую легкость. Ей необходимо было время, чтобы привыкнуть к этому новому чувству, чтобы примирить в себе измученную тень прошлого и живое, гордое дыхание настоящего. За один вечер Базиль, этот новый знакомый, смог открыть Фаине глаза на многие вещи, которые раньше она предпочитала не замечать. В поисках ответов она обратилась к единственному месту, которое всегда дарило ей утешение. Прошло, наверное, с полгода. В Королевстве вновь осень и она вновь заставляет одинокие души тосковать. Впервые за долгое время Фаина намеренно задержалась в Театре. Ей не хотелось возвращаться домой, где мысли о двух разных, но таких похожих мужчинах неизбежно надоедали бы ей вновь. Она превратила привычные действия в долгий и кропотливый процесс. Изнуряя себя у станка, Фаина пыталась вытеснить душевное смятение. Смотря в зеркало, она не узнавала себя, слишком влюбчива, слишком глупа и наивна. После разминки и занятий девушка крайне долго переодевалась, прислушиваясь к гулкому безмолвию коридоров. Работа лучше всего помогала очистить мысли. Когда Фаина двинулась к выходу, здание Театра уже опустело. Лишь её собственные шаги сопровождали Фаину в полумраке. Выглянув в окно, она обнаружила ночь. Глубокие сизые сумерки тяжёлым бархатом опустились на Королевство. Но ни приход темноты, ни пугающе поздний час нисколько не тронули Фаину в этот раз. Она боялась темноту лишь в детстве и в первые, полные тревоги месяцы после переезда в Английское королевство. В ночном сумраке ей виделись призрачные силуэты офицеров в серой форме, их растрёпанные волосы, и тела, испещренные кровавыми ранами. Но отчётливее прочих ей виделся образ того, кто называл себя «Голосом народа». Фаина помнила его ослепительно белые, точно тронутые зимнем инеем волосы, пронзительную черноту глаз и неряшливо наброшенный на плечи генеральский мундир. В глубине комода, надёжно скрытый от посторонних глаз, покоился орден, тот самый, что «Голос народа» когда-то вложил в её детскую ладошку. Эта вещь стала для неё не простым воспоминанием, а сакральным талисманом, связывающим звеном с прошлым, которое невозможно было забыть или вычеркнуть из истории. Почувствовав на себе чей-то пристальный, почти осязаемый взгляд, Фаина невольно обернулась. В темнеющем углу фойе, там, где свет едва касался стен, висел портрет, наполовину скрытый чёрным полотном из муара. Подойдя ближе, девушка резким движением отбросила пыльную ткань и с полотна хлынуло далёкое прошлое. С портрета на Фаину смотрел Владимир Нижинский, тот, прежний, ещё нетронутый гнусными обвинениями и разочарованиями. Его перевесили сюда, практически под лестницу, много лет назад. Подальше от глаз и импровизированной аллеи славы, где портреты остальных значимых персон всех эпох Королевского театра висели стройным рядом. Молодая кровь кипела в его чертах, придавая лицу дерзкую, почти вызывающую живость. Волосы, уложенные на манер ушедшего столетия, подчёркивали широкий овал лица и мягкие скулы. Он был ослепительно прекрасен и безмерно амбициозен. В прямом взгляде читалась едва уловимая, торжествующая ухмылка над всеми жалкими созданиями вокруг, что отважились взглянуть на этот портрет. Острая, ледяная тоска молниеносно пронзила Фаину и тугим узлом сжалась у самого сердца. Она слышала, что он умер в далёком Шанхае. Это произошло совсем недавно, в ноябре. Рядом с ним были его верные друзья и Вертинский, которого Владимиру всё же удалось разыскать в вихре странствий. Это Фаина узнала из письма, что было доставлено в Театр ещё днём, но вскрыть его она смогла только сейчас. Фаина вышла на запасную лестницу. Это было полузаброшенное место, о котором вспоминали лишь в те моменты, когда актёру требовалось эффектно появиться на сцене, или, когда рабочие чинили тяжёлые подвесные механизмы. Девушка присела на широкий, холодный подоконник. Высокое круглое окно, напоминающее огромный немигающий глаз, открывало вид на задний двор Театра. Внизу расстилалась тесная улочка, тянувшаяся от оживлённой мостовой в этот тёмный, продуваемый сквозняками коридор