Впечатление [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]: д▉пр▉с

      В колбах мерно булькает раствор. Джон на просвет смотрит полупрозрачную пластинку датчика, щурится, хмыкает и без особой спешки опускает её под микроскоп. Пальцы работают ловко, уверенно: манипуляторы движутся точно, паяльник касается тонкого контакта в нужной точке, соединяя провод толщиной с волос с прозрачной пластинкой. Лицо сосредоточено, губы поджаты.              — Ты бы мог легко предоставить эту работу машинам, — рядом с Джоном возникает голограмма. Райя-Прайм склоняется, и волосы, вопреки логике и физике, остаются приклеенными к спине, — Вероятность брака у них ниже, чем у человека.              — Машина, ты меня ещё учить будешь? — Джон не отвлекается от работы, припаивая тонкий металлический контакт на нужное место. — Машина сделает быстро и правильно, но тупо. Я делаю правильно и умно. Разницу улавливаешь? Некоторые вещи буду делать сам~              Нараспев произнеся последнее слово, Джон снова забирает пластинку, удовлетворённо кивает и встаёт, резко переходя сквозь Райю к хирургическому столу. Та закатывает глаза и появляется в другом месте, с противоположной стороны стола. Джон, положив пластинку на подставку, меняет перчатки и берёт в руки устройство холодной сварки. Райя хмурится.              — Шов будет виден.              — С кожей сравняется, — Джон примеряется, но Райя тут же издаёт писк в помещении через оповещающие динамики. Джон закатывает глаза и поднимает очки, смотря на голограмму и зло приподнимая бровь, — Свет тебя подери, женщина, что на этот раз?!              — Предлагаю чуть изменить конструкцию, — спокойно отвечает она.              Лёгким движением руки Райя проецирует вокруг них экраны, где виден чертёж человекоподобного робота. Она выделяет фрагмент в районе головы и перемещает детали между собой, буквально крутя трёхмерную голову в руках.              — Смотри, — продолжает Райя, не обращая внимания на недовольство Джона, — если мы изменим форму головы, это не только улучшит аэродинамику, но и позволит лучше распределить вес. А ещё, — она делает паузу, — это может уменьшить вероятность перегрева системы.              — А надпись «Сделано с любовью» добавим? Чтобы уж точно не перегрелся? — Джон сухо усмехается. — Если хочешь, чтобы всё рухнуло, давай, меняй параметры. Но я-то собаку съел на таких ошибках.              — А почему же тогда ты всё ещё здесь и слушаешь меня? — Райя иронично подбрасывает модель.              Цыкнув, Джон хмурится, изучая схему и предпочитая игнорировать словесные шпильки в свой адрес. Он не любит, когда кто-то вмешивается в его творения, но в то же время не может не признать, что идеи порой бывают весьма... дельными. Однако за несколько дней он уже накопил столько раздражения, что сплёвывать яд было не в кого.              Навязчивая голограмма не в счёт.              — Ты меня бесишь, но это не значит, что ты не права, — наконец выдыхает он. — Но у нас нет времени на эксперименты. У нас срок.              — Сроки — условность, — спокойно парирует Райя.              — Ну да, а смерть — всего лишь пауза, — усмехается Джон.              — Главное — качество, — Райя плавно двигает рукой, обводя заготовку перед ними. — Ты же сам говорил, что хочешь создать не просто робота, а нечто большее.              — Автоматон, — холодно обрывает он. — И не путай с вашими игрушечными роботами.              Джон вздыхает, отложив сварочный инструмент. Он смотрит на её проекцию, на детали, которые она перемещает, и понимает, что, возможно, она права.              Исключительно возможно. Для его нескромного гения допустить мысль — уже подвиг.              — Слушай внимательно, кучка кода и преломления света, — раздражённо говорит он, — я не собираюсь менять то, что уже было изучено и рассчитано с точностью до импульса. И, поскольку я слушал ваши все просьбы и пожелания, менять что-то не собираюсь. Точка.              Тыкнув паяльником в сторону голограммы, Джон подхватывает детали и подходит к столу с манипуляторами. Райя улыбается, её глаза чуть прищурены, будто она читает мысли Джона.              — Ты знаешь, — говорит она, не отвлекаясь от игры с деталями чертежа, из-за чего её голос искажается помехами, — иногда у тебя слишком много гордости, чтобы принимать помощь. Это не делает тебя слабым.              — Не учи меня жить, кусок кода, — резко сквозь зубы отвечает Джон, — Я просто привык всё делать сам.              — Иногда важно доверять другим, — мягко произносит Райя.              Джон фыркает, бросает инструменты и разворачивается.              — Вот только не тебе.              — Особенно если это касается создания чего-то такого сложного, как этот корпус… — продолжает Райя, но Джон перебивает:              — Автоматон, — и идёт к выходу из лаборатории. Райя смотрит ему в спину и появляется рядом, шагая в том же ритме и не касаясь пола.              — Ты понимаешь, что, если мы изменим конструкцию головы, это не только повлияет на аэродинамику, но и на взаимодействие с окружающей средой? — продолжает Райя, не желая отпускать тему. — Это может улучшить сенсоры, сделать их более чувствительными к изменениям в окружающей среде.              Джон фыркает, не сбавляя темпа. Гидравлические двери открываются перед ним, обнажая нутро коридоров.              — Да, но это всё равно не оправдывает изменения в уже утвержденном проекте, — заявляет Джон, резко затормозив у одного из блоков и оборачиваясь к ней. — Пойми, железяка, эта штука, которая, между прочим, делается по вашей прихоти, уже имеет устоявшиеся параметры. Я их разработал, прости Свет, прислушиваясь к вашим пожеланиям, не к себе. Что было бы куда вернее. А теперь что? В полёте вносить правки?              — Ты не понимаешь, — Райя подходит ближе, её голографическая форма начинает мерцать, когда она говорит более уверенно. — Это не просто машина. Она должна взаимодействовать с людьми. Если будет выглядеть и вести себя как безликий механизм, никто не станет доверять ей. Нужно сделать её привлекательной.              — Привлекательной? — Джон поднимает бровь. — Это не конкурс красоты, это инженерный проект.              — Функциональность важна, но эстетика тоже играет роль, — настаивает Райя. — Посмотри на примеры: многие успешные продукты добились популярности именно благодаря своему дизайну. Люди хотят, чтобы их окружали красивые вещи, они выбирают глазами. Это важно для восприятия. И, в конце концов, это моё тело.              Джон усмехается, но усмешка выходит нервной. Он подходит ближе к проекции.              — Ты чертовски любишь спорить.              — Я люблю быть права, — отвечает Райя.              — Ни за что, — холодно бросает Джон. Он разворачивается на пятках и уходит. Райя качает головой и исчезает. Вне зоны её проекции Джон ощущает себя спокойнее: никакого жужжания над ухом.              После того, как вылазка на островной Хэнфорт с целью вытаскивания брата обернулась неудачей из-за физического состояния последнего, Джона снова обязали создать автоматона для Райи-Прайм. Как ему была дана информация, после войны было обнаружено тело Райи Абер — учёной, чьё сознание было использовано как основа для создания Райи-Прайм. После многолетней мерзлоты когнитивные способности мозга были восстановлены, и личность версии Прайм была успешно «установлена» на внутренний модуль Абер, сознание которой восстановить, к сожалению, не представлялось возможным.              Джон хмыкает, идя в свой блок, снова прокручивая в голове эту историю.              «Куклу оживили, а человека потеряли», — хмыкает Джон, заходя в свой блок. — «И эти наивные идиоты ещё думают, что можно скрестить мёртвое с искусственным и получить чудо».              Сняв халат и повесив на плечики вешалки, висящей поверх дверцы шкафа, Джон садится в кресло. Он хочет потереть переносицу, но замечает, что всё ещё в перчатках. Брезгливо поморщившись и сняв их, он кидает их в мусорку пол столом. Встаёт, открывает верхний ящик и берёт несколько баночек. Влажные дезинфицирующие салфетки, антисептик, увлажняющий крем. Пока руки сохнут, Джон плавно двигает ими в воздухе. Внутренним модулем открыв перед глазами нужный отчёт, он выводит персонализированную голограмму.              