между безмолвными зданиями. Город за стеклом замер, словно прислушиваясь к шорохам старой бумаги в её дрожащих пальцах. Бумага конверта была плотной и шероховатой, а штемпели на ней пахли солью дальних морей и пылью чужих дорог. В письме по-французски были описаны последние дни Нижинского. Его здоровье, которое стремительно ухудшилось за несколько недель до его смерти, изображалось в письме скорее как метафоры, смешанные с рассуждениями о жизни. Смерть описывалась как финальный аккорд затянувшейся симфонии, как медленное таяние воска, который слишком ярко и долго горел. Там же в письме, что вытянуло чуть ли не на три крупных листа, говорилось и о последних словах бывшего премьера Королевского театра и о его скромном, скорее словесном завещании. У него ничего особо не осталось, а всё что он хотел, всё, что имело хоть какую-то ценность для него, он уже самолично подарил кому следовало. В конце, витиеватым, немного резким подчерком, была выведена подпись: «А. Вертинский». А следом, точно прощальный жест актёра, уходящего за кулисы, шёл поскриптум: «Этим письмом, сударыня, я исполняю волю своего старинного и дорого друга, Вовы Нижинского. Пусть эти строки не станут для вас, таинственная француженка, поводом для грусти. Вова едва ли пожелал бы видеть на вашем прелестном личике — о, я ни на миг не сомневаюсь, что оно прелестно! — следы скорбных слез. Текст сего письма был бережно согласован и в некотором смысле написан самим Вовой. Моему перу принадлежит лишь описание его последнего часа и эти строки. Ушёл он легко, почти невесомо, проведя свой последний год в призрачном, но изящном достатке баловня судьбы и очаровательного повесы. Впрочем, он мало чем отличался от всех нас, таких же бесконечных скитальцев и праздных гуляк. Мы часто меняли города, кочуя по миру. Знайте же, он был по-своему счастлив и часто, в туманном хмельном забытьи, вспоминал о вас. Он вспоминал вас куда чаще, чем вы могли бы себе вообразить. За сим откланиваюсь. Целую ваши руки!». Фани прижала письмо к груди. Перед глазами, сквозь пелену непролитых слёз, вдруг поплыли призрачные очертания города, в котором она никогда не бывала. Шанхай обретал плоть, вырастая прямо из её грёз. Хаотичный, тесный, окутанный влажным туманом с реки Хуанпу и сладковатым запахом опиумного дыма. Она видела узкие улочки, украшенные традиционными красными фонариками и редкими электрическими лампами, разливавшими болезненную желтизну на всё вокруг. До слуха доносился нестройный гомон. Выкрики торговцев из пёстрых лавок, дребезжание повозок и хриплые звуки граммофона, долетавшие из открытого она какого-то кабака. В самом сердце этого серого марева Фаина увидела живого Владимира. На нём был белый, чуть потёртый, но всё ещё элегантный костюм. Мужчина стоял спиной к ней посреди кипучей набережной. Шум толпы превратился в отдалённое эхо, а папиросный дым нежно окутал его силуэт. ― Вова, это ты… ― едва слышно прошептала Фаина. Она не могла понять, сорвались ли эти слова с губ или прозвучали лишь в её мыслях. Но Владимир, будто почувствовав её взгляд или услышав зов, начал оборачиваться. Фаина узнала его благородный профиль и сдержанный, хмурый вид, столь привычный для Маэстро во время их прежних уроков. Когда он повернулся к ней полностью, строгость мгновенно сменилась радостью. Складка у бровей разгладились, а губы растянулись в улыбке, такой широкой и бесшабашной, какой он никогда не позволял себе в те времена, когда они были учителем и ученицей. В этом жесте читалось бесконечное облегчение. Он подмигнул ей из своего далёкого, непостижимого мира, прощаясь навсегда. В ту же секунду, когда он, кажется, хотел что-то ей сказать, его образ начал таять. Дым Шанхая сгустился около его образа, превращаясь в ослепительный желтоватый свет. Фаине пришлось читать по губам. ― Спасибо, — говорили его бледные губы и серые глаза. Яркий свет рос, поглощая фигуру учителя и призрачные улицы, пока не заполнили собой всё сознание Фаины. Ослепительное сияние оказалось не небесным светом, а яростными огнями фар тяжёлого автомобиля. Девушка, сама того не замечая, вышла из Театра и двинулась по улицам в неизвестном направлении. Чёрная лакированная машина с диким гулом мотора и пронзительным свистом тормозов пронеслась в считанный дюймах от неё. Водитель вывернул руль, и машина, вильнув на скользких камнях, едва не задела Фаину. Обдав девушку запахом бензина, жжёных шин и горячего металла, автомобиль промчался мимо. Фаина отшатнулась, споткнулась о бордюр и практически упала на тротуар. Сердце колотилось в самом горле, руки задрожали. Отойдя к ближайшей стене, она прислонилась к холодному камню, сжимая в руках помятый конверт. Как она позволила себе так беспечно забыться и выйти в таком состоянии на улицу? Фаине было ужасно это осознавать. Тот вечер остался в её памяти зыбким, акварельным пятном. Кое-как добравшись до дома, Фаина спрятала письмо Вертинского на самое дно своего комода. Туда, где уже много лет покоился орден «Голоса народа». Две разные эпохи, два разных мужчины, оставивших след в её душе, теперь молчаливо соседствовали в темноте ящика. Теперь-то Фаина всё это оставит в самой отдалённой и глубокой части своей души и больше не позволит разуму глупеть от эмоций и подвергаться нападкам чувств. Много раз она зарекалась, столько же раз сдавалась и вот теперь была готова сделать это. Прошли недели. Пронзительная боль от известия о смерти Владимира постепенно переплавилась в тихую, светлую печаль. Её душу согревало то, что Владимир ушёл тихо и спокойно, так, как возможно того сам хотел и в кругу тех, кто был ему дорог. Большего ей и не надо было.Фаина навсегда сохранила в памяти его посмертный образ и широкую, истинно счастливую улыбку, что явилась ей то ли в ярком сновидении, то ли в мимолётном видении на границе мира живых и мира мёртвых. Может его заблудшая душа действительно нашла способ проститься с ней, Фаина не знала, но принимала этот дар с благодарностью. Всё это добавляло сил, ведь в этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей. Театр стал для неё единственным и действенным спасением. В строгой дисциплине Добервиля, в сухом, ритмичном движении пуант и шуршании балетных пачек она находила то равновесие, которого ей так не хватало в хаосе чувств. Город сбросил с себя покров влажных листьев и серых осенних дождей. Воздух Английского королевства сделался колючим и пронизывающим. На смену увяданию пришла зима, укрывая мир белоснежной тишиной и принося с собой робкое, едва слышное предчувствие чего-то нового, ещё неизведанного, но неизбежного. Всё было привычно прекрасно. Утром её разбудили солнечные лучи, которые весело играли на стенах комнаты и на аккуратно сложенных вещах. Фаина сегодня не спешила. Репетиция начиналась позже обычного, а в расписании значился лишь один спектакль, да и тот вечерний. Встав с кровати, она потянулась, чувствуя во всём теле приятную гибкость и готовность к балетным свершениям. После короткой утренней разминки, она вышла на кухню, где воздух уже был пропитан ароматом начинающегося дня. На столе её ждала короткая записка, оставленная матерью: «Завтрак под полотенцем. Люблю тебя!». Откинув край белоснежного хлопка, Фаина обнаружила россыпь фирменных французских шукетов из заварного теста, которые Нинет щедро украшала сахарной посыпкой. У матери они выходили настолько невесомыми и нежными, что Фаина с Аленом съедали их за пару минут. Рядом в железной розетке алел вишнёвый конфитюр, а по соседству лежало дорогое сливочное масло. От дешёвого его отличал вкус, бледный, почти фарфоровый оттенок цвет и более приятный, сливочный аромат. Медный заварник ещё хранил тепло. Взяв полотенце и приподняв крышечку, Фаина почувствовала густой, бодрящий запах крепкого кофе. Такая небывалая щедрость и молчаливое внимание тронули девушку. Вероятно, именно так поступают многие матери, когда хотят попросить прощения. Они не ищут громких и долгих слов, а просто готовят то, что ты особенно любишь. Их раскаяние кроется в тишине и заботе, в поступках, которые говорят куда красноречивее любых