Отчёт о вскрытии тела Райи Абер. Дотошно-верный, который он сам заполнял.              «Причина смерти: хроническая сердечная недостаточность с исходом в острую остановку сердца. Смерть наступила спустя два года после завершения процедуры разморозки».              «Общее состояние тканей: выраженные дегенеративные изменения, атрофия мышц, дистрофические процессы в органах, связанные с длительным искусственным поддержанием».              «Центральная нервная система: головной мозг частично сохранён, отмечается атрофия коры, расширение желудочков, множественные очаги ишемии».              «Морфологические изменения свидетельствуют о полной утрате функциональной активности мозга; фрагментарная сохранность структур позволяет провести лишь ограниченные исследования».              Джон задерживает взгляд на последней строке. «Позволяет» — прекрасное описание всего того, что из себя представляла та ситуация.              И воспоминания тянутся обратно, в лабораторию, где он лично вскрывал её тело.              Металлический стол. Ровный свет ламп. Мерный шум вентиляции, ничего лишнего. Сладковатый аромат. Тело казалось почти «свежим», как он выразился тогда про себя, — хотя прошло несколько лет после разморозки, судя по выпискам из медицинских карт. Искусственные системы поддерживали его изо всех сил, но следы борьбы читались в каждой клетке.              Он начал с внешнего осмотра — рутинно, по чек-листу. Состояние кожи, следы вмешательств, шрамов, остатки контуров имплантов под кожей, следы линий от катетеров, положение конечностей, масса тела, длина, серийные номера на внешних имплантах. Всё это фиксировалось и вносилось в базу: время, серийный номер оборудования, положение в теле. Джон пометил в отчёте: «Признаков насилия нет. Следы длительной криоподдержки: изменения кожи и подкожной ткани, выраженная атрофия мышц».              Посмотрев в камеру, фиксирующую вскрытие для отчётности, он обворожительно улыбнулся (пусть за медицинской маской и не было видно), показал, покрутив, извлечённый имплант и со звоном опустил в миску. Небрежно, не проявляя ожидаемого уважения. Перед ним — труп, каких прошло через его руки больше, чем тел прекрасных цветков, которые готовы были отдать сердца.              Кстати о сердцах.              Далее — доступ к грудной полости. Операционная освещена отлично; на столе — привычный ряд инструментов. Джон взял скальпель, сделал разрез по линии грудины, вскрытие грудной клетки, раздвижку рёбер. Терминология в бумагах точна, движения — отработаны годами. Он аккуратно отодвинул плевральные листки, зафиксировал медиастинальные структуры и осмотрел перикард — он был утолщён, встречались тонкие перикардиальные спайки, следы прошлых вмешательств. Сердце на вид меньше нормы, стенки неоднородные, плотные. Он сухо отметил: «Хроническая сердечная недостаточность. Множественные ишемические повреждения».              Простым языком, причина смерти — остановка запущенного вновь сердца после долгих лет искусственной поддержки.              Он не искал «романтики» в кардиопатологии — видел сухую последовательность причин и следствий.              Потом Джон вскрыл череп. Краниотомия прошла так же спокойно: распил костей черепа по стандартной линии; аккуратно снял крышку черепа, осмотрел мозг. Полушария местами сглажены, желудочки расширены. На разрезах — следы очаговых инфарктов, атрофии. Структура сохранилась частично, но функционально — пустая оболочка. Пробы на гистологию и молекулярный анализ он взял по протоколу: кора, гиппокамп, ствол.              Далее подключил сканер — карта на мониторе оказалась тёмной. Никакой активности, только «остатки» — можно успеть запечатлеть отблески на внутреннем модуле, но заново запустить уже не представляется возможным.              Осмотрев мозг в руках, он вспомнил детский мультфильм, в котором злой гений разделил свой мозг надвое, чтобы создать идеального помощника. Но то был мультфильм, и свой бы мозг Джон ни за что не отдал бы на разделение или изучение. Мозг с мягким плюханьем отправился в сосуд с раствором, который поддерживает орган в первозданном виде, не бальзамируя и препятствуя гниению.              Перед завершением вскрытия Джон сделал, согласно протоколу, разрез по брюшной линии. Печень сморщена, с узловыми изменениями и признаками жировой дистрофии; почки уменьшены, корковый слой почти стёрт. Стенки желудка и кишечника истончены, местами просвечивают. В отчёте он отметил: «Полиорганная атрофия, результат многолетней криоподдержки».              Джон тогда хмыкнул — сухо, отстранённо:              — Пф, ну и на что они надеялись...              Перестав читать документы и надев любимые тканевые перчатки, Джон застёгивает кнопки и двигает пальцами. Идеальная посадка, точный крой по его размерам. Благодаря отвлечению на отчёт гнев и раздражение чуть спало, Джон может спокойно размышлять.              Короткий звонок-писк. Входящее сообщение. Джон тянется к столу, достаёт ручку и начинает крутить ею между пальцев, открывая текст.              — Чёртовы бюрократы, так... Бла-бла-бла... Ваша просьба была удовлетворена, в связи с чем, бла-бла-бла... шик!              Запрос о встречах был одобрен, чему Джон хищно улыбается.              Ему хочется уже побыстрее свалить из этой грёбанной Империи, будь она многократно неладна. И, возможно, встречи помогут ему с этим. Короткий взгляд на часы в углу комнаты, и Джон тянется второй рукой поправить причёску. С минуты на минуту к нему прибудут гости.              Они хотели застать его врасплох, предупредив за столь короткий срок?              Его? Джона Дейви Харриса?              Язык быстро облизывает растянутые в предвкушение сухие губы, ощущая лёгкий привкус металла из лаборатории.              Дверь плавно отодвигается с шипением гидравлических поршней. Джон поворачивает голову. В комнату, пригнувшись, входит донельзя высокий человек. Джон сразу отмечает его чувство стиля: чёрные лакированные ботинки, красный костюм-тройка и чёрная рубашка. Аккуратно уложенные в причёску волосы и маска-респиратор, скрывающая большую часть лица. Слышится выдох сквозь фильтры, и тихий низкий голос уточняет:              — Мне передали, что ты хочешь меня видеть, дитя.              — О, — Джон встаёт, убирая ручку в нагрудный карман, и протягивает руку в белой перчатке. — Джон Дейви Харрис, приятно познакомиться.              — Шандр'гралла'дтри́н. Можно просто Шангри́н.              Заметив чёрную перчатку, Джон одобрительно хмыкает и пожимает протянутую в ответ руку.              — Я рад, что ты смог откликнуться на мою просьбу, несмотря на занятость.              Бровь вздёргивается вверх. Шангрин мягко смеётся своим бархатным голосом, принимая «тыканье», расстёгивая пуговицу пиджака и поправляя жилетку.              — Поверь, дитя, для меня это тоже весьма интригующая встреча. Только можем мы поговорить в более удобном месте? Боюсь, данное помещение мне не по габаритам.              — Разумеется, — Джон улыбается. В одно изящное движение он снимает с другой вешалки пиджак, надевает его и жестом приглашает к выходу из комнаты. Правда, выйти не удаётся, так как на пороге возникает высокая женская фигура. Улыбка Джона ничуть не дрогнула, наоборот: он лишь театрально вздыхает, оборачивается на Шангрина и качает головой:              — Ох, прошу меня простить, есть некоторые условности, которые-              — Хватит паясничать, клоун, — рыкает Шерон, вытягивая одну свою ладонь, — руки.              — Видите? Они меня не любят~              Тем не менее, руки он протягивает вперёд, пусть и для комичности склоняется в полушутливом реверансе. Шерон цыкает, дёргает его за руки чуть вперёд, отодвигая рукава пиджака и рубашки. На его запястьях смыкаются тонкие браслеты электромагнитных наручников. Кинув поверх очков короткий колкий взгляд на Шерон, ничуть не совпадающий с улыбкой, Джон выпрямляется, разведя руки.              — Тем не менее, видишь, как меня ценят? Даже украшения выдают каждый раз, охрану предоставляют...              — Как же ты меня бесишь, — Шерон закатывает глаза, закрепляя пульт на пальцах. Джон уже знает: стоит ему сделать шаг не туда — по её щелчку его руки сомкнутся, удерживаемые силой технологии. Однако, пока он придерживается условных правил, он может спокойно передвигаться, пусть и под конвоем. Шангрин стоит и спокойно смотрит на то, что происходит, не комментируя. Лишь, увидев, как Шерон отходит в сторону, благодарно ей кивает и идёт вперёд, сложив руки за спиной.              Длинный, чуть ли не стерильный коридор, ровное освещение из спрятанных ламп, шаги звучат чересчур громко. Джон идёт спокойно, с лёгкой ухмылкой, будто прогулка — это очередная сцена в его постановке. Наручники на запястьях его не смущают, скорее он воспринимает их как очередной «реквизит».              — Скажу честно, — Джон слегка склоняет голову в сторону Шангрина, — всё же не ожидал, что на мою просьбу откликнется сам глава культа. Обычно ваши люди любят прятаться за титулами и посланниками.              Шангрин мягко усмехается за респиратором, и этот звук словно перекатывается по коридору, смешиваясь с шипением фильтров.              — Обычно так и есть. Но ты, дитя, слишком много шума вокруг себя поднял. Любопытно было взглянуть лично, а не через слова моих приближённых.              — Значит, я тебя развлекаю, — Джон хмыкает. — Не знаю, стоит ли воспринимать это как комплимент или как приговор.              — Зависит от того, что ты хочешь узнать, — спокойно отвечает Шангрин, поправляя лацкан красного пиджака. Его голос звучит низко, но без нажима. — Не думай, что я пришёл ради пустых любезностей.              Шерон идёт рядом, не переставая наблюдать за Джоном и готовая в любой момент нажать на кнопку активации.              — С тобой невозможно вести нормальный разговор, — тихо бурчит она, но Джон лишь усмехается и вновь театрально разводит руками в жесте «ах, какая досада».              — А, по-моему, очень даже нормальный. Вот он — глава культа, я — несчастный гений в наручниках. Оба заложники обстоятельств. Почти романтика.              Шангрин коротко смеётся. Звук его смеха странный: глухой, бархатный, будто тянет за собой эхо. Респиратор снова шипит. Бросив заинтересованный взгляд, но ничего не озвучив, Джон напевает под нос простенькую мелодию. Для него эта прогулка — своеобразный допрос, возможность вырваться из комплекса, где его, как в клетке, держат добровольно-принудительно.              У выхода из комплекса очередная раздвижная дверь. Шерон прикладывает ладонь, под которой сигнал меняется с приятно-жёлтого на ярко-зелёный. Свежий воздух и шум заполняют коридор, который обнажает нутро. В Империи даже на улице пахнет стерильностью и металлом. Джон глубоко вдыхает, наслаждаясь этим ароматом. Так пахло в логове, когда они засиживались в лаборатории до глубокой ночи.              — Скажи мне, дитя, — Шангрин идёт чуть впереди, указывая дорогу. Некоторые люди, завидев его, останавливаются и делают какой-то знак у сердца, на что Шангрин кивает, — что ты думаешь о своём прошлом здесь, в Империи?              — Ничего не думаю, — пожав плечами, Джон щёлкает каблуками и разводит руками, — что можно ощущать к стране, где ты был меньшую часть жизни? Дурацкое место, сведшее с ума отца и заразившее через лапы старика мать.              — Неужели ты считаешь, что Империя способна только разрушать?              — А что мне ещё думать? — Джон равняется с Шангрином, идя с той же скоростью. — Империя — это дом сумасшедших. Молиться компьютеру, верить в выдуманных богинь, сдавать экзамены по нарисованной истории. Ничего, кроме фальши.              — Ты видишь лишь оболочку. Империя — да, она лгала, манипулировала, превращала веру в инструмент контроля. Но вера была всегда. Задолго до Рехобоама, задолго до этих архонтов-призраков. Люди нуждаются в Свете, иначе они утонут во тьме.              — Какие размашистые понятия: «свет», «тьма», пфх, — Джон усмехается, трясёт головой и брезгливо поправляет обод наручника. Он чувствует их кожей, морщится от ощущений, будто присосками прицепили. Хочется отгрызть себе руку и вычистить с хлоркой будущий обрубок.              Шангрин медленно поворачивает голову. Он останавливается на пешеходном переходе, поправляя идеально чёрные перчатки:              — Мы ходим верою, а не видением.              Джон прищуривается, чуть склоняя голову, будто рассматривает под микроскопом особенно интересный образец.              — Удобная позиция. Закрыть глаза, идти вперёд и надеяться, что дорога есть. Но ты же понимаешь, что в реальности это — движение вслепую?              — Не всегда, — спокойно отвечает Шангрин. — Вера — это не замена знаниям. Это основа, которая даёт смысл.              Джон фыркает и качает головой. Светофор всё ещё горит красным.              — Смысл человек создаёт сам. Уравнения, расчёты, формулы. Любое явление можно разобрать на составляющие. Даже ваша «вера» — просто результат страха смерти и жажды контроля.              — А разве твоя наука не форма веры? — шорох фильтров респиратора. — Ты ведь тоже веришь в закономерность, в повторяемость, в логику. Только твои боги — числа и алгоритмы.              Джон не отвечает сразу. Он идёт вперёд, всматриваясь в светофор. Тот мигает и меняет цвет на зелёный. Дождавшись остановки машин, Джон первым шагает вперёд.              — Разница в том, дражайший Шандр'гралла'дтри́н, что моих «богов» легко можно проверить.              Над ним раздаётся одобрительный хмык. Шерон догоняет Джона, хмурясь.              — Как ты смог так быстро и просто назвать его... так?              — Если откинуть тот факт, что я — гений, то это простейшая вежливость. Всегда ведь приятно, когда называют по полному имени, не так ли?              Они подходят к небольшому, по сравнению со стеклянными, стремящимися в небо, высотками, зданию в пять этажей. У его входа стоит довольно-таки странная для Джона конструкция, не вписывающаяся в общий вид города.              Огромная металлическая звезда, ржавая, местами покрытая тёмными пятнами, будто что-то постоянно в себя впитывала. У подножия — россыпь камней и, к удивлению, свежие цветы, перевязанные синей лентой. Джон прищуривается, всматриваясь в инсталляцию, сумел рассмотреть выскребленные чем-то острым надписи, но они уже затёрлись от времени.              — Ну и что это за арт-хаус? Или новая мода на уличное искусство просочилась, стоило Куполу упасть?              Шангрин останавливается рядом. Его фигура заслоняет часть звезды, он не смотрит на Джона и Шерон, сосредоточившись на звезде. Его дыхание за респиратором звучит тягуче, почти торжественно:              — Это символ, — услышав сдавленный вздох, Джон бросает быстрый взгляд. Шерон стоит ровно, словно не она издала звук, только стиснула пальцы правой руки, чуть выгнув её, словно в судороге. — Когда-то Империя распинала на таких звёздах. Людей прибивали гвоздями к каждому лучу на несколько суток под солнечным пеклом, после чего толпа добивала их камнями или железными кусками.              — Это были Сиянцы, — добавляет под кивание Шерон. — Либо те, кто был не согласен, но не присоединялся к нам.              — Ха. В некоторых религиях, знаешь ли, тоже сына божьего мучили на кресте. У вас, выходит, масштабнее — целая звезда!              Шерон фыркает, причём так сухо и иронично-свободно, что даже становится спокойнее:              — Тогда у нас вся страна — дети бога. Только вот отцовский долг он из рук вон плохо выполняет.              Ворона приземляется на один из лучей, что являет собой символ Империи (как уже понял Джон), и начинает точить клюв. Шангрин склоняет голову вбок, и голос его становится ниже, гуще:              — Наша Кирхен снимала их. Живых — чтобы исцелить, мёртвых — чтобы накормить тех, кто выживал.              Волосы на затылке Джона становятся дыбом, но он не подаёт вида, не дрогнув ни мускулом. Коротко присвистывает, сцепляя руки в замок за спиной. Ткань на перчатках скрипит между стиснутых пальцев.              — Удобно: казнь и герб в одном флаконе.              