признаний. Улыбнувшись материнской любви, Фаина присела к столу. Французский завтрак это в основном что-то сладкое. В их прошлой жизни, в Париже, семья Шэриз часто начинала утро в маленькой пекарне неподалёку от дома. Там мадам Траси и её супруг подавали гостям ещё горячие, хрустящие багеты и пышные круассаны. Однажды местная газета назвала их выпечку лучшей в городе, и с тех пор некогда уютное, тихое кафе превратилось в шумное место полное суетливых туристов. Расскажу немного о любимых десертах и выпечке семейства Шэриз из пекарни мадам Траси. Ален всегда обожал париж-брест. Это изысканное пирожное в форме колеса велосипеда, созданное кондитером Анри Дораном в честь велогонки 1891 года. Нинет же отдавала предпочтение бисквитным печеньям мадлен. Это лакомство, любимое французской знатью ещё с восемнадцатого века, когда-то выпекалось в настоящих морских раковинах, сохраняя свою узнаваемую форму. Сама же Фаина, в отличие от родителей, не особо любит сладости, так как следит за своей фигурой и весом. Для балерины каждый лишний кусочек сахара может стать катастрофической проблемой, особенно перед важным спектаклем. Но если она и позволяла себе минутную слабость, то выбирала бланманже. Нежнейший сливочный мусс с воздушной текстурой и тающий на языке подобно прохладному облаку. Когда стрелки часов приблизились к одиннадцати, Фаина собрала сумку с вещами для репетиции и бережно завернула оставшиеся шукеты в салфеточку. В перерыве между репетицией и спектаклем у неё будет достаточно времени перекусить. Быстро одевшись и привычным движением собрав волосы в полураспущенную причёску, Фаина покинула дом. В Театре продолжился удачный и умиротворённый день. Взор Фаины словно кто-то пытался затуманить. Во всём окружающем блеске она чуяла приближение чего-то рокового. Это точно затишье перед бурей, такое томительное, нагнетающее. Не может быть настолько идеальных дней. Репетиции прошли плодотворно, впереди ожидался спектакль. Зрительный зал полон. В приглушённом свете, не резавшим глаза, плыл дурманящий аромат дорогих духов, смешанный с тяжёлым запахом старых театральных костюмов и пудры. Но предчувствие беды не давало Фаине покоя. Каждое движение на сцене давалось ей с необъяснимым трудом. Тело словно онемело, налилось чугунной тяжестью и не слушалось. Пуанты странно проскальзывали по паркету. Неужели она забыла канифоль? Или работники сцены должным образом не подготовили паркет? Времени на раздумья не было. Настал второй акт. Немного отдохнув во время антракта, актёры вновь вышли на сцену под свет софитов. Впереди Фаину ждала технически сложная партия и опасный прыжок, который она прежде исполняла безукоризненно точно. Тревога внутри не унималась, виски ломило от навязчивых мыслей. Она ни разу не позволила себе сбиться. Держала маску прирождённой актрисы и широкую улыбку, которая озаряла зал. Слыша в зале восхищённые вздохи и громкие аплодисменты, Фаина успокаивалась. Остался последний рывок. Отойдя к краю сцены, Фаина приготовилась к серии прыжков. Ей необходимо было замереть в воздухе, сохраняя идеальную линию рук и безупречную натянутость ног. Разбежавшись, она прыгнула. Первый grand jeté, стремительное fouetté и, наконец, финальный полёт. Приземляясь на сцену пуант предательски соскользнул. Фаина почувствовала, как подвернулась нога, но куда страшнее был резкий, разрывающий рывок во внутренней стороне бедра. Удар головой о паркет на секунду выключил звуки, но она заставила себя подняться. Гордость не позволяла ей окончательно пасть в глазах у взыскательной публики. В голове зазвучал еле слышный голос учителя: «Помни о своей силе и не смей о ней забывать. В тебе ведь так много этой магии Шэриз, а эта магия настоящее чудо!». Превозмогая нарастающую и острую боль, она повернулась к залу и с сияющей улыбкой, глубоко поклонилась зрителям. На глазах, скрытых за густым гримом, заблестели непрошенные слёзы. Поднявшись на полупальцы, Фаина изящнейшим образом скрылась за ближайшей кулисой. Только сейчас, в спасительной тени, она начинала осознавать весь ужас своего падения. Должно быть порваны связки. В её жизни случались травмы, но эта кажется стала первой настолько критического масштаба. Перейдя на хромающий шаг, едва дыша, Фаина схватилась за низ живота и согнулась от боли. Ноги болели и стремительно отекали, она практически не могла наступать на правую ногу. Боль скопилась в одном месте, но пронзала иглами всё тело при каждой попытке сделать шаг. Из глаз хлынули слёзы, которые текли сами собой, и контролировать их не представилось возможным. Они длинными полосами смывали грим, отчего лицо Фаины приобрело ужасный вид. Все вокруг закружились подле Фани. Голоса коллег, поначалу казавшиеся неясным шёпотом, нарастали, превращаясь в суетливые крики. Фаине всё это виделось какой-то нелепицей, досадным недоразумением. Паника неуместна. Сейчас боль пройдёт и Шэриз вновь выйдет на сцену чтобы закончить партию! Нужно только перевести дух и приложить холодный компресс. Девушка упрямо отмахивалась от помощи, не желая ничего слышать про полученную травму. В это время на сцене Бомонт и остальные актёры доигрывали сцену. Премьер то и дело, незаметно, бросал мимолётные, полные скрытой тревоги взгляды в сторону кулис, за которыми творилось нечто, недоступное для глаз зрителей. По залу рассыпался тревожный, несколько испуганный шёпот, но люди быстро затихли, когда Бомонт перевёл всё внимание на себя. Он проявил мастерство, заполнив собой всё пространство сцены. Таким образом, мужчина давал Фаине время восстановиться, хотя в глубине души понимал, что та уже вряд ли выйдет в этой сцене. Он так же понимал, что Шэриз может и вовсе больше не выйти сегодня. Дальше всё превратилось в череду зыбких образов. Фаина отдалённо слышала торжественные звуки, что доносились из оркестровой ямы, слышала голоса вокруг себя, что слились в нечто неразличимое. Вскоре мир окончательно утратил свои очертания. Сознание Фаины, не выдержав натиска боли, провалилось в спасительный мрак. Очнулась девушка уже в общей и неуютной больничной палате. Яркий белый свет от ламп и зимнее солнце, проникающие сквозь высокие окна, буквально впивались в глаза. Фаина долго не могла сфокусировать взгляд, щурясь и пытаясь осознать, где заканчивается её кошмар и где начинается реальность. Как только девушка слабо пошевелилась, тишину палаты нарушил скрип соседней койки. Женщина, лежавшая рядом, настойчиво позвала врача. Голова отозвалась невыносимой, пульсирующей болью, а перед глазами всё плыло. В ушах ещё слышались голоса, обрывки суеты, чьи-то приказы и отзвуки оркестра. Проваливаясь в тяжёлую дремоту, Фаина видела призрачные вспышки воспоминаний. Как позже объяснит доктор, это были осколки сознания, короткие мгновения, когда Фаина приходила в себя. Сейчас девушка мало понимала, что происходит. Нижняя часть туловища не чувствовалась, словно ноги Фаины превратились в дерево или окоченели. Как бы девушка не концентрировала волю, как бы не пыталась приказать мышцам отозваться, но не могла пошевелить даже кончиками пальцев. Глаза в ужасе заметались по белой палате. Фаина рванулась, попыталась сесть, ухватиться за край кровати, но тело оставалось безучастным. Свет из окон больно обжёг её глаза, заставляя застонать от бессилия. Неужели это утро или уже день. Тогда сколько она здесь лежит? Мысли метались в голове, сменяя друг друга. Как прошёл спектакль, как директор или балетмейстер объяснили зрителям её пропажу? Больше всего Фаину пугало то, что она подвела труппу и то, что больше не чувствует своих ног. Половицы тихо скрипнули, и в палату вошёл мужчина в белом халате. Он мягко улыбнулся и присел на стул подле её койки. ― Что… что со мной? — выдохнула Фаина, но голос её подвёл. Пересохшее горло отозвалось болезненным кашлем. Ей дали тёплой воды и помогли сделать глоток. Немного отдышавшись, она повторила свой вопрос, глядя на врача с нескрываемым отчаянием. ― Меня зовут мистер Сноу, — спокойно представился мужчина, ― Вы в больнице, мисс Шэриз. Самое страшное уже позади, поверьте, причин для беспокойства нет. Вы