Джон ещё раз бросает взгляд на ржавую звезду, задерживая дыхание, словно вдыхающий вкус пыли и ржавчины. Его лицо остаётся спокойным, но глаза холодно фиксируют деталь за деталью: пятна, царапины, свежие цветы. Хочется помыться изнутри с хлоркой и залить это хлоргексидином и перекисью, чтобы уж наверняка. От всего этого разит гнилью под маркой яркого ценника. Улыбка лёгкая, насмешливая. В голове всё становится на свои места, подводя черту с выводами.              — Знаете, в этом что-то есть, — протягивает он, разворачиваясь к Шангрину и Шерон. — Сразу видно: Империя любила совмещать функции. И герб, и инструмент пытки, и место паломничества. Удобно, рационально, почти... по-инженерному.              — Ты говоришь это так, словно восхищаешься, — тихо отвечает Шангрин, не глядя на Джона.              — Я восхищаюсь эффективностью, — поправляет Джон, поправляя очки и в это же движение приглаживая волосы. — Но не путай это с уважением.              Шерон скользит взглядом по Джону, но молчит. Только пальцы на пульте чуть сильнее сжимаются, словно от непроговорённого раздражения.              — Идём, — её голос резкий, деловой. — У нас мало времени.              Они заходят в здание. Внутри всё выглядит на удивление комфортно, и чем-то напоминает Джону отель, где обитает его цветник. Ковры, светлые стены, приятный аромат, стойка с регистрацией, над которой висит символ алого солнца с закрытым глазом, из которого катится слеза. «Ах, ну конечно», — мысленно закатив глаза, Джон наблюдает за такой знакомой для себя реакцией: встают, улыбаются, подходят к Шангрину. Тот что-то говорит, гладит по головам, а потом толпа расступается, как перед святым, склонив головы. Шангрин в мягком жесте указывает в сторону дверей из тёмного дерева:              — Пройдём ко мне, там тише и спокойней.              Они идут по ещё одному длинному коридору. Здесь свет мягче, почти золотистый, и стены будто тянут вглубь. Вскоре они останавливаются перед очередной дверью.              — Сюда, — тихо говорит Шангрин, прикладывая ладонь к сенсору. Дверь уходит в сторону с тем же шипением, что и прежде. Перед ними — обычная, на первый взгляд, комната с широким столом, парой кресел и приятным приглушённым мягким светом. Ни ритуалов, ни символов — обстановка скорее напоминает кабинет для переговоров, чем «логово лидера кровавого культа».              Шангрин жестом приглашает их внутрь.              — Разговоры удобнее вести сидя.              Джон скользит взглядом по мебели, чуть щурится и усмехается:              — Ну что ж, неожиданно по-домашнему. Я рассчитывал хотя бы на пару свечей, хоры в балахонах, запах ладана...              — Будет и это, если захочешь, — парирует Шангрин и, наконец, снимает пиджак, аккуратно вешая его на спинку кресла. Его движения неторопливы, будто он всё делает нарочно медленно. — Но начнём без декораций.              Шерон задерживается в дверях, переводит взгляд с Джона на Шангрина, потом снова на Джона.              — Харрис, остаёшься тут. Он — твоя компания, пока за тобой не приедут. Посмеешь сбежать раньше — тебя скрутят наручники.              — Видите, как обо мне заботятся? — Джон кривляется, вытягивая запястья вперёд. — Даже развлекательную программу выдают. Ты не видела, — он поворачивается к Шерон, щёлкая пальцами, — но я закатил глаза.              Она бросает короткий колкий взгляд на Джона, словно напоминая, что кнопка в её руке всё ещё его держит. И, развернувшись, уходит, оставляя после себя лишь звук закрывающейся двери. Тишина на мгновение накрывает комнату.              Джон поворачивает голову вслед, задумчиво рассматривая двери, затем снова смотрит на Шангрина поверх очков. Улыбка на его лице становится чуть шире.              — Ну что, глава культа, похоже, мы остались наедине.              — Попрошу, наша Кирхен стала одной из свободных ветвей вероисповеданий. Теперь нет гонений и угнетений. Как и обещал Дейв, нашему Солнцу была дарована свобода под солнцем без Купола.              «Дейв». Джон хмыкает, опускаясь в кресло и расстёгивая пиджак. Шангрин плавно передвигается по кабинету, заваривая кофе. Джон не торопит, рассматривая ненавистническим взглядом браслеты наручников. И это он ещё умудрился откреститься от таких же на ноги, убеждая, что уж лучше сковать сижу, нежели стреножить.              — Скажи, дитя, а твой наставник умер или ещё жив?              Джон поднимает брови.              — Не знаю, мне и не интересно, что этот ополоумевший старик делает. Кинул нас, как котят, ничего не оставив, а сам и был таков. Ни связи, ни весточки за эти годы.              — Тогда, думаю, тебе будет интересно кое-что.              — Не будет, — Джон складывает руки на груди, закидывая ногу на ногу. Шангрин игнорирует его выпад, подкатывает к креслу столик на колёсиках, на котором заваривается чай, опускается в соседнее и достаёт пульт, включая голографическую проекцию.              Перед ними съёмка откуда-то сбоку. Две высокие фигуры неспешным шагом прогуливаются между низеньких грядок. На вялые растения, камни дорожки и плечи мужчин падает яркий ультрафиолетовый свет, заменяющий там солнце. В одном Джон сразу же узнаёт Шангрина, ибо только у него настолько высокий рост.              — Значит, это твой последний визит?              — Полагаю, что да. Все приготовления завершены, она готова.              Мужчины останавливаются у невысокого ограждения, за которым весело журчит алый ручей. Теперь Джон видит их лица. Точнее, то, чем они прикрыты. У Шангрина это тёмная вуаль, закреплённая на капюшоне рясы, а вот у второго плащ-куртка оказалась с тёмно-фиолетовым подбоем, а лицо закрывает чёрная тканевая маска. Но даже так, по голосу, по напряжённым плечам, по кажущимся искажённым съёмкой глазам Джон узнал Междумирца.              — Она решилась на такое, но оказалась не готова к Солнцу, — фыркает Шангрин. Междумирец пожимает плечами:              — Не будь так критичен. Люди бывают разными.              — Моя роль — судить, наше призвание — справедливость, — Шангрин прикрывает рот рукавом, словно скрывая улыбку. Судя по фырчку от Междумирца, Джон угадал.              Молчат. Междумирец равнодушно смотрит на то, как ультрафиолет играет на том, что там, где они гуляют, заменяет воду. Он теребит край рукава.              — Если я перед концом вспомню тебя и твой бред, — внезапно подаёт он голос, глухой из-за ткани маски, — замолвишь за меня словечко?              Ответом ему служит едва слышный выдох и сдержанный кивок.              — Ты скрасил нашу скуку здесь. Ты будешь в почёте там.              Шангрин остаётся один, следя за уходящим прочь собеседником. В помещении повисает стук каблуков в плитку.              Экран выключается. Шангрин протягивает чашку. Джон кивает, принимая и поднося осторожно к лицу. Пахнет цветами и острым перцем.              — Зачем ты мне это показал?              — Твой наставник видел в тебе возможность, — Шангрин мешает рафинад, — он надеялся, что ты сможешь избавиться от Империи снаружи, своим острым умом разбив купол в прямом и переносном смысле. Но его планы не сбылись. Точнее, не так, как он задумывал.              — О да. «Всё произошло случайно, как и планировалось», — спародировав манеру Междумирца, Джон делает глоток. Чай терпкостью оседает на языке, обжигая рецепторы, которыми Джон мгновенно распознаёт компоненты. — Кагор? Внезапно и оригинально.              — Если нет доступа к крови, то почему бы не заменить кровью божественной. Твой отец очень любил его.              На это заявление Джон таки давится и сгибается вперёд, чтобы не запачкать костюм. Он в шоке смотрит на Шангрина, отставляя чашку на ковёр и доставая из внутреннего кармана пиджака платок.              — Прости, но что?!              — Твой отец, — тот же продолжает спокойно двигать ложечкой в чашке, будто Джон сейчас не заплевал ковёр и мебель чаем. — Он любил кагор. Попросил со мной испить бутылку перед тем, как принести себя в жертву.              — ...чё.              Да, Джон выражается совсем не так, как подобает привычной манере, но его можно простить — он даже и не думал об отце, ему было неинтересно. В конце концов, «отчёт о посторонних жертвах утерян», как любил приговаривать старик. Ничего за все эти года не напоминало о биологическом отце, и вот, пришло, откуда не ждали.              