помните, что произошло? ― Только обрывки… — неуверенно прошептала Фаина, ― Я вижу расплывчатые воспоминания, словно смотрю кино, а киноплёнка испорчена. Врач достал из кармана небольшой фонарик и, проверив реакцию зрачков, поднялся, чтобы задёрнуть плотные шторы. В палате, со стороны Фаины, образовалась лёгкая тень. Глазам стало лучше, боль отступила, и девушка начинала приходить в себя. ― Вас доставили сюда из Королевского театра прямо в сценическом костюме, ― продолжил мистер Сноу, возвращаясь на место, ― Не беспокойтесь о нём, он в сохранности, в вашем личном ящичке внизу. Спросите у медсестёр, они подскажут. Что касается вашего состояния. Помимо растяжения, вы так же получили лёгкое сотрясение при падении. Нам пришлось ввести вам морфий, чтобы купировать болевой шок. ― Почему я не чувствую ног?! — голос Фаины сорвался на резкий, почти истерический вскрик. ― Тише, прошу вас мисс Шэриз, не волнуйтесь. Как только отёк спадет, чувствительность вернется. Это временный побочный эффект препарата и травмы. Вы чувствуете покалывания? Он откинул край одеяла и, достав тонкую серебристую иглу, принялся осторожно касаться кожи на ногах Фаины в разных местах. ― Да, чувствую. — выдохнула она, когда по коже побежал едва уловимый, колючий холодок. ― Вот видите! — доктор одобрительно кивнул, ― Пройдёт пара часов, и вы сможете не только шевелить ими, но и, со временем разумеется, встать на ноги. ― А танцевать? — Фаина пристально взглянула в лицо доктору, ища в нём надежду, ― Я ведь смогу вернуться на сцену, мистер Сноу? Скажите мне правду! Врач отвёл взгляд, и в его голосе прорезались строгие, почти холодные ноты. ― Мисс Шэриз, давайте для начала остановимся на ходьбе. ― Что это значит?! — нахмурив брови, гневно выкрикнула Фаина, ― Вы хотите сказать, что я… Договорить она не успела. Дверь палаты распахнулась и внутрь стремительно вошла Нинет. Она выглядела непривычно растрёпано, её лицо чуть осунулось от пережитого горя. Она бросилась к кровати и поцеловала дочь в макушку. Девушка заметила, как Нинет быстрым, вороватым движением смахнула слёзы с ресниц, прежде чем заглянуть ей в глаза. Эта слабость матери, обычно такой выдержанной и мало эмоциональной, насторожила Фаину. Нинет явно знала больше, чем дочь. Фаина переводила лихорадочный взгляд с матери на доктора, чьё лицо оставалось непроницаемой маской, лишённой всяких эмоций. За годы практики мистеру Сноу приходилось видеть столько чужой боли, что его запас сочувствие ко всем и каждому попросту исчерпался, или же он намеренно воздвиг между собой и пациентами стену профессионализма дабы не сойти с ума. ― Ты была в беспамятстве целый день! — голос Нинет дрожал от сдерживаемого волнения, ― Отец всю ночь провёл здесь, под дверью твоей палаты, не смыкая глаз. ― Да что же со мной такое? — сделав над собой усилие Фаина смогла сесть в кровати, голова закружилась, но она упрямо вскинула подбородок, ― Ей вы всё объяснили, а меня держите в неведении! Говорите сейчас же! ― Прошу вас, мисс Шэриз, соблюдайте спокойствие, — успокоил доктор, ― Я не утверждаю, что ваш путь на сцену закрыт. Вы сможете танцевать. У вас крайне опасное и тяжёлое растяжение связок и вывих правой лодыжки. И если второе дело поправимое и через пару недель всё вернётся в норму, то вот первое будет напоминать о себе всю вашу жизнь. Для человека вашей профессии это не приговор, вы и так живёте в мире боли, но осторожность станет вам просто необходима. Нинет вдруг не сдержалась и громко всхлипнула, закрыв лицо платком. Фаина вздрогнула, глядя на мать с нарастающим испугом. ― Но есть и другое, — продолжил мистер Сноу, ― Самое важное, что вы должны осознать это то, что травма затронула глубокие мышечные ткани и связки тазовой области. С учётом нынешнего уровня медицины, мы не можем гарантировать полное восстановление. Для вас, мисс Шэриз, это означает огромный, почти фатальный риск при родах. Играть в такую лотерею с судьбой я бы вам категорически не советовал. ― Пф, чепуха какая! — Фаина вдруг облегчённо рассмеялась, и этот звук прозвучал странно в стерильной тишине палаты, ― А я-то подумала, что у меня нечто смертельное или что я больше не смогу выступать на сцене. ― Чепуха?! — воскликнула Нинет и её глаза сверкнули негодованием, ― Фаина, как ты можешь быть такой безрассудной! Это твоё будущее, твоя жизнь! Не иметь детей, это же… Врач попытался вмешаться и успокоить двух леди, которые вновь начали свои споры, но ничего толково не вышло. Только угроза немедленно вывести Нинет из больницы заставила мать замолчать и бессильно опуститься на стул. Позже, когда родители, подавленные новостями, покинули Фаину, мистер Сноу снова навестил девушку. К тому времени отек заметно спал, онемение отступило, и девушка уже могла стоять, придерживаясь за предметы вокруг. Мистер Сноу ещё раз подробно разъяснил Фаине характер травмы и её влияние на жизнь юной девушки. Фаина слушала, но не запоминала. Для себя она уже услышала самые главные слова. Если связки заживут должным образом, она сможет спокойно танцевать. А предостережение насчёт детей, что ж, Фаина лишь внутренне усмехнулась. Она никогда не помышляла о материнстве и тихой семейной гавани. Да, это было то, к чему все девушки стремились, но сейчас Шэриз ставила перед собой совершенно иные цели и это никак не касалось ни детей, ни замужества. Её богом была сцена, её семьёй — труппа, а её детьми — ещё несыгранные роли, которые ей предстояло прожить. Перед уходом доктор Сноу, словно вспомнив нечто маловажное, рассказал о том, что к карете скорой помощи её вынес на руках молодой мужчина. По описанию санитаров он был невероятно красив, с крайне взволнованным видом и потным лицом. Такое пришествие наделало много шума в больнице. Через пару дней тишину больничной палаты нарушил звонкий девичий смех. Парочка подруг, с которыми Фаина более-менее сдружилась, пришли проведать её. В их руках колыхался роскошный, ошеломляющий своей свежестью букет зеленоватых лилий. Их матовые лепестки ещё хранили прохладу рассвета, а тонкий, терпкий аромат, вытеснил из комнаты тяжёлый запах лекарств. К букету была вложена карточка. Знакомый летящий почерк заставил Фаину широко улыбнуться: «Поправляйтесь скорее, Фаина, иначе Добервиль с Софьей меня окончательно сведут меня с ума! Попросил девочек передать вам от меня этот скромный букет. Помню, как в тот летний день, когда мы шли в парфюмерный бутик, вы засмотрелись именно на эти цветы. С искреннем уважением и наилучшими пожеланиями, Бомонт». Подруги, перебивая друг друга и активно жестикулируя, принялись восстанавливать картину того кошмарного вечера. В их рассказе события обретали ту чёткость, которой как раз не хватало затуманенному разуму Фаины. Они поведали о том, что спектакль доиграли без участия Фаины. Зрители ушли удивлённые, но так как до конца оставалась всего-навсего одна сцена, её исчезновение осталось не слишком заметным. После они рассказали, как Бомонт, с ледяным спокойствием доиграв сцену и поклонившись зрителю, забежал за кулисы. К тому моменту скорая уже мчалась по мостовым, а Фаина, бледная как мел, медленно оседала на руки рабочих сцены и на какие-то декорации. Бомонт обнаружил её полулежащей среди искусственных цветов, словно покойницу. Он пытался заговорить с ней, звал по имени, но понял, что это бесполезно. Тогда он легко подхватил её на руки и осторожно понёс к выходу. В это время на сцене оставшиеся актёры отчаянно импровизировали, заполняя возникшую пустоту и не давая зрителю заподозрить не то. Те, кто шёл рядом с Бомонтом слышали, как он что-то отчаянно шептал девушке по-французски и тогда Фаина на мгновение приходила в себя. Именно эти образы она видела в своих воспоминаниях. Тепло чужого тела, запах талька и специфической смеси духов Бомонта. Теперь она знала кто это был и кому принадлежал тот шёпот во тьме сознания. Лишь передав её в руки санитаров, подобно хрупкой статуэтке, Премьер рванул обратно. Он вернулся на сцену в последнюю секунду, чтобы доиграть финал так, будто ничего не произошло, сохранив магию спектакля ценой собственно изнеможения.