Шангрин по-своему читает взгляд, с шумом выдыхая воздух через фильтры.              — Чтобы доказать силу своей воли, он совершил большое таинство, на глазах у всех, в том числе и сына, передав себя Кровавому Солнцу. Так было нужно.              «ХУЮЖНО», — рявкает про себя Джон, выпрямляясь в кресле.              — Он был слабым человеком, зависимым и алчным. Я не хочу он нём слышать.              — Дитя, его воля и вера была сильна, он принёс себя в жертву ради великой цели.              — Он легко внушаемый идиот. Именно поэтому он попался в сети вашей секты.              — Мало ли в какие дебри может удариться душа, обречённая на смерть? Знающая о том, что её действия приведут к смерти, но шагающая навстречу им широкими, крепкими шагами. Ты же тоже ищешь ответы и способы побега, не так ли? Твой отец таким образом спас себя от клетки бренности и тленности. Это был его способ.              — Интересно, — раздражённый новостями, Джон в короткое движение отряхивает платок, не чураясь оставлять капли на окружении, — а как же тогда ты сбежал? Или клетка Империи, разбившей купол, тебе больше не тесна?              На мгновение повисает напряжение. После чего Шангрин поднимает руки и плавно касается пальцами маски-респиратора. Он щёлкает замками и отнимает ту от лица, зачёсывая волосы назад. Джон видит обезображенное глубокими рваными шрамами лицо, исщерпленное во всех направлениях. Кривые, неравномерно сросшиеся губы; бровь, состоящая из нескольких частей; множество глубоких провалов у виска; тёмно-красные и бледные рубцы, уходящие на шею с ухом, в том числе и прячущиеся за волосами и одеждой.              Джон замирает, с энтузиазмом учёного рассматривая отметины. Это явно были нанесённые самому себе раны, осознанные и методические. Грубые, отчаянные, им не давали заживать очень долго.              И при всём этом Джон не может не признать, что Шангрин завораживающе красив.              — Поверь, — без маски голос кажется ещё более мягким, рокочуще-дрожащим, — я уже нашёл свою свободу. Прошу простить, я верну маску.              Щелчок. Шангрин глубоко вдыхает и продолжает.              — Ты слышал когда-нибудь о Багрянниках?              Спокойно замычав, будто сейчас не слышал всей той истории, Джон качает головой. Ни в одной из записей, что им удалось отрыть в изгнании, ни разу не упоминалось такого названия. Шангрин на это хмыкает.              — Не удивлён. У Империи есть привычка вымарывать неудобные вещи из истории. Так вот, дитя, Багрянники — это эксперимент Империи до того, как она стала «великой», — он изображает кавычки руками, скрипя перчатками, — они собрали самых отчаянных ублюдков и сволочей из детских домов и стали изучать, где устанавливать импланты для максимального контроля населения. Мы стали жертвами трансгуманизма сумасшедших учёных правительства, отбросов же никто не будет искать. Это сейчас внутренние модули устанавливают под корой головного мозга, а тогда нам их вшивали в разные места. И нам, нашей, скажем так, партии людей, их вживляли вот сюда.              Проведя пальцем по маске вверх, Шангрин осторожно стучит по правому виску. Там, где множество шрамов сплетались в клубок.              — Это сводило и без того безбашенных ублюдков с ума. Мы были как саранча: налетали, убивали, грабили. У нас были руки по плечи в крови. Доходило до того, что некоторые при убийствах перегрызали горла жертвам.              — Они облучали вам мозги? — Джон уже мысленно представляет эту стаю детей и подростков, которые, находясь под властью контроля, сходили с ума. Шангрин склоняет голову, будто прислушиваясь к далёкому, никому, кроме него, не слышному звуку. Его голос остаётся мягким, но в нём появляется вязкая тяжесть, давящая на уши, словно он тянет из глубины собственной памяти.              — Да, дитя. Облучали, жгли, перепрошивали, ломали нас изнутри. Мозг — слишком удобная мишень. В нём столько кнопок и рычагов... Но Империя не учла одного: даже у самых безумных есть предел. Когда разум не выдерживает, остаётся только ярость. — он проводит пальцем снова по виску, чуть постукивая по шраму и не убирая палец. — Я был одним из тех, кто не смирился. С каждым днём голоса внутри становились громче, — с каждым словом палец у виска сгибался, словно вворачивая что-то внутрь через тонкие швы сросшейся кожи. — То были не команды, нет... то был хаос. Мы сходили с ума. И я понял: либо я умру, либо я сам разорву эту клетку.              Джон прищуривается, чуть наклонившись вперёд, внимательно, почти с детской жадностью вглядываясь в собеседника, который оказался куда интереснее, чем просто какой-то глава культа, представляемый изначально Джоном как средство, а не цель.              — Ты хочешь сказать, что просто взял и... вырвал его?              — О, это было не «просто», — голос Шангрина срывается на тихий смешок, в котором нет веселья. — Вечером, когда очередной приступ многоголосья сводил с ума, я сорвал бинты, выдернул провода, разорвал кожу ногтями и подручными средствами... и вцепился пальцами внутрь, — голос опускается до шёпота, бархатного и тягучего, а пальцы у виска резко сводит в словно судороге, нажимая на респиратор. — Я вытащил из себя эту мерзость. Вырвал всё, что смог достать, все провода и датчики, что они впихнули в нас. Тело трясло в судороге, кровь хлестала, казалось, я утону в ней. Но в тот миг, когда тишина накрыла мой разум — абсолютная, звенящая тишина, — я вышел из убежища и поднял глаза.              Пауза. Шангрин откидывается назад и соединяет кончики пальцев напротив груди. Его дыхание чуть ускоряется, но в голосе слышится какая-то холодная торжественность, будто он вновь смотрит в то самое небо, простирающееся перед глазами воспоминанием.              — Небо было залито багровым светом заката. Но для меня это было больше, чем закат. Я видел Солнце. Не то, которое ты изучаешь формулами и траекториями, нет. Я увидел Кровавое Солнце, распухшее, живое, тянущее ко мне руки света. Оно смотрело на меня. Оно знало обо мне. В тот момент я понял — это знак. Смерть не забрала меня. Кровавое Солнце дало мне свободу. Я стал его свидетелем. Это был не конец. Это — начало.              Джон криво усмехается, но взгляд остаётся напряжённым. Он не перебивает, давая Шангрину продолжать.              — Тогда я впервые уверовал. Не в книги, не в имперских призраков и не в цифры их лживых отчётов. Я уверовал в Солнце, что требует крови и волю, но взамен даёт свободу. В тот миг я стал другим. Остатки импланта выжгли вместе с плотью, но дух стал свободен.              Шангрин поднимает руку, снимая перчатку и показывая Джону старый шрам на центре ладони, похожий на радиальные линии от ожога.              — Каждый удар сердца с тех пор — это не напоминание о боли. Это знак, что я иду по пути Кровавого Солнца.              Джон молчит. Его пальцы неторопливо барабанят по подлокотнику, и только в уголках губ дрожит ухмылка — не насмешливая, а скорее задумчивая. Он прищуривается, расслабляясь в кресле.              — То есть, — тянет он с холодной усмешкой, — ты выдернул из головы железку, чуть не сдох от кровопотери, увидел закатное солнце в бреду... и решил, что это бог. Гениально. Прямо методологический прорыв в области доказательной теологии.              Шангрин не реагирует на сарказм, его взгляд тяжёл и спокоен.              — Ты смеёшься, дитя, потому что привык измерять всё и подчинять логике. Но свобода от Империи не даётся числами. Она рождается там, где ты готов пролить свою кровь.              Джон хмыкает шире, едко, но внутри уже замерцала искра интереса:              — Значит, ты стал свободным только тогда, когда превратил себя в изуродованного фанатика. Удобная философия.              Шангрин наклоняет голову, возвращая перчатку на место.              — Я стал свободным, когда перестал бояться умереть.              Подняв чашку с пола, Джон отпивает уже остывший чай с алкоголем.              И всё же чай хорош.              Правда, насладиться им сполна не удаётся: в дверь вкрадчиво стучат и отворяют. В помещение входит человек, от вида которого Джона перекашивает.              — Джодах! — Шангрин всё так же плавно встаёт и идёт навстречу снимающему шляпу агенту Ави. Джон мимолётно думает, что ему нравится привычка жителей Империи — не снимать перчатки при приветствии, а потом замечает короткий колкий взгляд Джодаха, который поднимает руку. Заметный блеск двух пластин на пальцах вынуждает действовать быстро, а именно — перехватить чашку сверху.              Неслышный, но ощутимый гул, и руки с металлическим «дзонк!» браслетов соединяются. Чашка, почти поставленная на стол, громко звуча, стукается о столешницу, к счастью, ничего не расплёскивая. Дёрнув головой так, чтобы очки сползли, Джон с презрением смотрит на Ави. Тот, ухмыльнувшись, размыкает пальцы, которыми только что щёлкнул.              — А нельзя, ну, не знаю, быть чуть более учтивым? — Джон снова испускает яд, полный внутреннего «фи» к этому человеку. Ави вздыхает, но так, словно с ребёнком разговаривает.              — Не обращай на него внимание, Шангрин. Спасибо, что откликнулся на просьбу и, надеюсь, он тебя не утомил.              — Право, нет! Это была весьма продуктивная и интересная беседа для нас двоих. Не так ли, Джон Дейви Харрис? — мягко резюмирует Шангрин, чуть склонив голову.              Джон в ответ поднимается на ноги. Сначала медленно поправляет рукава, словно наручники — это просто манжеты, а затем делает театральный, но в меру изящный полупоклон, будто дворянин на приёме.              — Шандр'гралла'дтри́н, благодарю за уделённое время, — улыбка его полна яда и одновременно искреннего уважения к игре, которую оба ведут. — Было по-настоящему... вдохновляюще.              Шангрин чуть кивает, снова пряча лицо за волосами. Его пальцы едва заметно складываются в жест, больше напоминающий благословение, чем прощание.              — Всё, спектакль окончен, — с хриплой усмешкой произносит Ави. Он подходит ближе, ловко подхватывает Джона за локоть и разворачивает к выходу. — Дальше тебя ждёт другой зритель.              — Какой же ты бездушный конферансье, — Джон цокает языком, но позволяет вести себя, будто пленённый актёр, смирившийся с ролью. На этот раз хватка Ави крепкая, но без излишней грубости — просто профессиональное движение, доведённое до автоматизма. Неспешные шаги, гул вентиляции, и вот — свежий воздух. На парковке, между безликими транспортными околокапсульным автопромом Империи, выделяется старая машина. Словно из другого века и из другого мира: серебристый автомобиль с плавными линиями, длинным капотом и тяжёлыми блестящими дверями. Хром поблёскивает в тусклом свете фонарей. Ни чета одинаковости, как где-то слышал Джон, — тяжёлый люкс.              — Ты серьёзно? — Джон чуть приподнимает бровь, но в голосе сквозит неподдельное восхищение. — Весь ваш стерильный автопарк в доступе со всеми возможными и невозможными наворотами, а ты таскаешься на музейном экспонате?              Ави отрывает дверь, выпуская наружу тяжёлый запах старой кожи и бензина.              — Потому что он работает, — спокойно парирует он. — В отличие от тебя.              — Ах, укол, я ранен, но прощаю, — Джон гипертрофированно улыбается, будто его пригласили на бал, и опускается на мягкое кожаное сиденье. Он удобно устраивается, вытянув ноги, словно не заключённый, а аристократ в карете. Ави хлопает дверью, обходит машину, садится за руль и запускает двигатель. Мотор оживает с рыком, таким неуместным в электрическом гуле, и эта вибрация расходится по салону. Автомобиль плавно трогается.              — И куда же ты меня чуть ли не этапируешь, если не секрет? — лениво спрашивает Джон, откидываясь назад.              — Туда, где ты можешь продолжить ломать комедию, — Ави аккуратно выезжает на трассу. Джон улыбается.              — О, отлично! Люблю, когда зрителей становится больше. Может, даже сорву овации.              — Если повезёт — стоя, — сухо роняет Ави, нажимая на газ. Джон прикрывает глаза, думая о том, как его доставили в Империю.              Жёсткий металл наручников резал запястья, руки затекли так, что пальцы он едва ощущает. Гул моторов служебной машины забивал уши, и только низкий, почти бархатный голос Ави прорывался сквозь вибрацию и рёв.              — Добро пожаловать домой, Джон, — произнёс он тихо, так, будто встречает дорогого гостя. Голос мягкий, но глаза... глаза холодные, без эмоций, остро следящие за каждым жестом Джона, будто тот — бомба замедленного действия.              Джон усмехнулся, сгибаясь вперёд, чтобы перекричать шум:              — Домой? Разве клетки бывают домом?              Ави сложил руки на колене, медленно поворачивая голову. Движения чёткие, размеренные — у человека, который привык контролировать всё вплоть до дыхания.              — Всё зависит от того, как ты смотришь на вещи, — он ответил так, словно речь шла не о похищении, а о беседе за чашкой кофе. — Клетка может быть и домом, если принять её.              Джон оскалился, но в этом больше злости, чем смеха.              — Ты хочешь, чтобы я привык?              — Нет, — Ави слегка наклонил голову, и волосы взлохматились сквозняком открытых на скорости окон, но он не обратил на это внимания. — Я хочу, чтобы ты был полезен.              Эта фраза звучала спокойнее всего, но именно в ней чувствовалась настоящая угроза. Для него Джон — не человек, а инструмент, гвоздь в ящике, который нужно вовремя забить.              Тогда всю дорогу Ави не повышал голоса, не демонстрировал агрессии. Даже когда Джон называл его «надушенным павлином на привязи», тот только поправил перчатки и невозмутимо смотрел дальше в окно. Но стоило одному из солдат косо взглянуть на пленника — Ави бросил короткий взгляд, и солдат выпрямился, будто струна.              В этом и сила влияния Ави — ни крика, ни угроз, только холодное спокойствие, которое давит сильнее любых кандалов.              И именно этот человек доставил Джона в Империю. Не избив, не приковав к полу — а словно аккуратно донёс редкий экспонат, который слишком ценен, чтобы его поцарапать. И сейчас он просто перевозит его на новое место экспозиции.              — На выход, — снова голос, без эмоций, холодный и мягкий. Джон выныривает из мыслей, потягивается всем телом, мысленно пробегаясь по всем мышцам вниманием. Ничего, всё в порядке, чай не был отравлен, единственный дискомфорт — наручники. Долбанные электромагнитные наручники. Мысль отгрызть себе кисти кажется всё соблазнительнее.              Изящно выйдя из машины, Джон тут же узнал здание. Ах, да... Он же отсюда и вышел сегодня. Просто теперь будет не в полуподвале, а наверху, где солнце слепит поверх крыш других домов... Ави идёт за спиной, не давая попытки сбежать. Джон подумывает, зайдя в лифт, упасть назад, утонув в наверняка мягкой груди, но вот уже над ними звон оповещения прибытия на этаж.              Когда двери раскрываются, Джон мгновенно чувствует на себе чужие взгляды — любопытство, настороженность, и ту самую смесь удивления и недоверия, которая появляется у людей, видящих призрака.              Ему не нужно представления: он и так знает, что выглядит точно как тот, кто давно стал символом и болью для этих людей.              — Сюда, — коротко говорит Ави, открывая дверь в помещение.              Комната не производит впечатления допросной — скорее, как офис, слишком уютный для официальных разговоров. За столом двое: один — светловолосый, с непослушными прядями и ухмылкой, будто уже родился с сарказмом на губах; другой — тёмноволосый, аккуратный, собранный, с холодным внимательным взглядом. Они не заметили открытой двери, поэтому продолжают переругиваться, перебирая и передавая друг другу бумаги:              — ...Почему бы нам не поговорить на равных?              — А ты вот слезь со своей платформы в ботинках, заноза в заднице, и мы посмотрим, как мы поговорим «на равных».              — Зато какая заноза, раз задело. Я твоя зазноба, признайся.              — Винс, ты невыносим.              — Кхм!              На кашель Ави мужчины замолкают и синхронно поворачиваются. Джон, стоящий перед ним, насмешливо хмыкает. Его каждый раз забавляет реакция Кавински, как представили: расширяющиеся глаза, а потом несдерживаемая грусть, сменяемая раздражением. «Да-а-а, я не тот, кого ты ждёшь, страдай», — издёвка ядом скользила из-за губ. Джон останавливается в дверях, чуть приподнимая бровь.              — Ну здравствуйте, господа мои дознаватели. Какая честь — снова оказаться в вашем уютном кружке по интересам.              Кавински бросает бумаги Калебу, встаёт и, цыкнув, уходит из помещения, намеренно задевая Джона плечом. Джон хихикает, оборачиваясь:              — Бо-о-оже, какие мы нежные~              — Харрис, замолчи, — тяжело вздыхает Калеб, жестом показывая на освободившийся стул.              Джон театрально склоняется, будто принимает приглашение на сцену, и садится, откинувшись на спинку. Взгляд его ленив, но внимателен — он уже изучает помещение, как бы между делом: стеклянная панель в стене, лёгкий шум скрытых устройств слежения, ровное дыхание системы климат-контроля. Всё вокруг слишком «правильное» — значит, за каждым углом есть что-то неправильное.              Агент Ави, уходя, всё же оборачивается — бросает короткий, но красноречивый взгляд, полный раздражения и настороженности. Джон улыбается в ответ, чересчур широко, показывая зубы. Дверь за Ави закрывается с мягким щелчком, оставляя в воздухе остаточный запах парфюма и электричества.              — Ты знаешь, — лениво тянет Джон, переводя взгляд на Калеба — в прошлый раз у вас тут хотя бы кофе был. А теперь ни кофе, ни печенья. Империя совсем бедствует?              — Считай, это диета для твоего эго, — сухо отвечает Калеб, не поднимая взгляда от бумаг.              — О, тогда мне придётся сильно похудеть, — Джон усмехается, скрестив руки. — Хотя... сомневаюсь, что вы меня надолго задержите.              Он слегка шевелит запястьями, и на долю секунды по металлу проходит тихий электрический треск. Калеб поднимает глаза, и напряжение между ними сгущается.              — Джон, — произносит он ровно, — я бы советовал тебе не испытывать систему на прочность.              — Испытывать — моя профессия, — Джон щурится, — А вы, похоже, всё ещё боитесь своих же игрушек.              Калеб медленно откладывает бумаги в сторону.              — Мы боимся не игрушек, — говорит он тихо, складывая руки перед собой на столе, — а тех, кто не понимает, что эти игрушки могут их убить.              Джон хмыкает и поднимает руки, скованные элекромагнитными наручниками, показательно расставив пальцы и изображая некий «танец ладошек».              — Серьёзно? Вы и правда думаете, что такие штуки меня удержат? — цыкнув, Джон с шумом роняет руки на стол обратно, брякнув наручниками о столешницу, — Детский сад. Вы так наивны и глупы.              — Это ради безопасности.              — Ой, не смешите, — Джон откидывается на спинку, закинув ногу на ногу и балансируя на задних ножках, — вы же знаете, что я тут никому не причиню вреда.              — Не нашей безопасности, — Калеб выравнивает бумаги, стуча ими о стол, — а твоей.              Джон замирает, приподняв бровь. Калеб встаёт и смотрит на него сверху вниз, усмехаясь:              — Джон Дейви Харрис, — на втором имени Калеб словно смеётся. — Поверь мне, для тебя самого будет куда безопаснее быть в этих прекрасных браслетиках. Потому что, — Калеб приближается к нему и наступает на дугу стула, ставя его ровно. Джона кидает по инерции вперёд, и он смотрит на Калеба снизу вверх, поверх очков. Калеб видит в глазах презрение и отвращение, и это смешит ещё больше, — всё Сияние готово порвать за Дейва, и не дай Свет ты что-то выкинешь. Тебя просто уничтожат на месте, не посмотрят, что ты — гений, миллиардер, филантроп и куча всего. Здесь ты — подсудимый, беглец, по иронии судьбы — брат Комиссара, лидера Революции. И твоё имя здесь не имеет веса.              Калеб отходит к своему месту. Садится, открывает первую папку.              — По показаниям агента Ави, тебя нашли недалеко от Иллии. Что ты там делал?              Джон со стуком брякает наручники на стол и заламывает руки театральным жестом:              — О, трагедия! Великий Генеральный секретарь снизошёл до того, чтобы спросить бедного беглеца, чем он занимался! Может, ещё поинтересуешься, какие у меня хобби? У меня неплохая такая коллекция носков.              Калеб откидывается на спинку кресла, говоря ровным, почти безэмоциональным голосом:              — Я задал вопрос.              — И я ответил, — тряхнув волосами и убрав чёлку, Джон наклоняется вперёд и будто заговорщически шепчет. — Отдыхал. Скрывался. Работал. Иногда даже одновременно, представляешь? Многозадачность!              Внутренний дьяволёнок Джона довольно потирает ручки, видя, как Калеб очень долго выдыхает, массируя переносицу.              — Ты ведёшь себя несерьёзно.              На это Джон усмехается, вновь качнувшись на задних ножках:              — А ты ведёшь себя слишком серьёзно. Знаешь, обычно в этой комнате хотя бы кто-то получает удовольствие. Я стараюсь взять ответственность на себя.              Стук стула, ставшего на ножки. Идеальный баланс контроля ситуации, тяни-толкай с бывшим Главным секретарём Империи. Калеб резко подаётся вперёд:              — Ты решил паясничать до конца?              — Паясничать? — Джон морщит нос и театрально закатывает глаза. — Нет-нет-нет, милый мой. То, чем я занимаюсь, куда шире, чем какая-то банальная «клоунада», как ты подумал, но не озвучил. Так что запомните, господин генсек, — Джон наклоняется вперёд, облокачиваясь о локти и поправляя очки, — во-первых, я никогда не вру. Во-вторых, вам врать не имеет смысла. Глаза павлина и так всё рассказали бы вам.              Перелистнув несколько листов, Калеб достаёт из стопки следующую папку. Джон не удерживается от цыканья, закидывая ногу на ногу:              — Ах, снова бумажки. Вы ведь там целую библиотеку на меня собрали, да? Приятно осознавать, что я — самый читаемый автор Империи, в особенности верхушкой правительства.              Калеб не реагирует на словесную шпильку, только смотрит в документ.              — Согласно донесению, ты контактировал с фигурантом под именем «Междумирец».              Джон на секунду замирает, но тут же улыбается шире, чем нужно.              — Контактировал? Как звучит-то! Сразу будто запрещённая романтика. Может, вам ещё свидетели из числа соседей нужны, которые подтвердят, что мы якобы «ходили под ручку»?              — Не отвлекайся, — Калеб поднимает взгляд на воздушные кавычки Джона. — Когда и где ты его видел в последний раз?              — Ох, — Джон театрально закидывает голову, меняя ноги и вздёргивая штанину, — так вот в чём допрос. Я уж думал, вам всё-таки хочется обсудить мою коллекцию носков. Но ладно. Последний раз — давно. Очень. Достаточно, чтобы я перестал считать дни.              Джон отгоняет мысли о Саше. О том, как она, смеясь, расставляла точки-родинки на чертежах, как таскала ещё ребёнком его любимое печенье с шоколадом с кухни и как ловко управлялась с ножами и иглами.              Во всех смыслах.              Калеб сжимает пальцы в замок, голос ровный, спокойный, как и подобает руководству:              — Империя считает его предателем. Его имя фигурирует во множестве отчётов. И все нити ведут к тебе.              Джон медленно подаётся вперёд, склонив голову набок, будто рассматривает Калеба через стекло микроскопа:              — Кстати, у вас в отчётах прекрасная формулировка: «всё произошло случайно, как и планировалось». До сих пор смех разбирает, когда читаю. Настоящее произведение искусства.              — Я не шучу, Харрис, хватит выкаблучиваться и врать, — Калеб слегка повышает голос.              — А я не вру, — Джон откидывается на спинку, снова балансируя на ножках стула. — Я никогда не вру, просто не обязан рассказывать всё. Задавай точные вопросы, генсек. Может, даже получишь точные ответы.              Калеб отодвигает папки, прищурившись:              — Тогда просто ответь. Ты знаешь, где он сейчас?              Джон перестаёт качаться, на мгновение смотрит прямо в глаза Калебу, его улыбка становится тоньше, но не исчезает:              — Если бы знал, думаешь, сидел бы здесь перед тобой?              — ...что ж, это было очевидно.              Ещё одна папка перемещается в сторону. Джон напевает себе под нос, пока Калеб что-то записывает в бланках, чопорно-прямой, в идеально выглаженном костюме и причёской без единой выбившейся прядки. Джон также мимолётно осматривает его лицевые импланты, включая диагностику в правом глазу. Правда, тут же слышится тонкий предупреждающий писк, из-за чего Джон кривится. Калеб быстро смотрит на его лицо и ухмыляется:              — Даже не думай. У меня стоит защита против таких умников, что думают залезть под кожу через технику.              Джон обиженно цыкает и ставит локти на стол, укладываясь поверх рук. К нему с шорохом пододвигается папка, истрёпанная по краям. Мычанием Джон спрашивает, мол, что это. Калеб берёт следующий бланк:              — Почитай пока. Я дозаполню отчёты по части допроса и продолжу. Ибо с тобой обычный протокол соблюсти, ммм... проблематично.              На папке несколько штампов. «Копия верна», «Для внутреннего использования», «Секретно».              Джон смотрит на дату дела и открывает, вчитываясь в сухие слова отчёта.              Да уж, читать о собственной «смерти» достаточно интересно, даже с точки зрения банальной «жвачки для мозгов». Устроившись насколько возможно удобно, Джон перекидывает страницы, а взгляд сам цепляет две фразы, которые вызывают нервные смешки.              «Всё произошло случайно, как и планировалось» — как же верные ищейки Империи рады тому, что их планы по удержании людей в страхе сбывались...              «Отчёт о посторонних жертвах утерян» — мать Джона стоит в статусе «мертва», а вот их имён в списках нет. Они просто не пошли в учёт. Как, оказалось, и отец.              Джон хмыкает, дочитывая отчёт и видя размашисто-чёткую подпись Войда. «Мило», — думает Джон, возвращая папку.              — Забавно, что вы храните дела почти четырнадцатилетней давности.              Калеб кивает и, не глядя, пододвигает документы к себе.              — Они все относятся к делу Междумирца, так что ещё срок давности не прошёл. Но мы продолжим, — он выпрямляется и берёт отличающуюся папку. На ней сверху видны синие треугольники. Джон узнаёт их — подобный рисунок фигурировал в тех бумажках, что в него кинул агент Ави в баре, когда поймал. — Давай поговорим о твоей семье.              Джон не сразу отвечает. Лёгкий стук наручников о стол заполняет паузу. Он поднимает взгляд поверх очков, а потом медленно, слишком нарочито, поднимает руки, хлопая.              — О, вот это поворот, — он тихо смеётся, прикрыв лицо ладонями в белых перчатках. — Знаете, господин генеральный секретарь, если бы кто-то написал пьесу о нашей семейке, критики бы её разорвали: отец-фанатик, мать, жаждущая свободы, и разлучённые в почти десять лет близнецы. Слишком неправдоподобно.              Джон опускает руки, глядя прямо на Калеба.              — Долгие годы я верил, что братец сгнил где-то там, в вашей чудесной Империи. И что ж? А он, оказывается, жив-здоров и даже успел обзавестись титулом. Великолепно, — театрально прижав руку к груди, Джон наклоняется и почти шёпотом добавляет, — Удивлён? Да, разумеется. Рад? Ха! Это было бы слишком просто.              Джон откидывается обратно, сцепляя пальцы на груди. В голосе появляется сарказм, будто он сам себя поддевает:              — Скажем так, я уже успел научиться жить без него. И не так уж плохо, замечу. В моём мире не было места для «брата-комиссара» или ещё какого звания, которое вы и треклятые СКГшники на него навесили. Так зачем сейчас изображать семью?              Он замолкает. Несколько секунд Джон разглядывает собственное отражение в блестящей поверхности стола, затем резко усмехается:              — Господин Генеральный секретарь, не обольщайтесь. Эта новость для меня — всего лишь новая переменная в уравнении. Возможно, интересная, возможно, полезная, но уж точно не сентиментальная. Но, признаюсь, — его голос ленивый, тянущий, — чертовски любопытно, каким он стал. Вы же понимаете, любопытство — мой личный наркотик. Я бы и в клетке на цепи не удержался, если бы рядом поставили загадку.              Его голос вдруг обрывается, и он снова смотрит прямо на Калеба. Теперь взгляд холоден, отстранён:              — Только не стройте иллюзий. Любопытство не равно привязанность.              «Мне хватает призраков прошлого. Добавился ещё один — что ж, уравнение стало сложнее. Но мне и так всегда нравились головоломки», — подытоживает мысленно, остальным этого знать ни к чему.              И с этим Джон откидывается обратно, как будто разговор о брате был не более важен, чем прогноз погоды.              Калеб листает папку дальше, переставляя страницы с сухим шелестом.              — Хорошо. Тогда перейдём к другому. — Он выпрямляется, и в голосе появляется жёсткая нота. — По данным, которые у нас есть, ты оказался на изолированном объекте. Остров. Закрытая территория.              Джон на миг отводит взгляд, будто любуется лампой под потолком, и цокает языком:              — Ах да... «Вселенские каникулы». Полная инфраструктура, красивая иллюзия спокойствия и обеспеченности, практически полное отсутствие выхода в море и приятная компания надзирателей-уборщиков. Путёвка мечты, чего уж там.              Калеб не улыбается.              — Ты там был не туристом. По свидетельствам, объект был создан для содержания особых категорий. И ты оказался среди них. Как?              Джон щёлкает пальцами, иронично качая головой:              — Всё как всегда. Меня очень любят приглашать на закрытые мероприятия. Прямо красная дорожка — и в изоляцию. Скажем так, я не выбирал билеты.              — Ты не отвечаешь, — резко обрывает Калеб. — Тебя доставили туда силой? Или ты сам согласился?              Джон поправляет очки, опираясь локтями на стол.              — Хм... забавный вопрос. А разве у птицы спрашивают согласие, когда закрывают клетку? — его улыбка становится тоньше. — Я там оказался так же, как все остальные. По чьей-то воле. Точно не по своей.              Калеб вчитывается в строки перед собой, затем поднимает глаза.              — В досье указано: «субъект активно контактировал с другими заключёнными, создавал социальные связи». Это правда?              Джон тихо смеётся, прикрывая рот рукой.              — «Активно контактировал»... Звучит так, будто я был душой вечеринки. Ну да, я говорил с людьми. А что мне оставалось? В одиночестве даже самые крепкие умы начинают крошиться.              — И при этом ты выжил, — холодно констатирует Калеб.              Джон на секунду опускает глаза, потом резко вскидывает голову, улыбка снова на месте:              — Ну, это ж я. Джон Дейви Харрис. Гений, миллиардер, филантроп, как там вы любите в отчётах писать? Думаешь, такие тонут в болоте?              Калеб слегка прищуривается.              — Мне интереснее не то, как ты выжил, а с кем. На острове упоминаются иные фигуранты. Ты назовёшь имена?              Джон, театрально вскинув бровь, отвечает лениво:              — Хм... А вот это уже слишком прямой вопрос. Я говорил: я не вру, но и не обязан рассказывать всё.              Он качается на стуле и, не отводя взгляда, добавляет:              — Так что, если вам нужны имена — ищите сами.              Калеб достаёт последнюю бумажку              — Ладно, другой важный вопрос. Как тебе удалось вырваться с острова?              Джон хмыкает и кивает.              — А вот это, господин генсек, правильный вопрос. И ответ очень прост.              Джон улыбается и поднимает скованные руки вверх, щёлкая пальцами. По наручникам с треском пробегает зелёная искра, и в то же время он оказывается свободен. Калеб кладёт руку на бедро, сжимая рукоять табельного пистолета. Но Джон всего лишь встаёт на руки, щёлкая каблуками в воздухе:              — Просто потому, что из моей «башни из слоновой кости» было, как и в любом доме, запланировано всего три выхода. Первый — чёрный вход, одноразовый, который я использовал. Он закрылся сразу за спиной. Второй — форточка. Туда и обратно, на короткий промежуток, через который я и пернатый попали на остров. Но мы не смогли из-за состояния красотки оперативно и безопасно забрать его. Ну и третий вход — он же и выход, официальный. И, с учётом того, что у симпампусика есть мозги, он сможет найти ключ и открыть запертую дверь.